Появление ряда крупных отечественных и зарубежных работ, посвященных различным проблемам истории рабочих промышленности дореволюционной России и СССР¹ , свидетельствует о возрождении интереса исследователей к еще недавно наиболее популярной, в силу идеологических приоритетов, тематике исследований. Требуют переосмысления накопленные данные по рабочей истории; необходимо отделить подлинно научные знания от идеализированных, не подтвержденных временем, представлений о пролетариате. Совпадают по смыслу высказывания А. М. Панкратовой, сделанные еще в 1920-е годы, о слабой разработанности социологического типа русского рабочего класса и его отдельных отрядов² , и К. И. Веришко и О. И. Горелова - в первом десятилетии XXI в., о начальном этапе изучения взаимоотношения различных отрядов рабочего класса³ . Такая ситуация во многом обусловлена жестким идеологическим давлением в 1930-е - первую половину 1980-х годов⁴ .

Следы догматических подходов к оценкам социальной природы российского рабочего класса заметны и в литературе последних лет. Сохраняются, например, идеологически обусловленные завышенные представления о соответствии дореволюционного рабочего класса Урала критериям рабочих индустриального общества⁵ .

Все еще требует уяснения ряд основополагающих вопросов. Что собой представлял рабочий класс России в первые десятилетия XX в. - миф, слой маргиналов, либо конкретно-историческое образование, представленное потомственными, квалифицированными, революционно настроенными рабочими?⁶ Имелся ли в России начала XX в. пролетариат, не уступающий западноевропейскому по уровню квалификации, удельному весу постоянных, кадровых рабочих, степени организации, другим характеристикам? Важное частное направление дискуссии связано с уральской проблематикой; оно обязывает особо ставить вопрос о рабочих Урала: были ли они близки по своему социальному составу к российскому рабочему классу или являлись, по основным характеристикам, неким исключением?

Первая Всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. ясно показала социальную структуру промышленных рабочих (даже с учетом того, что в ее данных в ряде случаев не разделены категории рабочих и прислуги - факт характерный для добуржуазного общества). Внимание исследователей,

Фельдман Михаил Аркадьевич - доктор исторических наук, профессор Уральской академии государственной службы.

стр. 20

пользовавшихся материалами переписи, мало привлекал такой важный критерий, как соотношение местных (именовавшихся в материалах переписи "выходцами из той же губернии") и пришлых рабочих ("работников из других губерний"). Значимость его обусловлена тем, что в роли "пришлых" выступали прежде всего выходцы из полуфеодальной деревни, очутившиеся в новой для них производственной и бытовой среде. На Урале из 516052 человек, отнесенных переписью 1897 г. к категории "рабочие и прислуга", 421174 человек, или 81,6% от общего числа, являлись местными жителями. При этом в промышленно наиболее развитых областях показатель местных жителей среди рабочих составлял: в Уфимской губернии - 80,4%, в Пермской - 83,8%, в Вятской он возрастал до 92,3%. Состав рабочих основного производства формировался в основном из жителей местных заводских поселков. Только в преимущественно аграрной Оренбургской губернии, где промышленность была представлена большей частью горнодобывающими предприятиями, с низкой механизацией труда и сезонным характером работ, показатель удельного веса местных жителей среди рабочих сокращался до 63,5%. Для Европейской России показатель местных жителей среди рабочих и прислуги составлял 73%⁷ . Таким образом, преобладание местных рабочих над пришлыми представляло общую черту состава российского пролетариата к концу XIX века.

Принципиально иная картина прослеживалась в Петербурге и новых индустриальных центрах. В столице в 1897 г. 16,7% рабочих и прислуги являлись местными жителями, уроженцами Петербургской губернии. Остальные 83,3% рабочих и прислуги относились к уроженцам других губерний, то есть пришлым⁸ . Как видно, подавляющая часть пролетариев Петербурга к концу XIX в. была столичными рабочими в первом поколении. Большинство населения города родилось вне Петербурга. По городской переписи 1900 г., среди всех жителей столицы старше 15 лет петербуржцев по рождению оказалось 19,3%. В составе же рабочих доля пришлого населения была еще выше. На 1902 г. в петербургской промышленности пришлых рабочих насчитывалось 90% (в число пришлых не попали или попали частично выходцы из Петербургской губернии)⁹ . Это и понятно: в Петербурге и губернии треть всех предприятий, существовавших к 1902 г., возникла в 1891 - 1900 годах. Эта же группа предприятий отличалась стремительным ростом производственных мощностей в последнем десятилетии XIX века¹⁰ .

Статистические сведения, приведенные в трудах А. В. Погожева, С. Н. Прокоповича, А. Свавицкого и В. Шера, П. П. Маслова, широко использовались в советской историографии, хотя меньшевистская и либеральная литература подвергалась жесточайшей критике. Одно из наиболее глубоких советских исследований - статья Л. М. Иванова "Преемственность фабрично-заводского труда и формирование пролетариата в России". Используя статистику Маслова, Иванов привел результаты уже упомянутой переписи Петербурга 1900 г., когда при опросе 2600 рабочих лишь 18% из них назвали себя потомственными. 82% рабочих столицы являлись рабочими в первом поколении, и большинство из них имело надел и посылало деньги в деревню. Иванов обратил внимание на то, что, во-первых, рабочих, проживших в столице дольше 10 лет, было на ряде предприятий много больше, чем потомственных, а работниц - 48%.

Во-вторых, он констатировал, что посылка денег в деревню была связана с уплатой податей, а не поддержанием хозяйства. Указание на наличие среди рабочих крупнейшего завода столицы, Путиловского, только 25,2% проживших в городе более 10 лет, подтверждало отмеченное явление. Однако уплата податей представляла собой как раз одну из форм поддержания деревенского хозяйства. Иванов разделял вывод Панкратовой о том, что более половины всех рабочих России к началу XX в. составляли рабочие переходного типа, "рабочие с наделом". Они уже не занимались земледелием, но не перестали владеть надельными земельными участками, стремясь из последних сил поддержать свое падающее хозяйство. Расхождение между Панкра-

стр. 21

товой и Ивановым сводилось в данном случае к определению величины части зарплаты, высылаемой рабочими своим семьям в деревне. По мнению Панкратовой, речь могла идти о половине заработка, тогда как Иванов называл 10 - 18%¹¹ .

В ряде отраслей доля рабочих, родившихся в столице, не превышала десятой части. По материалам опроса членов союза металлистов в 1908 г. выяснилось, что из 5164 опрошенных столичных металлистов только 308 (4,9%!) родились в Петербурге. Невелика была и категория кадровых рабочих: 38,7% металлистов работали на одном и том же месте свыше 5 лет, а 12,9% - свыше 10 лет¹² . Последние показатели, даже с учетом того, что часть кадровых рабочих покинула свои предприятия в годы кризиса, представляют особый интерес, поскольку в литературе советского периода утвердилось мнение В. И. Ленина о том, что "металлисты являются наилучше оплачиваемыми, наиболее сознательными, наиболее культурными пролетариями"¹³ . Приведенные данные показывают: существование массива кадровых рабочих-металлистов в столице столь же бесспорно, сколько и утверждение об их немногочисленности.

Только ли в столице? Численность рабочих-металлистов в России была невелика: например, в 1908 г. - примерно 500 тыс. человек. Наибольшее число металлистов в России находилось в Пермской губернии - 73641 рабочий, или почти столько же, сколько в Петербургской и Московской губерниях¹⁴ . Правда, итоговая статистика во многих случаях вводит в заблуждение, присоединяя к составу заводских рабочих Урала категорию вспомогательных, в том числе сезонников, занятых на работах вне заводов. Это создавало преувеличенное представление о степени концентрации и развитии пролетариата¹⁵ .

Отметив немногочисленность рабочих-металлистов, обратимся к оценкам другого, крупнейшего отряда промышленных рабочих России - текстильщиков. И в этом случае у Ленина находим категоричную итоговую характеристику: "Текстильные рабочие, количество которых в России в 1905 г. более чем в два с половиной раза превышало количество металлистов, представляют самую отсталую, хуже всех других оплачиваемую массу, которая часто еще не порвала окончательно своей связи со своей крестьянской родней в деревне"¹⁶ . Здесь констатируется переходный характер крупнейшего по численности отраслевого рабочего класса России, сохранившего связи с деревней.

На примечательный факт, близость удельного веса пришлых в 1902 г. в двух столицах (Питере и Москве) - 90 и 90,5% - обратила внимание Н. А. Иванова. Даже с учетом того, что часть пришлых составляли выходцы из городов и рабочих поселков, приходится признать молодость, неустоявшийся состав и социальный облик значительной части пролетариата Петербурга и Москвы. Основываясь на материалах Погожева, Иванова указывает, что рабочие большинства губерний Центрального промышленного района (ЦПР) были преимущественно местными. Лишь Московская губерния давала высокий процент пришлых, - главным образом за счет Москвы (90,5%)¹⁷ .

54% рабочих ЦПР являлись местными жителями. Однако приведенные Ивановой данные об удельном весе пришлых по губерниям позволяют уточнить картину: в четырех из девяти губерний ЦПР (Московская, Владимирская, Ярославская и Рязанская) пришлые составляли от половины до двух третей всех промышленных рабочих. Между тем на долю этих четырех губерний приходилось 77% промышленных рабочих ЦПР¹⁸ .

Незначительностью кадра местных рабочих отличался пролетариат Юга России. По данным переписи 1897 г., среди металлистов Донбасса насчитывалось 20% потомственных рабочих, в химической промышленности - 12%, в угольной промышленности - 7%. Если для Урала, как и для большинства российских регионов, было характерно преобладание местных рабочих над пришлыми, то в немногих губерниях с наиболее быстрым промышленным ростом (прежде всего, обе столицы и Южный район) наблюдалась иная картина. С точки зрения формирования индустриального рабочего класса в оп-

стр. 22

ределенных центрах на огромных пространствах империи и, как следствие, локального характера индустриализации, наличие массива местных рабочих может рассматриваться как благоприятная предпосылка (впрочем, далеко не единственная) для формирования постоянных рабочих кадров.

Изменилась ли принципиально ситуация к 1914 году? Имеющиеся исследования позволяют проследить динамику процесса. В 1913 г. местные рабочие Юга (на примере Екатеринославской губернии) составляли 26% от всего состава пролетариата региона. Ситуация, таким образом, не претерпела принципиальных изменений: в отличие от большинства районов России, пришлые в Южном районе в 1913 г. составляли 74% всех рабочих. (Для сравнения можно привести Урал, где к 1914 г. удельный вес пришлых, удвоившись за 1897 - 1913 гг., тем не менее, не превышал 25 - 30%.) Немногим отличалось от Южного района положение дел в Баку. В 1913 г. местных рабочих и проживших свыше 10 лет в Баку насчитывалось 31,4%, а в Бакинском нефтепромышленном районе - 17,6%¹⁹ .

Городская перепись 1912 г. указала на наличие 10,1% фабрично-заводских рабочих, родившихся в Москве. Среди рабочих, занятых в металлообработке, этот показатель выше, но незначительно, 12,7%. Вместе с тем более трети московских пролетариев проживали в Москве дольше 10 лет²⁰ . Последний показатель, с учетом кризисных и депрессивных лет - периода, когда у пролетариев объективно снижались квалификация, навыки приспособления к городской жизни - более полно показывает долю потомственных рабочих в составе московского пролетариата.

Что же касается Петербурга, в 1910 г., согласно городской переписи, 68% всего населения столицы было пришлым. 53% лиц, отнесенных к крестьянскому сословию, и 75% лиц мещанского сословия или родились в столице, или проживали в ней более 10 лет. Сами по себе эти показатели указывают только на сословное происхождение петербуржцев. Приведенные факты дали основание Э. Э. Крузе говорить о том, что около 60% всех петербургских рабочих или родились в столице или проживали в ней более 10 лет и в основном порвали связь с землей. При этом только 50% одиноких рабочих и 33% семейных имели хозяйство и землю в деревне и отсылали туда деньги²¹ . Однако семейные рабочие составляли 40,4% от числа пролетариев столицы²² . Получается, что более 2/5 столичных рабочих на момент проведения городской переписи 1910 г. сохраняли связь с деревней. Вырисовывается проблема наличия в двухмиллионном Петербурге в 1910 г. 1,3 млн. выходцев из крестьянского сословия, из которых половина (654 тыс.) прибыла в столицу в первом десятилетии XX века²³ .

Видимо, более точное (хотя и заниженное в силу условий гражданской войны) представление о доле потомственных рабочих дают материалы профессиональной переписи 1918 г.: этот показатель в Петрограде составлял 18,3%, в Ивановско-Вознесенской губернии - 30%, в Ярославской - 33,4%, в Тульской - 38,4%. Более значительную роль потомственные рабочие играли в составе новых пополнений. В Петрограде среди пролетариев, пришедших на производство в 1909 - 1913 гг., потомственных рабочих было 21,2%, в более ранние годы - 15,5%²⁴ . Приведенные цифры позволяют сделать вывод о подлинном масштабе представительства вчерашних жителей деревни в составе российского рабочего класса.

Все это говорит о том, что за два десятилетия, прошедшие после переписи 1897 г., слой местных, потомственных рабочих в столицах и новых индустриальных центрах вырос, но не стал доминирующим. Это заключение, вытекающее из соотношения к концу XIX в. местных и пришлых рабочих в составе пролетариата большинства российских губерний, с одной стороны, и столиц, Баку и Юга России - с другой стороны, сохранилось и к 1914 году.

В литературе приведены данные, раскрывающие социальный облик пришлых рабочих в конце XIX - начале XX века. Ряды российского пролетариата в основном пополняли крестьяне. К крестьянам в начале XX в. по официальному сословному статусу принадлежала подавляющая часть рабочих

стр. 23

Петербурга (от 80% у металлистов до 92% у текстильщиков)²⁵ . С учетом приведенных данных профессиональной переписи 1918 г., примерно 4/5 рабочих столицы следует отнести к числу выходцев из крестьян. Аналогичная картина была и в новом индустриальном районе - Южном. Лишь 25% рабочих Юга России составляли выходцы из рабочих семей. Более 70% рабочих являлись вчерашними крестьянами²⁶ . В 1890-е годы в нефтяной промышленности Бакинского района до 75% всего состава рабочих происходили из крестьян-отходников²⁷ . Состав крестьянских пополнений характеризуют сведения по Центральному промышленному району, где из фабричных рабочих, относившихся к числу крестьян, которые ушли на заработки за пределы своей волости и пополнили собой состав пришлых, 70% являлись выходцами из безлошадных хозяйств²⁸ .

Преобладание выходцев из крестьян было характерно не только для рабочего населения наиболее быстро развивавшихся индустриальных районов, но и для пролетариата в целом. По данным переписи 1897 г. примерно 1/5 часть рабочих происходила из семей рабочих. Среди остальных 4/5 доминировали крестьянские пополнения²⁹ .

Сложность установления более точного показателя из-за сохранения сословного деления общества ощутили многие исследователи. Например, Иванов устанавливал долю потомственных рабочих (по несовпадающим массивам учета) в диапазоне от 1/5 до 2/5. Естественно, в советский период, предпочтением пользовались наибольшие цифры³⁰ . Для сравнения отметим, что в Германии, где промышленный переворот завершился в 1890-е годы, на 1907 г. из 8,5 млн. индустриальных рабочих выходцами из деревни являлись примерно 4 млн. человек, то есть около половины рабочего класса, причем 2,25 млн. из вчерашних крестьян перебрались в города³¹ .

Произошли ли принципиальные изменения в этой области к 1914 году? Для положительного ответа на этот вопрос дала материал выборочная профессиональная перепись 1929 года. В результате исследователи обосновывали вывод о сокращении доли крестьянских пополнений и росте удельного веса детей рабочих³² . Но этот процесс имел некоторые особенности. Среди пришедших на производство до 1905 г. рабочих-металлистов Петербурга, Украины, рабочих, занятых в хлопчатобумажной и текстильной, каменноугольной и нефтяной отраслях промышленности преобладали крестьяне. Примером может служить пролетариат обеих столиц. Согласно данным переписи 1929 г., в Петербурге, до 1905 г. включительно, рабочие кадры металлистов комплектовались на 57% из жителей деревни; в Москве, в хлопчатобумажной промышленности, - на 61%. Только молодое поколение пролетариев, приступившее к промышленному труду в 1906 - 1913 гг., отличалось преобладанием потомственных рабочих³³ . В массе это были дети рабочих, ставшие горожанами в первом поколении. Они выросли в казармах и каморках; вся неустроенность быта, тяжесть привыкания к городской жизни старшего поколения сказались на формировании психологии молодых рабочих. В данном отношении исключением выглядит Урал, где в металлургической и металлообрабатывающей промышленности более 4/5 рабочих до 1905 г. и примерно 4/5 в 1906 - 1917 гг. относились к категории потомственных рабочих³⁴ .

Таким образом, и к 1914 г. потомственных рабочих в составе российского пролетариата насчитывалось существенно меньше половины. С учетом результатов переписи 1897 г. и постоянного притока новых крестьянских пополнений, трудно согласиться с предположением Иванова о пятидесятипроцентном пополнении рабочих крупной промышленности накануне первой мировой войны выходцами из пролетарских семей. Аргументация его построена на использовании результатов переписи 1929 - 1933 гг., а к ним приходится относиться осторожно, что подчеркивал и сам Иванов. Он видел, что более или менее точная статистика состава рабочего класса отсутствует³⁵ . Требуется объединение региональных исследований для того, чтобы дать исчерпывающий ответ на этот вопрос.

стр. 24

Важную роль в социальной идентификации российских рабочих играл показатель связи с землей, точнее, с деревней. Советская историография неизменно указывала на постоянное ослабление связи рабочих с землей. Действительно, судя по материалам переписи 1918 г., относящимся к 31 губернии Европейской части России, землей владели 31,3% рабочих³⁶ . Памятуя о приведенном выше выводе Панкратовой - более половины всех рабочих к началу XX в. составляли рабочие переходного типа, "рабочие с наделом" - можно думать о происшедших решительных переменах в этой области. Но нужен ряд оговорок. Во-первых, перепись 1918 г. не охватила три из четырех губерний Урала, Украину, ряд других регионов, где связь рабочих с землей была наиболее существенна.

Во-вторых, на результатах переписи отразилось влияние гражданской войны. Об этом можно судить, например, по Вятской губернии: сравнительно низкий процент рабочих, владевших землей, объясняется участием тысяч рабочих казенных заводов в Ижевско-Боткинском восстании и последующим их уходом с белой армией, а также сокрытием сведений от властей³⁷ . Разрыв (видимо, максимальный) данных переписи 1918 г. с результатами довоенных обследований прослеживается по Ижевскому заводу. Согласно переписи 1918 г., там только 19,2% рабочих были связаны с землей. Между тем, по данным губернского обследования, к 1914 г. почти 80% ижевских рабочих владели надельными землями. Величина земельного надела (включая и площадь угодий) колебалась от 3,8 до 6 дес. на двор³⁸ . Как видно, картина представляется диаметрально противоположной.

В-третьих, рассматриваемый период не характеризовался односторонним процессом ослабления связи рабочих с землей. Следует не только помнить о значительном росте земельных владений у рабочих Урала в 1893 - 1917 гг.³⁹ , но и учитывать закономерность этого процесса в специфической экономике региона, в аграрно-индустриальной стране с преобладанием аграрного строя, саму роль земельного участка на обширных малоплодородных пространствах с суровым климатом. Сохранение участка земли, связей с деревней позволяло рабочим - вчерашним крестьянам - создавать систему общественных связей, которая уравновешивала их поведение, поскольку у новых рабочих было меньше мотивов взять на себя риск забастовок, чем у тех, чье будущее было связано только с городом⁴⁰ . Это наблюдение верно и для местных, потомственных рабочих.

Можно определить параметры массива рабочих-владельцев земли. Одну крайность представлял Урал. На Урале в конце XIX в. 71,3% рабочих имели земельные участки (свыше 0,5 десятины). Вместе с тем, по оценке специалистов, надел, способный более или менее обеспечить существование хозяйства, должен был составлять как минимум 4 десятины. В 1897 г. надел более 4 десятин имели (в фактическом пользовании) 13% бывших горнозаводских мастеровых и 22% бывших сельских работников. К 1917 г., несмотря на рост численности горнозаводского населения, дробление семей эти показатели практически не изменились⁴¹ .

Другую крайность представлял Петербург, с его высокоразвитой промышленностью, требовавшей постоянного состава занятых, где, по профессиональной переписи 1918 г., показатель рабочих, имевших земельные участки, не превышал 17,2%, а во всей Петербургской губернии - 16,9%⁴² . Сказанное выше позволяет сделать предположение о наибольшей типичности связи рабочих с землей в промышленно развитых Московской и Владимирской губерниях, где почти две пятых рабочих имели в 1918 г. землю⁴³ , для всей России. Основанием для такого вывода является то, что, как уже отмечалось, профессиональная перепись 1918 г. не учитывала данных по тем регионам, где этот показатель был существенно выше. Это согласуется с данными Ивановой, которая считает, что среди рабочих крупной промышленности связь с землей имели к 1917 г. от 20 до 45%⁴⁴ , но более обоснованным представляется верхний рубеж указанного диапазона.

стр. 25

Разрыв связей с деревней давал не только положительные последствия: путь от крестьянина к индустриальному рабочему был долгим, а в силу разрыва с таким носителем традиций, как крестьянская община, нередко это был путь утраты многих человеческих достоинств⁴⁵ . Связи промышленных рабочих с деревней охватывали не только экономическую сферу: и после утраты земельного надела сохранялись родственные, земляческие и иные отношения с бывшими односельчанами. Данные переписи 1918 г. позволили А. К. Соколову сделать вывод, идущий вразрез с прежней историографией: связь с землей существенно не влияла на социальный облик промышленного пролетариата⁴⁶ . Как представляется, это обусловлено как раз тем, что связь с землей была характерна для большинства рабочих, являвшихся выходцами из деревни и либо сохранивших за собой земельные наделы, либо оказывавших поддержку своим семьям в деревне.

Преобладание крестьянских пополнений, сложность приобщения к индустриальному труду, неустроенный быт вызывали высокую текучесть рабочей силы. Типичен пример пролетариата Юга России. Сезонные изменения состава рабочих составляли до 20% на шахтах и 12% на металлургических заводах. В силу этого доля работавших на одном предприятии более 10 лет в Екатеринославской губернии в 1913 г. не превышала 8,3% всех рабочих; более 5 лет - 21,6%. Категория кадровых рабочих с общим стажем работы на разных предприятиях более 5 лет была более значительной - примерно 50%, а более 10 лет - около 30%⁴⁷ . Еще большие сезонные колебания и их причины (недостаточный заработок заставлял подстраховываться земледелием на месте постоянного жительства) указаны в докладной записке Горного департамента министру торговли и промышленности от 16 мая 1914 года: "С марта месяца замечается массовый уход с горнопромышленных предприятий Юга России на полевые работы, причем количество ушедших рабочих составляет от 25% до 40% от их общего числа"⁴⁸ .

Выявление связи рабочих с землей, масштаба их сезонных миграций не помешало Ю. И. Серому сделать обобщение: к 1914 г. на Юге был создан тип нового рабочего, соответствующего машинному производству. Эти рабочие быстрее, чем в России в целом и чем в Западной Европе, становились кадровыми⁴⁹ . Но сколь велик был массив таких, кадровых, рабочих? По мнению Серого, примерно 50% металлистов и 30 - 35% шахтеров. При этом автор оговаривается, что в силу высокой текучести кадров, состав и металлистов и горняков вплоть до начала первой мировой войны оставался довольно пестрым.

Иную точку зрения высказывал Ю. И. Кирьянов. В отличие от металлургических заводов угольная промышленность не располагала обширным штатом постоянных кадров. Автор ссылался на заявление министра торговли и промышленности В. Н. Шаховского (март 1915 г.) о том, что на Юге еще не образовался постоянный кадр горнорабочих и копи пользуются рабочими, приходящими на заработки и пока мало оседающими в угольных районах⁵⁰ . Крайне тяжелые условия труда предопределили высокую текучесть рабочих. Накануне войны (в 1913 г.) даже на отдельных металлургических заводах текучесть составляла 60% в год. Число шахтеров, непрерывно работающих на одном предприятии более года, в 1913 г. определялось в 15 - 20%. Основная масса рабочих приходила на шахты и рудники зимой, а летом уходила домой на полевые работы, причем смена состава рабочих нередко происходила несколько раз в год. Речь идет о крупнейшем отраслевом отряде рабочих Юга, на который приходилось более половины всех рабочих региона.

Но дело не только в шахтерах. В 1913 г. рабочих Юга с общим производственным стажем до 3 лет насчитывалось 32%, от 3 до 15 лет - 51%, более 15 лет - 17%. Получалось, что две трети рабочих работали в промышленности более трех лет. Однако подавляющее большинство их было вынуждено часто менять место работы. Стаж на одном предприятии в 1913 г. составлял: полгода - у 34% рабочих; до 2 лет - у 57%⁵¹ . Такие крупные, по сути, сезонные перемещения неблагоприятно влияли на рост квалификации и самосознания рабочих.

стр. 26

Проблему закрепления рабочих кадров дополнительно осложняли низкий уровень механизации труда и высокий уровень травматизма. К началу XX в. механизация в Южном районе (одном из наиболее развитых в промышленном отношении) коснулась не более 50% работ. Многие поддающиеся механизации работы выполнялись хотя и квалифицированными специалистами, но без машин. Труд, благодаря машинам, стал обобществленным только на самых ответственных участках⁵² . Рост энерговооруженности труда в угольной промышленности Донбасса в первые десятилетия XX в. почти не затронул основную массу шахтеров - подземных рабочих. Шахтер не являлся, как выражался Маркс, "машинным рабочим". Отсутствие машин в забое, ставка на мускульную силу и, как следствие, быстрый износ этой силы предполагали частую смену рабочих, они нуждались в частом отдыхе или перемене условий труда. Индустриализация не щадила рабочих, вне связи с конкретным политическим режимом. На предприятиях Южного района в результате несчастных случаев ежегодно страдало 35 - 40% всех рабочих. В 1908 г. получили травмы и обратились за помощью 40% шахтеров региона. В среднем рабочий Юга в течение года болел 33 дня. Дни болезни рабочего составляли 11% рабочего времени⁵³ . Воссозданная в трудах исследователей 1970-х годов объективная картина высокой текучести кадров, сезонности в ряде отраслей свидетельствовала, вопреки идеологической конъюнктуре, о незавершенности формирования индустриального рабочего класса перед революцией 1917 года.

Любопытна картина межрегиональных перемещений рабочих. На Урале половина пришлых рабочих была представлена уроженцами уральских же губерний (в том числе 63% уроженцев уральских губерний в Пермской губернии)⁵⁴ . Для Петербурга была характерна разнородность источников пополнения рабочих кадров: наряду с соседними Новгородской, Псковской и Тверской губерниями в нем участвовали и такие дальние аграрные губернии, как Рязанская, Ярославская, и другие. С учетом незначительного развития промышленности в названных губерниях это говорит о преимущественно крестьянском пополнении столичного пролетариата.

Проблемы, стоявшие перед пришлыми рабочими, заметно различались в разных местах. Отмеченные особенности российских, уральских и столичных рабочих не могли не отразиться на семейном положении пролетариев. В конце XIX в. из 241514 рабочих-мужчин Петербурга 200076 (82,3%) жили одиноко и вне семьи. Аналогичная картина была и у работниц (одиноких, вне семьи - 34399 из 41412, то есть 85,8%)⁵⁵ . В столицу пришла масса новых рабочих, оставивших семьи на родине, и поэтому процент семейных рабочих, живших в своих семьях, среди текстильщиков составлял 8%, среди металлистов - около 10%. Ситуация в столице была довольно типичной для всей России, где, по данным переписи 1897 г., из общего числа фабрично-заводских рабочих, состоявших в браке, 79% не жили в своих семьях⁵⁶ .

Принципиально иной была картина на Урале. В Пермской губернии доля рабочих, живших одиноко и вне семьи, составляла менее трети всех промышленных рабочих. Еще меньше, примерно четверть, - в остальных губерниях края⁵⁷ . Между тем проживание рабочего вне семьи во многом формировало круг интересов, линию поведения, отношение к окружающим, определяло меньшую психологическую устойчивость, большую склонность к радикальным действиям.

Материалы переписи 1918 г. показывают резкую перемену: в 1918 г. 70,6% рабочих жили вместе с семьями⁵⁸ . Однако и обстоятельства изменились: за годы первой мировой войны и первые месяцы гражданской войны часть рабочих призвали в армию, другая часть перебралась в деревню, что не могло не сказаться на результатах переписи.

В определенной степени новым рабочим - выходцам их деревни - было легче приспособиться к работе на фабрике или заводе, если индустриальное производство располагалось в поселке или в сельской местности. В начале XX в. только 34,4% рабочих обрабатывающей промышленности и 7,9%

стр. 27

горной индустрии были заняты на предприятиях, размещенных в городах⁵⁹ . Остальные три четверти фабрично-заводского пролетариата жили в городах со сравнительно слабо развитой промышленностью, в заводских поселках и фабричных селах, что особенно было характерно для ЦПР, но еще больше - для Урала, где 90% промышленных рабочих сосредоточивалось на предприятиях, размещенных вне городов (данные 1902 года)⁶⁰ .

Принципиальным исключением являлась Петербургская губерния, где 84% рабочих трудились в городах, прежде всего в Петербурге⁶¹ . Такая ситуация, усугубленная концентрацией богатства и элементов европеизированной культуры в столице империи, обостряла процесс превращения пришлых рабочих в городских жителей, делала психологически более сложным приспособление к заводской жизни обездоленных, малограмотных и неграмотных людей. Пришлым рабочим, испытывавшим тяготы приспособления к фабричной обстановке и городской жизни, было сложно разорвать связи с деревней: от их заработка зависела судьба оставленных домочадцев. В этой связи вывод Ю. И. Кирьянова: менталитет, облик рабочих России в первые годы XX в. находились в стадии ломки старых и утверждения новых представлений⁶² - в наибольшей степени относится к пролетариату Питера.

Обратившись вновь к сравнению с Германией, отметим, что в этой стране в 1907 г. в крупных городах (более 100 тыс. человек) сосредоточивалась примерно четверть промышленного пролетариата. Половина же промышленных рабочих находилась в средних и мелких городах и поселениях городского типа (от 100 тыс. до 2 тыс. человек). Еще четверть промышленных рабочих проживала в сельских общинах, что отражало конкретное явление - недавно завершившийся промышленный переворот. При некотором внешнем сходстве размещения германского и российского пролетариата имеются и принципиальные различия: в 42 крупных городах Германии были сконцентрированы более 2 млн. рабочих, составлявших почти 2/5 самодеятельного городского населения, тогда как в 19 столь же крупных городах России число промышленных рабочих было примерно вчетверо меньшим⁶³ . Но отличия не только количественные.

Рост численности рабочих, соответствующих индустриальной эпохе, ограничивался невысоким уровнем подготовки рабочих кадров в России⁶⁴ . Между тем секрет успеха подготовки рабочих кадров в Германии был связан с тем, что к 1914 г. все дети в этой стране с 6 до 14 лет были обязаны обучаться в восьмилетних государственных общеобразовательных школах. В силу этого многочисленные низшие профессиональные школы в Германии были рассчитаны на молодых людей, уже окончивших курс восьмилетней школы. Естественно, профессиональные школы могли сосредоточиться на технических и специальных дисциплинах для конкретной отрасли. Черты обязательности были свойственны не только общеобразовательному обучению, но и системе профессиональной подготовки рабочей молодежи⁶⁵ . Это придавало качественное отличие наиболее подготовленной части российского рабочего класса от промышленных рабочих развитых стран Запада. Как известно, в 1897 г. почти половина, в 1918 г. - около двух пятых промышленных рабочих России оставались неграмотными. При этом грамотность потомственных промышленных рабочих (данные по Московской губернии за 1908 г.) в полтора раза превышала этот показатель остальных⁶⁶ . К 1914 г. в низших технических образовательных заведениях Урала обучалось не более 6 тыс. учеников, то есть соответственно 2% от численности рабочих крупной промышленности Урала. Немногим было лучше и положение в масштабах всей России⁶⁷ .

Подобные особенности формирования слоя кадровых рабочих в России не могут не учитываться. Советские авторы высказывались по этому вопросу с максимальной деликатностью: стремясь не оторваться от статистики и не забывать про идеологические каноны. В монографии Ивановой о рабочем классе России перед началом первой мировой войны отмечается, что кадровые рабочие (то есть имевшие стаж работы свыше пяти лет) составляли от 1/3 до 2/3

стр. 28

общего числа⁶⁸ . Соколов выделяет в рабочем классе две противоположные группы: наиболее развитую часть, состоявшую из квалифицированных рабочих крупных предприятий (примерно 1/3 всех рабочих), а также низшую группу - неквалифицированных, низко оплачиваемых, временных, сезонных рабочих (примерно 1/4 часть всех). Большинство промежуточного слоя пролетариев (то есть остальные примерно 2/5 пролетариата страны) составляли малоквалифицированные рабочие⁶⁹ .

С этими данными, основанными на переписи 1918 г., сопоставимы и результаты распределения рабочих фабрично-заводской промышленности в июне 1914 г. по уровню заработной платы. К началу первой мировой войны существовал узкий слой высокооплачиваемых и высококвалифицированных рабочих (1,1%); значительный слой рабочих средней квалификации (примерно 35%). Вот этот массив и может быть отнесен (с рядом оговорок, например, в зависимости от механизации производства) к разряду индустриальных рабочих. Почти две трети рабочих (63,9%) относились к категории малоквалифицированных и неквалифицированных, малооплачиваемых⁷⁰ .

В Германии (1907 г.) картина в этой области была практически противоположной: более 58% промышленных рабочих относились к разряду обученных⁷¹ . (О качественных различиях в технической подготовке рабочих в России и Германии говорилось выше.) Разделяя позицию Ивановой - о близости массивов кадровых, квалифицированных и потомственных рабочих⁷² , следовало бы вынести категорию малоквалифицированных и неквалифицированных пролетариев за рамки социума рабочих, соответствующих индустриальной эпохе.

Рабочий класс России, соответствовавший раннеиндустриальной модернизации в начале XX в., представлял собой не миф, а реально существующий социум. Но насколько верны утверждения части исследователей о том, что он не имел определенного социального облика и являлся незавершенным классовым образованием? что, в сущности, рабочие промышленности России еще не отделились от крестьян, составлявших основной источник пополнения кадров промышленности, и являлись носителями крестьянской психологии и отношения к труду? что только небольшие группы наиболее квалифицированных рабочих в России могут быть отнесены к пролетариату в подлинном смысле этого слова?⁷³

Действительно, незавершенность промышленного переворота в общероссийском масштабе не могла не сказаться на относительно слабом развитии капиталистических отношений, в том числе и на незавершенности формирования рабочего класса. Вместе с тем к 1914 г. очевидно наличие в России относительно обширного массива рабочих индустриальной эпохи. Более 36% от трехмиллионного промышленного рабочего класса России - то есть примерно 1,1 млн. человек - отнюдь не малая величина для любой европейской державы начала века. Отличительной чертой этой социальной группы является прежде всего квалификация, позволявшая выполнять нередко сложные технологические операции, а также получаемая ими относительно высокая плата; это были чаще всего местные потомственные рабочие, стремившиеся сохранять и передавать "по наследству", от отца к сыну, свои рабочие места.

Если судить по Уралу⁷⁴ , эта категория рабочих отличалась от остальных по одежде, домашней обстановке, бытовому поведению, имела более высокий образовательный уровень; сближалась по условиям быта и внешнему облику с низшими служащими; была более близка к горожанам. У этой категории рабочих преобладали реформистские настроения и прочные религиозные убеждения⁷⁵ . Такие и подобные черты формировались у них в течение длительного периода; у рабочих казенных горнозаводских округов на этой основе сложился ряд важнейших сословно-образующих признаков⁷⁶ .

Уральский материал не дает подтверждения выводу Эктона о поддержке радикальных течений рабочего движения со стороны "самых урбанизированных рабочих, имевших высочайший уровень квалификации, образования и зарплаты"⁷⁷ . Насколько подобные характеристики были типичны для квали-

стр. 29

фицированных, кадровых рабочих других регионов? Видимо, только дополнительные исследования истории региональных отрядов промышленных рабочих могут прояснить эту картину.

В ряде регионов российские рабочие индустриальной эпохи обладали характерными чертами. Например, квалифицированных уральских рабочих-металлистов, как правило, местных, то есть живших длительный срок в одном поселении, отличало владение значительными земельными участками, собственным жильем, и - в казенных горнозаводских округах - устоявшиеся гарантии социальной защиты. Личное хозяйство рабочих Урала позволяло не только выжить в условиях политических и социальных потрясений, но и сохранить определенные устои культуры, так как передавало традиции отношения к земле и природе. В этой связи важно услышать призыв М. ван дер Линдена к соединению рабочей истории с историей домашнего хозяйства⁷⁸ . Сам ван дер Линден рассматривает личное (домашнее) хозяйство как "изначально сложный, многофункциональный институт, пропитанный разноречивым множеством различных культурных принципов и значений", способный обеспечить значительную часть потребностей рабочих той мировой эпохи капитализма, с которой связаны "дни слишком часто наступавших тяжелых времен, в том числе периоды забастовок, безработицы, депрессии или инфляции"⁷⁹ .

Существовал в России и другой социальный слой - рабочие переходного этапа от мануфактурной к индустриальной эпохе, обладавший рядом общих признаков, основанных на низком уровне механизации производства и, как следствие, на преобладании тяжелого ручного труда; с пониженным уровнем социальной защиты. Среди рабочих этой категории меньшинство составляли местные, потомственные труженики, квалифицированные рабочие. Большинство - пришлые рабочие - обычно оказывалось в положении маргиналов. Знаменательно, что в советской историографии именно пришлые рабочие рассматривались как "чистые пролетарии", подлинные рабочие⁸⁰ . Многое в процессе изменения облика крестьянских пополнений, их приобщения к числу кадровых рабочих зависело от условий на конкретном заводе, исторических и природных факторов. Рабочие переходного этапа от мануфактурной к индустриальной эпохе отличались невысоким уровнем грамотности. Жизнь в поселках или на мало отличавшихся от поселков городских окраинах обусловливала более долгое и полное сохранение традиционных обычаев и обрядов; удерживались и навыки земледелия. Если у местных рабочих старших возрастов сохранялись традиционно-консервативные, патриархальные убеждения, то молодежь и пришлые рабочие нередко были настроены на радикальные методы решения проблем.

В ряде отраслей и регионов существовал и такой слой, как рабочие мануфактурной эпохи, представленный прежде всего рабочими добывающей промышленности. Формирование постоянных рабочих кадров на шахтах и рудниках не было завершено к 1914 году. На большинстве предприятий главными орудиями труда оставались кайло и лопата⁸¹ . Такие рабочие зачастую не имели собственного жилья, земельных наделов в месте проживания, получали заработную плату ниже прожиточного минимума. Неграмотность, близкая к поголовной, лишала этих рабочих возможности пользоваться даже фрагментарной социальной защитой, воспринимать ценности культуры индустриального общества. Фактически обширный социальный слой оказался на положении маргиналов. Рабочие мануфактурной эпохи отличались причудливым сочетанием крестьянских и поселковых элементов культуры, равнодушием к политической жизни. Сказывалось и преобладание рабочих, пришедших на недолгий срок (полгода, год) на заработки. Дополнительную сложность процессу формирования индустриальных кадров придавала раздельность процессов урбанизации и индустриализации в России до 1917 г. - за исключением столиц.

Глубокие правовые, социокультурные, имущественные различия имели долговременный характер, что позволяет говорить о наличии в рабочем клас-

стр. 30

се весьма различных социальных групп со своим жизненным укладом. Промышленные рабочие Урала (действительно относившиеся к разряду индустриальных рабочих) в ряде отношений (по относительной численности местных рабочих, проживанию вне города, связи с землей, проживанию вместе с семьей и т.п.) не являлись исключением в составе российского пролетариата. В большей степени исключением выступали питерские рабочие - чаще всего вчерашние крестьяне, втиснутые в великий и прекрасный, но чужой для пролетариев город. Что могли ощущать люди, жившие, как правило, без семьи, не имея своего жилья, огорода, палисадника? Им приходилось мириться с условиями чрезвычайной скученности в пролетарских районах Питера, где более трети рабочих снимали углы, жили по 4 - 5 человек в комнате, в домах нелепой постройки⁸² , повседневно наблюдая чужую благоустроенную жизнь обеспеченных горожан.

Наличие в северной столице многих передовых заводов и возможности для повышения производственной квалификации влияло на новых рабочих. В 1910 г. в Петербурге насчитывалось 36 средних и 180 низших профессионально-технических заведений. Это означало, что в столице средних профессионально-технических заведений насчитывалось втрое больше, чем на всем Урале, тогда как показатели низших профессионально-технических заведений были довольно близкими. В профессионально-технических заведениях на Урале в 1910 г. учились около 8 тыс. человек, тогда как в Петербурге - 20666, или в 2,5 раза больше. Почти каждый десятый учащийся системы профессионально-технических заведений Российской империи проходил подготовку в столице. Учебные заведения Урала получали 4,4% всех расходов по этой системе, тогда как аналогичные учебные заведения Петербурга - 12,3%. По разделу "Ремесленные школы и училища" Урал получил 7% всех средств, Петербург - 14,3%. Это означает, что при примерно равной численности промышленных рабочих, затраты на техническое образование рабочих в столице были вдвое больше, чем в крупном индустриальном районе. Расходы на ремесленные школы и училища составляли 353,7 тыс. на Урале, или 64 руб. на одного учащегося, при 96 руб. в Петербурге и 67,2 руб. по Российской империи в целом⁸³ . Устойчивость повышенной нормы расходов на профессиональную подготовку рабочих Петербурга создавала предпосылки для роста численности квалифицированных пролетариев в столице⁸⁴ .

Существовали тенденции и иного порядка. Советская историография обычно приглушала тот факт, что в годы первой мировой войны рабочие коллективы Петрограда захлестнуло своего рода нашествие крестьян. Только так можно расценить преобладание крестьян (50 - 75%) в составе новых пополнений⁸⁵ . Это истолковывалось как преобладание мелкобуржуазных представителей в составе новых пополнений рабочих коллективов в 1914 - 1917 годах. Попытки затушевать переходный, многоликий характер российского рабочего класса, придумывание социального облика, единого и характерного для всех социальных групп, составляющих пролетариат, не приводят к положительным результатам. В монографии Ю. Д. Коробкова, например, на одной и той же странице можно встретить, с одной стороны, утверждения о том, что характерными чертами трудовой этики уральских рабочих в конце XIX в. были уважение к труду и трудящимся, приоритет трудолюбия, неприятие лени, иждивенчества, паразитизма. С другой стороны, в их реальной трудовой практике автор обнаруживает массу примеров совсем другого рода. Недисциплинированность, низкий уровень трудовой квалификации, работа плохого качества, пьянство, воровство. Безосновательно утверждается, что "уральский рабочий в массе своей не имел желания заниматься земледелием, от которого он полностью отвык (!)"⁸⁶ .

Промышленный рабочий класс России находился еще на стадии формирования. По уровню квалификации и организованности ему было далеко до уровня рабочих развитых капиталистических стран. По своему положению и сознанию он больше походил на их предшественников - европейских пролетариев середины XIX в., сохранивших (на тот период) способность и стремле-

стр. 31

ние к непосредственному революционному действию⁸⁷ . Спецификой российского рабочего класса было преимущественно крестьянское происхождение пролетариев, социальная разнородность промышленных рабочих, проживание большинства рабочих вне городов и владение земельными участками.

В этом проявлялся не только факт затянувшегося промышленного переворота, но и специфика жизни (и выживания) самого российского общества и государства. Государство, демонстрируя многообразие возможностей приспособления и взаимодействия феодализма с капиталистическим хозяйством, реализовывало собственную модель индустриализации. Индустриализация на столь огромной территории деревенской, по существу, страны проводилась с аграрной составляющей: земельные участки стали для многих поколений горожан в XX в. формой приспособления к новой эпохе.

Тот природно-климатический фактор в истории России, о котором столь много писали С. М. Соловьев и В. О. Ключевский, наглядно проявился в роли земельных участков, личного хозяйства рабочих. Внутри класса, который рассматривался как обездоленный пролетариат, к 1914 г. возник относительно обширный слой рабочих-собственников, защищенный своеобразной системой социальной защиты.

В условиях индустриализации повышение заработной платы и улучшение условий труда, легализация профсоюзов, издание законов о страховании рабочих - в принципе все это обещало сблизить различные сословные и социальные группы пролетариев, формируя рабочий класс индустриального типа. Класс, готовый не к революциям, не к выполнению миссии последнего и величайшего субъекта на пути прогресса человечества⁸⁸ , а к реализации профессиональных функций и обязанностей, присущих рабочим индустриального типа в эпоху второй промышленной революции.

Однако вышло иначе: "местные" рабочие не смогли повести за собой "пришлых", нейтрализуя их радикально-пролетарские требования. Слой индустриальных рабочих оказался не только в количественном плане слабее городских маргиналов-пролетариев. Сказалась слабость профсоюзного движения, отсутствие длительного опыта легальной политической деятельности у потомственных, квалифицированных рабочих. Власть же не спешила с введением в действие уже принятых в 1912 г. частичных законов о страховании рабочих. К июлю 1914 г. правом на страхование могли воспользоваться 54% рабочих и служащих крупной промышленности; на 1 апреля 1916 г. - 62%. Для сравнения упомянем, что в Германии страхование распространялось на всех рабочих в промышленности (вплоть до мелкой кустарно-ремесленной), строительстве, транспорте, сельском хозяйстве, сфере обслуживания. Так же было в Англии (закон 1911 года)⁸⁹ . То, что до войны было просчетом тактическим, с лета 1914 г. превратилось в стратегический просчет. К краху государства в 1917 г. привели не только незавершенные к 1914 г. программы вооружений, но и затянувшаяся реализация законов о труде.

Примечания

Статья подготовлена при поддержке фонда РГНФ-Урал (04 - 01 - 83105 а-У).

1. См.: СОКОЛОВ А. К. Перспективы изучения рабочей истории в современной России. - Отечественная история, 2003, N 4 - 5.

2. ПАНКРАТОВА А. М. Рабочий класс России. Избр. труды. М. 1983, с. 142, 143.

3. Отечественная история, 2002, N 2, с. 123. Материалы "круглого стола".

4. См.: КИРЬЯНОВ Ю. И. Изучение классового сознания и облика рабочих России конца XIX - XX в. В кн.: Историк и время. М. 2000.

5. См. например: ГАВРИЛОВ Д. В. Диссидентская "теория многоукладное?": испытание временем на достоверность и жизнеспособность. В кн.: Урал индустриальный. Екатеринбург. 2003; ЕГО ЖЕ Архаичная региональная модель исторического развития Урала (так называемая концепция В. В. Адамова). В кн.: Мониторинг региональной модели истории общего и профессионального образования. Екатеринбург. 2005; КОРОБКОВ Ю. Д. Социокультурный облик рабочих горнозаводского Урала. М. 2003.

стр. 32

6. См. например: BREM R. J., ECONOMAKIS E. Peasant or proletariat. - Slavic Review, 1994, vol. 53, N 1, p. 121 - 122.

7. Подсчитано по: Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. Распределение рабочих и прислуги по группам занятий и по месту проживания. СПб. 1905, с. VIII-IX.

8. Подсчитано по: там же.

9. ПОГОЖЕВ А. В. Учет численности и состава рабочих в России. СПб. 1906, с. 92, 95.

10. КРУЗЕ Э. Э. Положение рабочего класса России в 1900 - 1914 гг. Л. 1976, с. 142.

11. ИВАНОВ Л. М. Преемственность фабрично-заводского труда и формирование пролетариата в России. В кн.: Рабочий класс и рабочее движение в России. М. 1966, с. 81, 77 - 78.

12. СЕМАНОВ С. Н. Петербургские рабочие накануне первой русской революции. Л. 1966, с. 33 - 34, 40.

13. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 30, с. 314.

14. УГАРОВ И. Ф. Численность и отраслевой состав пролетариата России в 1900 и 1908 гг. В кн.: Вопросы источниковедения истории первой русской революции. М. 1977, с. 205.

15. ГУСЬКОВА Т. К. Горнозаводская статистика как источник изучения численности и состава рабочего класса. В кн.: Рабочий класс России в период буржуазно-демократической революции. М. 1978, с. 139.

16. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 30, с. 314.

17. ИВАНОВА Н. А. Промышленный центр России. 1907 - 1914 гг. М. 1995, с. 243.

18. Подсчитано по: там же, с. 240 - 241, 244.

19. ИВАНОВ Л. М. Ук. соч., с. 68, 115; КИРЬЯНОВ Ю. И. Рабочие Юга России. М. 1971, с. 30; ЛЕСКОВА Л. И. Изменения в численности и составе уральских рабочих в 1910 - 1914 гг. - Исторические записки, 1960, т. 67, с. 268.

20. ИВАНОВ Л. М. Ук. соч., с. 114. Данные по рабочим, проживающим в Москве более 10 лет - за 1902 год.

21. КРУЗЕ Э. Э. Петербургские рабочие в 1912 - 1914 гг. М. -Л. 1961, с. 76, 77.

22. История рабочих Ленинграда. Т. 1. Л. 1972, с. 184.

23. Подсчитано по: ИВАНОВ Л. М. Ук. соч., с. 112 - 113. Автор в составе 1,3 млн. крестьян указывает на наличие 324,2 тыс. человек, родившихся в Петербурге, а также 332,2 тыс. - проживших в столице более 10 лет.

24. СОКОЛОВ А. К. Рабочий класс и революционные изменения в социальной структуре. М. 1987, с. 109 - 110.

25. СЕМАНОВ С. Н. Ук. соч., с. 40 - 41.

26. СЕРЫЙ Ю. И. Рабочие Юга России в период империализма (1900 - 1913 гг.). Ростов-н/Д. 1972, с. 124.

27. Рабочий класс России от зарождения до начала XX в. М. 1983, с. 187.

28. ВАСИЛЬЕВ Б. Н. Об особенностях формирования промышленного пролетариата в центральном промышленном районе России. В кн.: Рабочие России в эпоху капитализма. Ростов-н/Д. 1972, с. 10.

29. ИВАНОВ Л. М. Ук. соч., с. 107, 140.

30. См. например: ИВАНОВА Н. А. Структура рабочего класса России 1910 - 1914 гг. М. 1987, с. 118.

31. ВОБЛЫЙ К. Третья профессионально-промысловая перепись в Германии. Киев. 1911, с. 361, 521.

32. См.: ИВАНОВ Л. М. Ук. соч., с. 120 - 127.

33. КРУЗЕ Э. Э. Положение рабочего класса, с. 145, 147 - 148.

34. РАШИН А. Г. Металлисты СССР. Т. 1. М. 1930, с. 138 - 139, 140 - 141.

35. ИВАНОВ Л. М. Ук. соч., с. 140, 130 - 131.

36. ИВАНОВА Н. А. Структура рабочего класса, с. 124.

37. См.: ДМИТРИЕВ Н. П., КУЛИКОВ К. И. Мятеж в Ижевско-Боткинском районе. Ижевск. 1992. В. И. Русанов указывает численность ижевско-воткинских рабочих, вернувшихся из белой армии, - 4243 человека (РУСАНОВ В. И. Энтузиасты первой пятилетки. Ижевск. 1979, с. 20).

38. См.: ДРОБИЖЕВ В. З., СОКОЛОВ А. К., УСТИНОВ В. А. Рабочий класс Советской России в первый год пролетарской диктатуры. М. 1975, с. 137; ДМИТРИЕВ П. Н. Динамика численности рабочих Ижевского и Боткинского заводов. - Проблемы истории СССР, 1978, вып. 7, с. 238 - 239.

39. См.: АЛЕВРАС Н. Н. Аграрная политика правительства на горнозаводском Урале в начале XX века. Челябинск. 1996, с. 194 - 201.

40. ЭКТОН Э. Новый взгляд на русскую революцию. - Отечественная история, 1997, N 5, с. 74.

41. СИГОВ СП. Некоторые данные для характеристики землевладельческого хозяйства горнозаводского населения Урала. В кн.: Наемный труд в сельском хозяйстве Урала. Свердловск. 1926, с. 175 - 176; АЛЕВРАС Н. Н. Ук. соч., с. 194 - 201, 209.

стр. 33

42. Взято из: ИВАНОВА Н. А. Промышленный центр, с. 255. Близкие к Петербургской губернии показатели имели Ярославская - 15% и Тверская - 18,7%.

43. Там же, с. 253. Близкими к приведенным данным можно считать показатели по промышленно развитым губерниям: Иваново-Вознесенской - 35,7%, Тульской - 35, 5%, Нижегородской - 28,7% (там же).

44. ИВАНОВА Н. А. Многоукладность и социальная структура России в конце XIX - начале XX в. В кн.: Константин Николаевич Тарновский. Историк и его время. СПб. 2002, с. 134.

45. См.: МИХАЙЛОВ Н. В. Самоорганизация трудовых коллективов и психология российских рабочих в начале XX в. В кн.: Рабочие и интеллигенция России в эпоху реформ и революций. 1861 - 1917. СПб. 1997, с. 153.

46. СОКОЛОВ А. К. Рабочий класс и революционные изменения, с. 124.

47. СЕРЫЙ Ю. И. Ук. соч., с. 63 - 64, 165.

48. Цит. по: КРУЗЕ Э. Э. Положение рабочего класса, с. 149.

49. СЕРЫЙ Ю. И. Рабочие Юга России, с. 208 - 209.

50. КИРЬЯНОВ Ю. И. Рабочие Юга России, с. 32.

51. Там же, с. 40, 49.

52. ЭКТОН Э. Ук. соч., с. 74; СЕРЫЙ Ю. И. Ук. соч., с. 37.

53. СЕРЫЙ Ю. И. Ук. соч., с. 47, 65 - 66, 68.

54. Подсчитано по: Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. Распределение рабочих и прислуги, с. 20 - 27.

55. Подсчитано по: Численность и состав рабочих в России на основании данных Первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г. Т. 1. СПб. 1906. Табл. 2, с. 64 - 65.

56. КРУЗЕ Э. Э. Положение рабочего класса, с. 141, 143.

57. Подсч. по: Численность и состав. Т. 1, с. 56 - 57.

58. Труды ЦСУ, т. 26. Вып. 2. М. 1926. Табл. XXI.

59. См.: ПОГОЖЕВ А. В. Учет численности и состава, с. 59; СЕРЫЙ Ю. И. К вопросу об особенностях формирования рабочих в различных районах России. В кн.: Рабочие России в эпоху капитализма: сравнительный порайонный анализ. Ростов-н/Д. 1972, с. 23 - 25.

60. УГАРОВ И. Ф. Ук. соч., с. 197; КРУЗЕ Э. Э. Положение рабочего класса, с. 153.

61. ПОГОЖЕВ А. В. Учет численности и состава, с. XVI; СЕРЫЙ Ю. И. К вопросу об особенностях формирования рабочих, с. 23.

62. КИРЬЯНОВ Ю. И. Изучение классового сознания, с. 61.

63. Подсчитано по: ВОБЛЫЙ К. Ук. соч., с. 407 - 410, 417, 418; УГАРОВ И. Ф. Ук. соч., с. 197. В статье И. Ф. Угарова говорится о размещении рабочих в 10 основных промышленных центрах России в 1908 году. В этих центрах проживали 4,17 млн. человек из 5,35 млн. горожан крупных городов России.

64. Очерки истории профессионально-технического образования в СССР. М. 1981, с. 140.

65. КИДД В. А. Пути и формы распространения профессиональных знаний. Пг. 1916, с. 102 - 105; ПОГОЖЕВ А. В. Фабричный быт Германии и России. М. 1882, с. 35. Автор, в частности, сообщает о законе от 16 мая 1853 г., по которому для допущения подростка к фабричной работе требовалось свидетельство о его удовлетворительных школьных познаниях. Сам закон требовал исправного посещения школы подростками 12 - 14 лет по крайней мере по 3 часа в день.

66. ИВАНОВА Н. А. Структура рабочего класса, с. 141, 144, 146.

67. См.: Сборник статистических сведений о состоянии среднего и низшего профессионального образования в России. СПб. 1910, с. 42.

68. ИВАНОВА Н. А. Структура рабочего класса, с. 133, 147.

69. СОКОЛОВ А. К. Рабочий класс и революционные изменения, с. 119.

70. ИВАНОВА Н. А. Структура рабочего класса, с. 137.

71. Подсчитано по: ВОБЛЫЙ К. Ук. соч., с. 374.

72. ИВАНОВА Н. А. Структура рабочего класса, с. 147.

73. См.: СОКОЛОВ А. К. Перспективы изучения рабочей истории, с. 131 - 132.

74. См. например: КРУПЯНСКАЯ В. Ю. Эволюция семейно-бытового уклада рабочих. В кн.: Российский пролетариат: Облик. Борьба. Гегемония. М. 1970, с. 271 - 289; ГУСЬКОВА Т. К. Облик рабочих Урала. Там же, с. 317 - 355; БЕХТЕРЕВА Л. Н. Опыт реконструкции психологии рабочих Ижевских заводов Удмуртии 1920-х гг. - Отечественная история, 2000, N 2.

75. См. например: Ижевско-Боткинское восстание. 1918 г. М. 2000.

76. См.: ПАВЛОВСКИЙ Н. Г. Горнозаводские рабочие Урала в первой трети XIX в. Екатеринбург. 1989. Автореферат канд. дисс. с. 15; ЖЕЛЕЗКИН В. Г. Изменения в правовом положении рабочих Урала в период империализма. В кн.: Промышленность и рабочие Урала в период капитализма (1861 - 1917 гг.). Свердловск. 1991, с. 109 - 112; ДМИТРИЕВ П. Н. Социальный облик рабочих Удмуртии в первые десятилетия XX в. В кн.: Рабочие в России: исторический опыт и современное положение. Вып. 4. М. 2004, с. 149 - 164.

стр. 34

77. ЭКТОН Э. Ук. соч., с. 52.

78. См. СОКОЛОВ А. К. Перспективы изучения рабочей истории, с. 135.

79. ЛИНДЕН М. Соединяя историю домашнего хозяйства с рабочей историей. В кн.: Конец рабочей истории. Амстердам-М. 1996, с. 244, 247.

80. См. например: БЫСТРЫХ Ф. П. Победа Октябрьской социалистической революции на Урале. В кн.: Победа Октябрьской социалистической революции на Урале и успехи социалистического строительства за 50 лет советской власти. Свердловск. 1968, с. 11 - 13.

81. См. например: ДМИТРИЕВ А. В. Рабочие угольной промышленности Урала в период империализма. В кн.: Положение и борьба рабочих Урала в период капитализма. Свердловск. 1989, с. 71 - 72.

82. См.: ПРОКОПОВИЧ С. Н. Бюджеты петербургских рабочих. СПб. 1909, с. 9 - 11.

83. Подсчитано по: Сборник статистических сведений о состоянии среднего и низшего профессионального образования, с. 2 - 5, 29 - 31, 36 - 43, 46 - 53.

84. См.: ЛЕЙБЕРОВ И. П., ШКАРАТАН О. И. К вопросу о составе петроградских промышленных рабочих в 1917 г. - Вопросы истории, 1961, N 1. Об относительной численности квалифицированных рабочих в столице можно судить по косвенным данным: отсрочку от призыва в 1914 - 1916 гг. получили 70 тыс. из 166,2 тыс. рабочих-мужчин Петербурга с довоенным стажем, или 42%. Доля среднеоплачиваемых и высокооплачиваемых рабочих достигала 48% (там же, с. 51, 55). Этот диапазон - 42 - 48%, очевидно, и определяет размеры слоя квалифицированных рабочих в столице.

85. ЛЕЙБЕРОВ И. П. На штурм самодержавия. М. 1979, с. 17.

86. КОРОБКОВ Ю. Д. Ук. соч., с. 154, 50.

87. ДАНИЛОВ В. П. Возникновение и падение советского общества. В кн.: Россия на рубеже XXI века. М. 2001, с. 73.

88. МАЛИЯ М. Советская трагедия. М. 2002, с. 51.

89. См.: ФАЛЬКОВА Ж. З. Страхование рабочих накануне и в годы первой мировой войны. В кн.: Первая мировая война 1914 - 1918 гг. М. 1968, с. 354 - 359, 366, 351.

Постоянный адрес данной публикации: