В круг интересов Александра Сергеевича Нифонтова (1899-1987) входила жизнь верхов русского общества (царская фамилия, столичные бюрократические круги) в 50-60-е годы XIX века. Монография "1848 год в России" (1931 г.) в обновленном виде под названием "Россия в 1848 году" была переиздана и защищена как докторская диссертация (1949 г.). Проблемам экономической истории, истории экономической политики посвящены монография "Зерновое производство России во второй половине 1850-х годов (по материалам ежегодной статистики урожаев европейской России)" (1974г.) и ряд статей- в сборнике "Из истории экономической и общественной жизни России" (1976 г.), в журнале "История СССР" (1979, N 5; 1981, N 3;

1983, N 1). О себе, своих учителях и коллегах Нифонтов рассказал в статье "Из опыта научной работы историка" (там же, 1963, N 2). Значительную часть жизни, с 1932 по 1954г., он преподавал в вузах, в частности, с 1934г.- в Московском педагогическом институте им. В. И. Ленина, а с весны 1945 г. до выхода на пенсию (1965 г.) Нифонтов являлся старшим научным сотрудником Института истории АН СССР. Публикуемая статья написана, по всей вероятности, во второй половине 1970-х годов. Экземпляры рукописи хранятся в семейном архиве автора и в архиве РАН, где находится также огромная коллекция выписок Нифонтова из неопубликованных дневников, писем, мемуаров 1850-1860-х годов.

"Имя его не должно быть забыто" (Колокол, 1 августа 1863 г.)

"Это была одна из самых странных личностей, каких мне доводилось встречать",- писал о Николае Алексеевиче Орлове в своих воспоминаниях Б. Н. Чичерин. Развивая свою мысль, он продолжал: "Сын первого любимца императора Николая, воспитанный в придворной сфере, близкий к великим князьям, он был совершенно чужд господствовавших в этом круге понятий, а напротив, питал в себе неодолимое стремление к просвещению при ярко либеральном образе мыслей" (1). По сути дела так же об Орлове отзывался и Е. М. Феоктистов: "Никому не приходило в голову отрицать, что это был человек в высшей степени честный, чуждый каких бы то ни было низких и корыстных побуждений. В нем не проглядывало и тени кичливости своей знатностью и богатством; всегда приветливый, отличавшийся крайней простотой в обращении, он был готов каждому оказать услугу" (2).

стр. 136

Сведения об Орлове в справочных изданиях скупы. Кроме дат жизни (1827- 1885), в них сообщается лишь о пребывании его послом в ряде европейских государств и о составлении им в 1861 г. записки об отмене в России телесных наказаний. Обычен для людей его среды и послужной список Орлова. С 1846 г. он три года состоял при великом князе Константине Николаевиче в звании флигель-адъютанта. В 1854 г. при штурме Силист-рии Орлов получил девять ран, лишившись левого глаза, и за храбрость был награжден золотым палашом и Георгием 4-й степени. В 1856 г. произведен в генерал-майоры с назначением в свиту. Написал и издал очерк о походе Наполеона против Пруссии в 1806 году. Состоял чрезвычайным послом России с 1859г. в Бельгии, с 1869г.- в Австрии, с середины 1870г.- в Англии, с конца 1871 г.- во Франции и с 1884 г.- в Германии. В 1861 г. стал генерал-адъютантом, а в 1866г. произведен в генерал-лейтенанты. Остается добавить, что Орлов принадлежал к числу богатейших людей России. Накануне реформы 1861 г. он и его мать являлись владельцами почти 16 тыс. крепостных обоего пола и без малого 70 тыс. десятин земли во Владимирской, Воронежской и Рязанской губерниях. После женитьбы на дочери столь же богатого князя Н. И. Трубецкого, единственной наследнице, Орлов с женой, как он сам сообщал в письме 25 февраля 1860 г., располагал ежегодным доходом в 60 тыс. рублей. Он входил тем самым в узкую группу примерно 250 миллионеров России того времени, в основном состоявшую из представителей землевладельческой знати.

Единственный сын первого сановника царской России в 50-х годах XIX в., князя А. Ф. Орлова, он при полной материальной независимости занимал прочное положение в среде привилегированной бюрократии. С ранних лет близкий к членам царской семьи, он был своим человеком при дворе.

Тем более озадачивают некоторые суждения и поступки Орлова, казалось бы, несовместимые с его официальным положением. Известно, что он не только был знаком с А. И. Герценом, уже находившимся в эмиграции, но и лично посетил его за границей летом 1860 года(3). По утверждению П. А. Валуева, именно через Орлова возбудил Герцен ходатайство о возвращении его сына в Россию с правом владения родовым имением (4).

Этот дипломат занимал независимую позицию и по отношению к польскому освободительному движению. Близко наблюдавший его за границей Феоктистов вспоминал: "Когда в 1862г. вспыхнул польский мятеж, все симпатии Орлова были на стороне поляков... Князь Орлов, без ведома государя и Министерства иностранных дел, решился принять участие в вопросе о дальнейшей судьбе Привислянского края, ездил в Варшаву для переговоров с вел. кн. Константином Николаевичем и вел переговоры с императором Наполеоном". Дальше в тех же воспоминаниях говорится:

"Бакунин... очень хлопотал об облегчении участи некоторых польских революционеров, сосланных в Сибирь, а к кому же было обратиться для этого, как не к князю Орлову? И вот Орлов приглашен был на свидание. Сцена... Бакунин, преспокойно беседующий с нашим посланником в Бельгии, генерал-адъютантом и личным другом императора- князем Орловым".

И позднее этот официальный представитель царской России за рубежом иногда действовал вопреки прямым распоряжениям из Петербурга. "В 1880 г. правительство наше потребовало выдачи Гартмана..,- писал Феоктистов.- Обязанности вести переговоры по этому предмету лежали на Орлове, который незадолго перед тем занял должность нашего посла во Франции... Он вовсе не желал достичь успеха. ?В случае выдачи Гартмана", говорил он, ?нетрудно угадать, какая постигла бы его судьба; во всякой другой стране можно вполне довериться суду, а я знаю, что такое наш суд, когда дело идет о политическом преступлении; несчастного приговорили бы к смерти, даже порядочно не выслушав его"" (5). Лаконичная запись 24 февраля 1880 г. в Дневнике Валуева - "Франция не выдает Гартмана" - имеет, как можно думать, прямую связь с убеждениями русского посла в Париже Орлова.

стр. 137

Известно, наконец, что Орлов подчас бравировал радикальностью своих взглядов. Чичерин, например, так был поражен одной его репликой, что включил ее в свои мемуары. Видимо, в 1864г., прощаясь с ним в присутствии тогдашнего наследника вел. кн. Николая, Орлов заявил: "До свидания, надеюсь в русском парламенте, хотя мы с вами, по всей вероятности, будем сидеть на разных скамьях, ибо я наверное буду сидеть налево". Автор мемуаров - профессор государственного права и убежденный монархист - был явно обескуражен этой рискованной репликой.

Еще более его удивило то, что Орлов усиленно подчеркнул расхождение их политических позиций. Чичерин признавался: "Всего менее я мог понять, зачем ему было нужно заранее обрекать себя на оппозиционную роль, между тем как созвание русского парламента очевидно предполагало в правительстве такое направление, которое должно было найти сочувствие и поддержку всех либеральных людей" (6). Чичерину было, конечно, невдомек, что фраза Орлова являлась лишь продолжением его откровенной переписки с наследником престола, в которой он касался самых острых аспектов внутренней и внешней политики.

Пачка таких писем хранится в личном фонде его адресата(7). Эта переписка продолжалась пять с половиной лет- с 5(17) августа 1859 по 16(28) февраля 1865 года. Общее количество писем 42 (не считая одной деловой записки). Они написаны по-русски характерным крупным почерком Орлова. Все письма отправлены из-за границы, в основном из Брюсселя и Франции. Переписка была нерегулярной. На год приходилось от четырех до девяти писем. Но более редкие письма с 60-х годов намного содержательнее и обширнее. Объяснялось это и более сложной политической обстановкой в пореформенной России и расширением кругозора получателя писем, которому минуло 18 лет только в 1861 году. Содержание писем разнообразно. В данном очерке внимание сосредоточено на тех из них, где отразились общественно-политические взгляды Орлова.

Письма Орлова были вполне доверительными, а иногда и строго секретными. Уже осенью 1859г., откликаясь на просьбу наследника сообщать свои впечатления о современной Франции, Орлов предуведомлял:

"Выскажу все мои мысли, может быть, странные для русского дипломата, защитника всего отжившего и негодного в мире" (8).

В последующие годы часть писем с критикой правительственной политики он отправлял в Россию верными оказиями, о чем иногда прямо говорилось в тексте. Не раз Орлов для ответных писем указывает наиболее надежные адреса, исключающие перлюстрацию (9). Пересылал он вел. кн. Николаю и издания Герцена. В письме от 9 сентября 1861 г. читаем:

"Вот Вам все книжки ?Полярной звезды", кроме второй, которую не мог достать; но пришлю при первом удобном случае" (10). Из писем первой трети 1862 г. известно о высылке "Колокола" (д. 2, л. 1, 12). Некоторые же дошедшие до него сведения Орлов вообще не считал возможным сообщать в письменной форме: "По почте не могу сообщить их содержание" (д. 31, л. 8).

Орлов принадлежал к ограниченному числу тех из помещиков-дворян, которые понимали неотложную необходимость отмены крепостного права и утверждения в России буржуазного правопорядка. В первом же своем письме из Брюсселя 11 февраля 1860 г. он так делился свежими впечатлениями о жизни в Бельгии: "Страна управляется превосходно. Свобода полная во всем и всегда и везде порядок, а при порядке и свободе как не быть народу счастливым. Дай бог, чтобы когда-нибудь и о нас можно было сказать". И тут же следовал вытекающий из сказанного тревожный вопрос:

"Скажите, какие последствия для эманципации будет иметь кончина Ростовцева? Тугодум Строганов не захочет обирать всю землю у помещиков" (д. 26, л. 7об.). При некоторой неясности конца последней фразы вполне очевидно, что Орлов являлся сторонником освобождения крепостных с полным обеспечением их землею.

Крупнейший земельный магнат России С. Г. Строганов назван здесь как олицетворение крепостнической реакции. Упомянув о нем в письме от

стр. 138

8 ноября 1859г. как о только что назначенном воспитателе наследника, Орлов уже тогда давал ему настороженную оценку. Он отмечал, что Строганов "просвещен, благороден и тверд в убеждениях", но при этом склонен к изжившему свое время "аристократизму".

Это дало Орлову возможность, обращаясь к вел. кн. Николаю, утверждать: "Создать из Вас русского со всеми предрассудками уже нельзя. Вы в 16 лет далеко впереди людей с предрассудками и далеко впереди и Вашего семейства и графа Сергея Григорьевича... Вы никогда не будете капралом... Вы всегда помните, что есть им другие народы в мире и что всегда можно поучиться... Не будьте ни западником, ни квасным патриотом, будьте прежде всего человеком, потом человеком русским, которому не чуждо ничто хорошее, а отвратительно все дурное" (д. 25, л. 18-19об.).

Орлов настороженно следил за усиливавшимся по временам влиянием крепостников в правящих сферах. 31 августа 1860г. он писал: "Из России вести грустные... Признаюсь, когда Вы долго молчите, мне все как-то страшно, что Вас перетянут к себе реакционеры" (д. 26, л. 24-24об.). Видимо, после почти годичного отсутствия писем от вел. кн. Николая с весны 1863 г., то есть в период разгула антипольских репрессий, Орлов откликнулся на это 18 апреля 1864г. с очевидной тревогой: "О политике я с Вами говорить не буду. Говорят, в течение 1863 г. Вы приобрели резкие политические мнения, заимствованные у Чичерина. С этими мнениями я никогда не могу быть согласен и потому умолкаю и просто поздравляю Вас с праздником" (д. 30, д. 2).

После быстрого на этот раз ответа своего корреспондента, опровергавшего такую молву, Орлов 3 мая реагировал на полученное письмо так:

"Душевно благодарю Вас за него, мой добрый друг. По правде сказать, я был уверен в самостоятельности Ваших мнений; но слух о вашем мнимом переходе в стан исступленных Катковистов и Чичеринистов так огорчил меня, что я сам попал в крайность, писавши к Вам" (д. 30, л. 3). Орлов, как видим, отмежевывался от идеологов реакции, включая забиравшего уже тогда силу ее знаменосца М. Н. Каткова.

Критические суждения Орлов разрешал себе даже о таких непререкаемых в царской семье авторитетах, как московский митрополит Филарет. Поводом послужили возражения последнего на проект отмены телесных наказаний, опубликованный Герценом в N 130 "Колокола". Посылая этот лист журнала, Орлов в письме от 16 апреля 1862г. такое мнение митрополита объяснял косностью его представлений. Филарет-де считал, "что мы хотим ослабить карательную силу закона, в то время как мы стремимся к уничтожению истязаний варварских и, облагораживая наказания, возвышаем власть и ограждаем личность человека". Далее следует прямое осуждение подобной позиции духовного лица: "Жаль из пастырских уст слышать, что не должно подставлять левую щеку тому, кто ударил правую. Это суждение о евангельской истине неприлично святителю" (д. 28, л. 12-3).

Странно было бы, конечно, ожидать сколько-нибудь полного отражения в этой коллекции писем общественно-политических взглядов Орлова. Но по ряду злободневных вопросов того времени в переписке с наследником он высказывал свои суждения с полной определенностью. Больше того:

намеренно стремился, касаясь, казалось бы, несколько отвлеченных тем, попутно затрагивать побочные, но наиболее острые их стороны.

Показательны в этом отношении его мысли о причинах бедственного финансового положения. В письме от 8 января 1860 г. он утверждал, что за последние 15 лет (то есть после смерти Е. Ф. Канкрина?) все распоряжения по Министерству финансов "были противны правилам науки". В результате нерасчетливого выпуска бумажных денег, не обеспеченных звонкой монетой, государство оказалось "несостоятельным должником". Дальше Орлов подчеркивал, что в отличие от банкротов - частных лиц, которых за долги сажают в тюрьму, "правительство посадит в крепость того, кто бы осмелился напомнить публично о его долгах, и в особенности того, кто требовал бы, чтобы банк разменял его ассигнации на монету. Но силою не

стр. 139

внушить доверия... На все предметы в России поднялись цены". И Орлов заключает: "Итак, прямое последствие наших ассигнаций есть дороговизна или всеобщее обеднение. Россия будет разорена, если правительство не решится постепенно, но постоянно уничтожить ассигнации" (д. 26, л. 2-5).

Письмо от 25 февраля 1860г. продолжало ту же тему. В нем намечалось направление, по которому следовало добиваться сокращения непроизводительных расходов. На этот раз Орлов не останавливался перед рискованными замечаниями и по отношению к членам царской семьи. Он возлагал значительную долю вины за роскошные придворные приемы на любимую дочь Николая! вел. кн. Марию Николаевну, которая, по его мнению, "много в том участвовала, не зная сама, что делает". В подтверждение же язвительного упоминания, что сам Николай Павлович "не имел финансового дара", приводится анекдотический пример, когда царь в целях экономии "велел убавить число сухарей, подаваемых на завтрак вел. княжнам Ольге и Александре Николаевнам". Орлов считал необходимым решительно бороться с расточительными дворцовыми расходами, в частности, на пышные представительства и балы. В этой связи он писал: "Вы часто услышите, что при дворе дают вечера и балы". Объявляя это "одной из фальшивых дворцовых мыслей", он формулировал откровенно дидактический вывод: не нужно "развлекать" общество, а нужно "хорошо управлять страной". Смягчая остроту такого итога, он просил не считать его "философию" "за критику настоящего" и заканчивал письмо в юмористическом тоне: "А я человек смирный и покорный. Даю балы, кормлю обедами и стараюсь представлять как можно лучше" (д. 26, л. 10-12об.).

В третьем письме (от 13 марта) дается справка о ежегодных дефицитах в государственном бюджете начиная с 1845 года. Получалось, что дефицит за время с 1845 по 1853 г. в среднем составлял около 37 млн. руб. в год. А за следующие три года Крымской войны в среднем достигал уже 220 млн. рублей. Орлов пишет: "Эти цифры страшные и поучительные... Понятно, что в 1856 г. мы были вынуждены к миру. Если бы иностранцы знали наш тогдашний дефицит, то Парижский договор был бы для нас гораздо невыгоднее" (д. 26, л. 13-14).

Осуждение Орловым правительственной финансовой политики очевидно. Он считал, что ею долгие годы руководили несведущие люди, под стать Николаю I, и подчеркивал прямую связь между полным расстройством финансов и вынужденным заключением царским правительством позорного Парижского мира.

Начиная с 1860-х годов центральное место в письмах Орлова отведено польскому освободительному движению. О нем идет речь на протяжении 1861-1863 гг. в шести письмах. Три из них, специально посвященные восстанию 1863 г., содержат особенно развернутое изложение представлений Орлова. Еще в письме от 15 октября 1861 г. говорится: "Какие грустные сцены в Польше! История студентов также грустна" (д. 27, л. 9об.). Орлов откликается, как видим, уже на первые массовые выступления в Варшаве, при этом с сочувствием. Неслучайно эти события в Польше сближаются в тексте со студенческими волнениями, происходившими тогда в Петербурге. О последних же в письме от 26 декабря говорилось: "Я совершенно разделяю Ваше мнение о студенческих историях. Головнин многое поправит. Он будет совершенно на своем месте и по уму, и по просвещению, и по редкому такту" (там же, л. 10об.).

Демонстрации столичных студентов, равно как и польских патриотов в Варшаве, вызванные произволом царских властей, получают не только объяснение, но и очевидное оправдание. Из текста декабрьского письма, к тому же, следует, что мнения обоих участников переписки, по существу, не расходились.

Письма за 1862г. (семь) содержат лишь два отрывочных сообщения, связанных с развивавшимися в Польше событиями. В письме от 18 октября кратко упоминается о намерении его автора предпринять поездку для встречи с тогдашним наместником в Польше вел. кн. Константином: "Недели через три съезжу в Варшаву увидеться с Константином Николаевичем.

стр. 140

Сообщу Вам тогда мои впечатления". 27 ноября - об уже состоявшейся поездке: "С будущим курьером напишу Вам предлинное письмо о поездке моей в Польшу и отвечу на некоторые пункты Ваших писем" (д. 28, л. 21-22).

Таким образом, подтверждается свидетельство Феоктистова о поездке Орлова накануне польского восстания: она состоялась около середины ноября. Сверх того, и в этом случае подмечается единомыслие заочных собеседников. Орлов заранее предупреждает наследника о задуманной поездке в Варшаву и обещает известить о результатах специальным обширным письмом. Такое письмо в данном фонде отсутствует.

За 1862 г. имеется еще одно письмо, датированное 29 декабря, целиком посвященное судьбе поданной им записки об упразднении телесных наказаний. А следующее за ним письмо было написано 14 января 1863 г., то есть после начала восстания в Польше. В нем, естественно, говорится о причинах восстания, но содержится также глухое упоминание, что обещанное письмо с извещением о результатах поездки в Варшаву было все же отправлено. Оспаривая сообщение одного французского журналиста, Орлов пишет:

"Корреспондент ошибается, думая, что я ездил в Варшаву только говорить против набора. Я, как Вы знаете, предлагал и другое; но только я умолял не приступать к мерам незаконным", (д. 29, л. 6. Подчеркнуто мной.- А. Н.).

Вероятнее всего, обещанное в свое время "предлинное письмо" было столь доверительно (отправлено оно было особым путем с курьером) и столь противоречило разгулу шовинизма в России 1863 г., что было уничтожено. В письме от 14 января Орлов напомнил, что были предупреждения об опасности задуманного в Польше рекрутского набора - просчет царских властей вызвавший взрыв восстания. Письмо отправлялось с надежной оказией и лишено недомолвок. Оно начинается с беглого упоминания о неудаче переговоров в Варшаве. "Я предсказывал Константину Николаевичу, что рекрутский набор неминуемо произведет беспорядок. Он не поверил мне, и по сему случаю вместе с Михаилом Николаевичем оба Наместника объявили, что я теоретик, и притом и Вас еще задели, как такового же" (д. 29, л. 1-1об.).

Выясняются тем самым два обстоятельства. Секретность поездки Орлова в Варшаву оказывается условной. При его беседе с вел. кн. Константином присутствовало по крайней мере еще одно лицо - вел. кн. Михаил, и о ней, конечно, сразу стало известно Александру П и его ближайшему окружению. И на этот раз поведение Орлова как-то связывается с именем наследника.

Затем Орлов дает краткую справку о порядке призыва поляков в армию при Николае! и о новом законе 1859 г., детально определявшем, "кто подлежит жребию и кто избавлен от него (единственные сыновья, студенты и т. п.)" (д. 29, л. 2-2об.). Переходя к назначенному на январь 1863 г. набору рекрутов, Орлов после риторического восклицания "что же делают!" продолжает: "Закон 1859 г. оставляется без действия, а набор производится по особым правилам, коих сущность следующая:

1. Все сельское население избавлено от поставки рекрут; но число рекрут, набираемых в Царстве Польском, остается тем же, только их берут с одного городского населения. Иначе сказать, 4/5 населения не дает рекрут, а 1/5 доля населения ставит рекрут за всех. Понятно после этого озлобление жителей городов.

2. Правительство становится на место жребия, указывая по своему усмотрению, кому идти в солдаты (совершенно как помещики сдавали своих крепостных людей в рекруты по своей воле. Хорошие помещики этого никогда не делали).

3. В настоящем наборе правительство избавило себя от исключений, положенных законом 1859 года. Ни единственные сыновья, ни студенты и т. п. не избавлялись в 1863 г. от набора" (д. 29, л. 2об.-4).

Таким путем правительство получило возможность "сдавать кого хотят в солдаты". "Подобная сдача в рекруты,- подвел итог Орлов,- есть ничто иное, как изгнание или удаление из Польши на 15 лет десяти тысяч

стр. 141

городских обывателей" (д. 29, л. 4об.). Показав полный произвол январского набора рекрут в Польше, он подчеркивал жестокость его проведения, неминуемо породившую открытое сопротивление: "В ночь на 3/15 января солдаты вламывались в дома и хватали рекрут. Их связывали и вели в казармы, а в Варшаве в цитадель. Что же вышло? В ночь на 11/23 января вооруженные мятежники стали убивать наших часовых и вламывались в дома, где квартировали наши войска. Действие, как всегда и везде, вызвало противодействие. Самоуправству и насилию противопоставили мятеж и убийства". Напомнив, что руководство польского освободительного движения до восстания не располагало военной силой, Орлов приходит к выводу: "Разбежавшиеся рекруты составляют теперь войско Тайного Комитета, и с ними теперь сражаются в Плоцких лесах и на берегах Вислы. Вот Вам правда, грустная правда".

Конец письма: "Мы с Вами (я в особенности) и молоды, и теоретики, и ничего не понимаем. По крайней мере будем утешаться перепискою, в то время как великие Правители будут сражаться с восстанием, которое сами возбудили. Обнимаю душевно. Ваш друг Н. Орлов" (д. 29, л. 4об.-боб.).

Примечательно, что столь определенное суждение Орлов так ясно сформулировал, находясь в Брюсселе, уже через день после польского восстания. Отрицание противозаконных мер борьбы с освободительным движением поляков, осуждение грубого произвола царских властей при изоляции от народа революционной молодежи Польши, резкое несогласие с общим курсом правительственной политики в Царстве Польском- все это отражало его ранее сложившиеся убеждения.

Далеким от официальной точки зрения было мнение Орлова о способе решения так называемого польского вопроса. Этой теме уделялось преимущественное внимание в февральском и мартовском письмах 1863 года. В письме от 25 февраля Орлов касался ее по своей инициативе в связи с назревавшей чуть ли не общеевропейской коалицией держав против России. Второе письмо, отправленное ровно через месяц, предлагало коренной пересмотр всей русской внешней политики.

"Положение наше нехорошо извне", заявлял Орлов в февральском письме и продолжал: "Мы позабыли, что кроме внутренних реформ большая держава должна иметь союзы, которые, обеспечивая ее извне, давали бы ей возможность в мире и тишине заниматься улучшением внутреннего своего быта. Мы занялись последним, позабыв о первом. Оказалось, что при первом затруднении - все против нас".

Обострение противоречий между европейскими державами на первом этапе восстания 1863 г. в Польше русскому дипломату рисовалось так: "Швеции хочется Финляндии, поляки хотят всю прежнюю Польшу. Словом, всем хочется на наш счет поживиться. Тому две недели Наполеон готов был идти на Пруссию и на нас. Швеция, Турция, сама Австрия готовы были соединиться с Франциею. Англия удержала, боясь, что Франция захочет овладеть Бельгиею и утвердиться на Рейне". По мысли Орлова, чтобы избежать грозящей коалиции, было необходимо: во-первых, "стараться заключить союз с Англией с целью сохранить общий мир" и, во-вторых, "окончить Польское дело". Поясняя сказанное, он пишет, что вслед за подавлением вспыхнувшего в Польше восстания "единственный исход состоит в отделении Царства Польского от России, под монархией) Константина Николаевича. Знаю,- предупреждал он неминуемые возражения,- что многое можно сказать против отделения Польши от России;

но все-таки лучше отделить член, чем допустить, чтобы гангрена разлилась по всему организму. Восстановлять же Польше конституцию 1815 г.- значило бы приготовить восстание, подобное мятежу 1831 года" (д. 29, л. 7об.-9).

Предположение о предоставлении Польше независимости, даже под управлением одного из Романовых, шло вразрез с великодержавной политикой царизма и не было понято в ближайшем окружении Александра II. Видимо, в ответе Орлову его предположению противопоставлялись основные задачи официального политического курса, проводившегося тогда на

стр. 142

территориях, охваченных восстанием. В начале письма от 26 марта Орлов так пересказывал эти задачи: "Вводить и распространять русский, элемент в Литве, усилять его в Украине, держать твердою рукою Царство Польское и облагодетельствовать поляков истинно полезными реформами". Признавая, явно по тактическим соображениям, этот план "достойным всяческого сочувствия", Орлов объявляет его недостаточным и нереальным, поскольку не берется в расчет внешнеполитический аспект взаимоотношений Царства Польского и России. Под этим углом зрения в мартовском письме и обосновывается необходимость выделения Польши в самостоятельное государство.

Орлов напоминает, что Царство Польское отошло к России на основании Венского трактата 1815г., в силу чего подписавшие его державы "имеют голос в польском вопросе". Это и дает основания для вмешательства других государств в русско-польские отношения: "Самое мелочное обстоятельство может весною нынешнего же года произвести грозную против нас коалицию из Франции, Англии, Швеции и, может быть, Австрии". Если на этот раз удастся миновать войны с сильной коалицией, то при новом польском восстании она окажется неотвратимой: "Будьте уверены, что Европейская война будет неизбежна и не Польша, а наше несчастное отечество будет поставлено в грустное положение". Иная обстановка сложится, как полагал Орлов, в случае "добровольного отречения" России от Царства Польского. После того "никакие державы не могут вмешиваться ни в Литовские, ни в Украинские дела, потому что Литва и Украина не даны нам общеевропейским договором, а взяты нами самими".

Притязания поляков на территории в границах до 1772 г. ему кажутся неопасными. Вся Европа их не поддержит. Военное же столкновение независимой Польши с Россией маловероятно, поскольку "им ближе к сердцу Познань и Краков, чем Вильно и Каменец-Подольск" (д. 29, л. 13- 14об., 16). Дальше Орлов излагал свой "заветный план" военного союза России с отделившейся Польшей, направленный против Австрии. (Австрийскую империю он именовал "гнуснейшим государством" и еще в 1860г. был озабочен слухами о возможном с ней союзе царской России.- Д. 29, л. 24).

Такой союз, по его мнению, принес бы выгоды и Польше и России: "Если бы наше правительство сказало бы новому Польскому правительству: Я отдаю вам Самогитию (Виленскую и Ковенскую губернии), но пойдемте вместе на Австрию. Вы получите Краков и Галицию до Сана, а я (то есть Россия) возьму всю Восточную Галицию (древнюю Червонную Русь),- то будьте уверены, что поляки будут нашим авангардом и с радостью признают наши права на Гродно, Минск и Украину. Да и Гродно можно им отдать за нашу единственную, родную Червонную Русь, за которую еще сражался Ярослав Великий. Вот задушевная тайная моя мысль. Сделать из поляков наших союзников, отдать им все польское и России возвратить все русское... Вот истинно русская цель. Вы ее поймете. Немцы никогда не поймут".

В заключение Орлов вновь обращается к обоснованию необходимости отделения Польши от России. На этот раз он исходит из внутреннего положения в самой России, обострение которого в связи с польским восстанием могло создать серьезную угрозу самодержавию Романовых: "Если настоящий образ действий продолжится в Польше, то в России возникнет сильное и возрастающее год от году неудовольствие. Не Польша отложится от России, а русские сердца отложатся от царствующего дома. Будут предлагать себе вопрос: к чему России проливать кровь своих сынов и делать огромные усилия для того, чтобы держать Польшу в железных рукавицах? Ответ будет: мы держимся в Польше не по потребности государственной, а по прихоти царской. Подобное убеждение может иметь гибельное последствие, когда оно распространится в народе, а Вы не можете вообразить, до какой степени подобные понятия быстро распространяются в народе и как их трудно искоренять".

Затем следует текст почти невероятный в переписке титулованного магната с наследником российского престола в начале 60-х годов XIX в.:

стр. 143

"Вы скажете: ?Но что нам в народе, армия за нас". Надеюсь, что Вы этого не скажете и что слово ?Вы" употреблено мною как риторическая фигура. Армия из всех подпор самая сильная в мгновение опасности, и эта же армия есть самая великая опасность для царей, исключительно опирающихся на войско. Вспомните нашу историю с 1725 по 1762 год. Если долго продолжится мятеж в Польше, то солдаты наши возвратятся оттуда в грустном нравственном состоянии. Партизанские действия всегда ослабляют дисциплину, междуусобные войны гибельны для военного духа. Солдат становится палачом и утешает себя пьянством и грабежами. Я видел это в Венгрии в 1849 году". "Мне кажется,- подвел итог своим рассуждениям Орлов,- что и в народном, и в военном, и в династическом отношениях следует желать полного отделения Царства Польского от России. Пруссаки, австрийцы и русские немцы будут всеми силами бороться против этой мысли, они увлекут за собою многих русских доктринеров и всех врагов Вашего семейства. Ясно и ощутительно, что, сохраняя за собой Польшу, царствующий дом рискует потерять русский престол".

Орлов настоятельно призывает своего заочного собеседника прислушаться к содержащимся в письме суждениям: "Не будучи ни немцем, ни радикалом, а чисто русским и искренним душевным другом Вас и семейства Вашего, я остаюсь при прежнем своем мнении и умоляю Вас подумать о всем, что высказано в этом письме. Бог назначил Вам трудную долю, управлять со временем Россиею. Вы не можете на нее исключительно смотреть с точки зрения Зимнего дворца или с точки зрения профессорской, то есть чисто теоретической". Заканчивается мартовское письмо призывом продолжать обмен мнений: "Не сердитесь на мою откровенность. Мне решительно кроме Вас не с кем иметь полный, чистосердечный обмен мыслей, да и всех моих мыслей я не люблю сообщать всем и каждому... Если можете, ответьте мне подробно на это письмо и если успеете, то не медля. Вопрос живой и теперь самое время им заняться" (д. 29, л. 16-20).

Последовал ли такой ответ, из материалов дела не уясняется. Вероятнее всего, нет. После краткого письма от 4 мая на нейтральную тему в переписке его с вел. кн. Николаем наступил перерыв до 18 апреля 1864 года. Это же письмо Орлова, как и следующее, от 3 мая того же года, как будто подтверждает, что письменный обмен мнений по этому "живому вопросу" оборвался. Но те же два письма, написанные весной 1864г., дают основание думать, что высказанные в этой связи Орловым суждения не оказались безрезультатными. Только так можно понять его ответную реплику на письмо наследника, датированное 22 апреля 1864г.: "По правде сказать, я был уверен в самостоятельности Ваших мнений" (д. 30, л. 3).

Последующие письма Орлова за 1864-1865гг. подтверждают длившуюся близость политических взглядов участников переписки. В них также идет речь о "живых вопросах" современности, преимущественно связанных с противоречивым внутренним положением и внутренней политикой правительства и с не прекращавшейся борьбой в правящих кругах.

Особенностью его писем тех лет была, пожалуй, несколько большая осторожность при изложении не принятых в царской России суждений. В этом, видимо, сказалось усиление политической реакции в период восстания 1863 года. Уже в мае Орлов, казалось бы, ни с того, ни с сего допускает возможность, что будет "гоним сильными мира сего" (д. 29, л. 12об.). В письме от 23 мая 1864г. он роняет глухую фразу о стремлении к откровенному обмену мнений: "О многом мне хочется поговорить с Вами", добавляя при этом: "Но прежде много должен увидеть в России". В сентябрьском письме вновь встречается недосказанность: "Я устал от разных дел в России" (д. 30, л. 6-боб., 9).

В двух декабрьских письмах Орлова за 1864 г. есть прямые указания на принимаемые им меры предосторожности. "Хочу дать Вам новое доказательство моего истинного доверия к Вам,- говорится в письме от 2 декабря.- Вот письмо Головнина ко мне. Не показывайте его никому и по прочтении сожгите его в камине. Кроме интересных новостей Вы познакомитесь посредством этого письма с самим Головниным, который может

стр. 144

Вам быть когда-нибудь полезен. Но, повторяю, не показывайте письма никому, а известиями воспользуйтесь, не говоря, откуда их знаете. Если захотите, я могу Вам сообщить все письма политические, которые мне пишут с разных сторон". Письмо кончается фразой: "В Италии нет русских перлюстраторов, как в Париже". О том же- в письме от 17 декабря:

"После письма Гол.., которое я Вам послал, я получил от другого лица, не из высших сфер, длинное письмо, которое, по принятому правилу, я сжег. Вы можете говорить о сообщенных мною известиях; но, со свойственной Вам осторожностью, не говорите, откуда их знаете, кроме, разумеется, Вашей матушки, прося ее о том не говорить" (д. 30, л. 15об., 16об., 17 об., 18об.). Наконец, в последнем письме, датированном 16 февраля 1865г., Орлов столь же осторожно касается поступавших к нему откликов на принятый в начале года московским дворянским собранием политический адрес: "Из России я получил много писем по поводу московского адреса; но по почте не могу сообщить их содержания" (д. 31, л. 8).

К таким полунамекам и недоговоренностям сводится содержание почти всех писем Орлова за 1864 и 1865 годы. Лишь в двух случаях за эти годы он высказался о запутанном политическом положении в России достаточно определенно. В письме от 17 декабря 1864г. прямо говорится об острой борьбе в правящих сферах: "Все в ссоре между собою" (д. 30, л. 17об.). А 25 января 1865г. он коснулся злободневной темы той поры о возможности перехода в царской России к конституционному строю.

В напряженной обстановке первой половины 60-х годов XIX в. введение конституции в России не раз рисовалось вопросом недалекого будущего даже заведомым крепостникам-охранителям. К такому выводу приходили влиятельные представители сановной знати весной и осенью 1861 г., в феврале 1862г., в апреле и ноябре 1863 года.

В начале 1865г. эта тема в самой общей форме стала затрагиваться даже в официальной печати. В дневнике Валуева за 29 января того же года имеется запись: "Попросил разрешения поместить в ?Северной почте" статью из ?Норд", инспирированную кн. Горчаковым и государем положительно и несколько раз одобрявшуюся при вчерашнем совещании. В ней прямо высказывается мысль, что правительство не противно учреждению у нас представительства на здоровых началах, но не хочет только адвокатского парламентаризма Запада" (11).

Поводом для Орлова откликнуться на это послужило обращение к Александру!]. московского дворянства, принятое на губернском собрании 11 января 1865 г. большинством 270 голосов против 36. В начале письма, посланного в Ниццу, где находился адресат, ровно через две недели после появления московского адреса, он так оценивал этот документ: "Посылаю Вам подлинный адрес московского дворянства, которого Вы уже знаете смешную участь. Это была попытка врагов освобождения крестьян. Под личиною либерализма, они просто хотели бы учредить Верховный тайный совет, столь блистательно действовавший в 1736 (!) году. Адрес, предложенный дворянством Подольского уезда, более логичен, ибо он допускал представительство всего народа. Но и то было бы невозможно" (д. 31, л. 1-1об.). По мысли Орлова, адрес московских дворян раскрывал замыслы консервативной массы российского дворянства ("врагов освобождения крестьян") о введении в России олигархического строя с ограничением самодержавной власти в интересах земельных магнатов. Он отзывался об этом плане с очевидной иронией (адрес не был принят, отсюда его "смешная участь") и отдавал предпочтение предположению дворян Подольского уезда, допускавшему более широкий представительный порядок ("всего народа"), признавая его, однако, для той поры преждевременным.

В самом общем виде ему рисовался определенный путь введения в России конституционного порядка: "Центральный парламент принес бы только вред в настоящее время. Напротив того, мне кажется, что местные парламенты (их можно бы назвать высшими земскими учреждениями) принесли бы существенную пользу и для двадцатого столетия подготовили бы элементы к Центральному Парламенту, если таковой необходимо будет

стр. 145

нужен. Если Вас этот вопрос интересует, то я готов о нем вступить в письменное с Вами пренье" (д. 31, л. 1об.-2). Развить свои мысли в этой переписке Орлову не довелось - корреспондент его вскоре умер. Приведенные же суждения рисуют, казалось бы, весьма умеренные взгляды их автора на возможность парламентарных порядков в России. В них выдвигалась идея местного общесословного представительства на основе, видимо, земских учреждений. Местные парламенты служили бы подготовкой для созыва общероссийского ("Центрального") парламента, учреждение которого объявлялось делом отдаленного будущего, да к тому же и весьма условным ("если будет нужен").

Но такое заключение, по заведомо неполным материалам, было бы по меньшей мере неосмотрительно. Оно плохо вяжется с куда более решительными высказываниями Орлова о неизбежности созыва в России парламента в ближайшем будущем, приведенными в воспоминаниях Чичерина, и прямым свидетельством большей определенности суждений Орлова является его письмо к Феоктистову, относящееся тоже к 1865 году. Написано оно, по-видимому, в конце этого года, когда проекты конституционных реформ для России стали с ведома Александра II разрабатываться рядом лиц (М. А. Корфом, Валуевым и в ближайшем окружении вел. кн. Константина Николаевича).

Письмо Орлова и начинается напоминанием, что Александр II теперь уже не настаивает на сохранении самодержавия в России: "Отвечаю на Ваше письмо, любезный друг, дошедшее до меня еще до отъезда моего из Брюсселя. Заметьте, что государь в разговоре с Милютиным не отрицал возможности представительных учреждений и не говорил, как говорилось лет десять тому назад, что самодержавие есть краеугольный камень, на коем зиждется Российская держава".

Вслед за тем Орлов конкретнее и решительнее, чем в январском письме того же года к наследнику, излагал основные принципы необходимых, по его мнению, конституционных преобразований: "Реформу следует начать снизу, и тогда она будет надежна. Самоуправление крестьянских обществ есть основание всему. Оно уже существует во всей силе, и молодое крестьянское поколение вырастает в сознании своей законной силы; земские учреждения выведут на сцену новых людей и обуздают самоуправство местных властей; присяжные и адвокаты будут грозой для бюрократических деспотов. В непродолжительном времени Вы сами все это сознаете на деле. Остается еще один важный шаг: учреждение высших земских собраний или местных парламентов. Они будут представлять не губернии, а целые полосы России, и их голос нельзя будет подавить так легко, как голос столичного собора... За местными парламентами будут стоять земские учреждения, а за последними община, то есть весь народ. При этом самодержавие уже не будет деспотизмом, и не станет больше произвола на Руси. Конечно, Россия сделается федеративным государством, но в федерации вся ее будущность... Во всех частях империи нужды ее жителей получат законное удовлетворение. Вот мое мнение. Простите что заболтался" (12).

Необходимые преобразования должны были привести к созданию системы представительных органов - от крестьянского общинного самоуправления на местах, через избираемые земские учреждения в пределах каждой губернии, к выборным ("местным") парламентам из представителей нескольких смежных губерний ("целые полосы России"), до общероссийского парламента ("столичного собора"). Надежность конституционной реформы обеспечивалась ее последовательным проведением, начиная с низшего, уже действовавшего звена - самоуправляющихся крестьянских общин, а также взаимной связью всех выборных инстанций при относительно большей независимости местных парламентов от центральных властей.

Прогрессивная роль представительных учреждений определялась неминуемым притоком в них свежего поколения общественных деятелен. По мысли Орлова, их должно было дать молодое крестьянское поколение, новые люди земских учреждений и представители свободных профессий. Он был убежден, что эти народные представители "обуздают самоуправ-

стр. 146

ство местных властей", а также явятся "грозой для бюрократических деспотов".

Учреждение выборных местных парламентов предопределяло превращение России в федеративное государство. Такие парламенты на местах будут самостоятельными от давления административных инстанций (за ними "будут стоять земские учреждения, а за последними община, то есть весь народ") и обеспечат подлинное представительство интересов местного населения ("во всех частях империи нужды его жителей получат законное удовлетворение"). Эта широкая формулировка не исключала и охраны национальных особенностей развития в отдельных районах страны. Об этом можно судить по тому, что в январском письме 1865г. Орлов с осуждением сообщал наследнику о преследовании по наущению Каткова "малороссийского и языка и книг" на Украине и утверждал, что такие гонения "всегда производят противный эффект предполагаемой цели" (д. 31, л. 2об.). Как видно из письма Феоктистову, Орлов считал, что "при этом самодержавие уже не будет деспотизмом и не станет больше произвола на Руси".

Нет, разумеется, оснований, исходя из приведенных рассуждений, говорить о какой-то "конституции" Орлова. В письмах 1865 г. он свободно изложил лишь некоторые общие положения желательных, по его мнению, конституционных реформ. Маловероятно, чтобы Орлов разрабатывал сколько-нибудь цельный текст такой конституции. В его положении подобные занятия не могли иметь практического смысла. Разработка же программного документа в плане изложенных им в письмах принципов была бы, конечно, рискованной.

При всем этом рассмотренные выдержки из писем Орлова весьма показательны для его политических убеждений. Можно считать, что на рубеже 50-60-х годов XIX в. они не ограничивались только критикой отдельных сторон политического курса. Подобные суждения о действительном положении дел приводили его к мысли о неотложности коренных изменений в основах самодержавного строя. К середине 60-х годов размышления Орлова в этом направлении отлились в столь определенные выводы, что сущность их, видимо, без особых затруднений могла быть изложена письменно при первом представившемся случае.

Письма Орлова в 1858-1865гг. живо свидетельствуют о глубоком "кризисе верхов" в России накануне отмены крепостного права и в первые пореформенные годы. То было время постоянных и не всегда на первый взгляд оправданных зигзагов в правительственной политике, что дало основание Валуеву назвать его в дневниковой записи за 29 октября 1865г. этапом "разлада и колебаний" внутри страны. Для той поры особенно характерна пестрота и неустойчивость преобладавших в правящих кругах суждений, проявлением чего, по словам того же современника, являлась "система невозможных диагоналей", которых тогда держался Александр II.

Столь же типичны эти письма и как показатель обострившейся в те годы борьбы в среде помещиков-дворян. Орлов, несмотря на то, что являлся убежденным монархистом и близким лицом к царской семье, в этом плане кажется особо решительным. Он отвергал политику урезанных полуреформ, на которые соглашались, вынужденные обстоятельствами, "просвещенные" крепостники, подобно Строганову. Но он оспаривал также и курс замедленных поэтапных преобразований, не ограничивавших самодержавную власть, которые предлагались либералами, подобными Чичерину. Сам Орлов высказывался за последовательные реформы, которые ликвидировали бы крепостнические отношения и сопровождались конституционным ограничением самодержавия.

Тот же источник указывает на сложное развитие общественно-политической мысли в 50-60-е годы XIX века. Политические воззрения Орлова, судя по его письмам той поры, не укладывались в привычные рубрики реакционно- охранительной, либерально-реформистской или революционно- демократической идеологий. Он решительно отмежевывался от крепостников и критически относился к отдельным сторонам реформистской

стр. 147

деятельности либералов-государственников", осуждая, в частности, политику русификации в Польше, проводившуюся Н. А. Милютиным. Вместе с тем, являясь сторонником реформ, проводимых "сверху", Орлов осуждал "отчаянных герценистов", в основном, разумеется, за избранный ими революционный путь борьбы.

Примечания

Статья публикуется по тексту рукописи, сохранившейся в семейном архиве А. С. Нифонтова. Подготовил к печати В. Е. Хализев.

1. ЧИЧЕРИН Б. Н. Московский университет. М. 1929, с. 127.

2. Воспоминания Е. М. Феоктистова. За кулисами политики и литературы. 1848-1896. Л. 1929, с.53.

3. ГЕРЦЕН А. И. Соч. в 30 тт. Т. 25, ч. 1. М. 1955, с. 77.

4. ВАЛУЕВ П. А. Дневник. Т. 1. М. 1961, с. 143.

5. Воспоминания Е. М. Феоктистова, с. 53-57.

6. ЧИЧЕРИН Б. Н. Ук. соч., с. 129.

7. Государственный архив Российской Федерации, ф. 665, д. 25-31.

8. Там же, д. 25, л. 13об.

9. Там же, д. 25, л. 4об., д. 26, л. 21-22об., д. 29, л. 1 и 7; д. 27, л. Ю; д. 30, л. 6, 16-16об.

10. Там же, д. 27, л. 4. Далее архивные ссылки даются в тексте; письма датируются по старому стилю.

11. ВАЛУЕВ П. А. Ук. соч., т. 1, с. 101, 119, 181, 209; т. 2, с. 15, 19.

12. Воспоминания Е. М. Феоктистова, с. 57сл. В письме Феоктистову Орлов высказал в числе других и мысль об опасности поспешного введения в России парламентаризма: "При общем парламенте власть верховная ослабнет, и Россия распадется на части; при местном же представительстве Россия будет федеративным государством, и во всех частях Империи нужды ее жителей получат законное удовлетворение" (там же, с. 58-59). В рукописи Нифонтова эта фраза не приводится.

Постоянный адрес данной публикации: