НАША главная тема в этом выпуске журнала - религии на Кавказе. Нет необходимости говорить о неподражаемом богатстве, красочности, а также глубокой проблемности этого региона как предмета научного осмысления в рамках гуманитарных дисциплин. Кавказ в целом, его крупные субрегионы и его бесчисленные фрагменты, вместе, по отдельности, в бесконечном калейдоскопическом взаимодействии, были предметом работы многих поколений археологов, историков, филологов, искусствоведов и традиционных этнографов. Теперь, в течение четверти века после распада Советского Союза, к ним в полной мере подключились экономисты, политологи, социологи, демографы и социальные антропологи.

Здесь мы концентрируемся на религии - в ее конфессиональном и содержательном многообразии. В последние десятилетия, когда центральной "парадигмой ожиданий" на Кавказе была модернизация - во всяком случае, ее очередной виток, понимавшийся как создание независимых национальных государств, новой рыночной экономики, новых общественных институтов и норм, - исследователи этого региона сравнительно мало обращали внимания на религию. Но с самого начала было очевидным, что религия стала постоянно присутствующим явлением. Это было, на первый взгляд, неожиданно, поскольку идеалы общественных перемен и опыт советской "безрелигиозности" казались решительным ее отрицанием. Но это было, по сути, и ожидаемо, поскольку те же задачи национального самоутверждения и тот же опыт длительных репрессий требовали сильных символических ресурсов, потребность в которых была велика в пери-

Данный текст и все статьи Главной темы подготовлены в рамках научно-исследовательской работы "Религия и общество на Кавказе: формы взаимодействия и современная динамика" (2016, Лаборатория анализа общественных коммуникаций РАНХиГС).

од постсоветского национального самоутверждения, и религия стала одним из таких ресурсов. Религия, казалось, снова обнаружила энергию сплачивающего коллективного культа, вполне в духе Дюркгейма. Она неудержимо ворвалась в публичную сферу, стала источником политической легитимации и массовой идентичности.

Но здесь важно избежать преувеличения. Все оказалось еще сложнее. В кавказских обществах начала XXI в. отношение к религии амбивалентно: к инерции старых светских (и советских) привычек добавились новые светские модели, которым "религиозные ценности и идеалы" могли прямо противоречить; а также государственный прагматизм, стремящийся к регулированию взрывоопасной энергии сакрального - ее контролируемому использованию и нейтрализации ее субверсивного мобилизационного потенциала. Наконец, надо еще понять, о какой "религии", собственно, идет речь? "Религия" дробилась на множество форм, относящихся к разным уровням институционализации, разным сферам и группам, придерживавшимся разных социальных ориентаций и политических повесток. Политические и социальные лидеры на всех уровнях интерпретировали, конструировали, изобретали религию на свой вкус и по своим потребностям (часто - вовсе не религиозным), смешивая ее в разных пропорциях с другими идеями и ценностями. Нельзя сказать, что романтический образ всеобщего "национального культа" есть чистый нонсенс, но он действует скорее именно как образ, как некий фантом, который иногда может просвечивать в политической риторике сквозь сложную, дифференцированную картину разных религиозных форм и дискурсов.

Дополнительная интрига на Кавказе состоит в том, что этот регион, если можно так выразиться, есть область высокой культурной и геополитической сейсмичности: он был и остается на стыке региональных имперских амбиций и влияний, а теперь еще и включен в глобальную динамику. В эпоху транснациональных смешений, миграций, диаспор, союзов иногда трудно увидеть границу между "внутренними и внешними" формами религии или моделями светскости, притом что риторика "своего и чужого" повсюду доминирует. Деконструкция всех этих напластований - тонкая работа, но столь же увлекательная: Кавказ в очередной раз предстает уникальной лабораторией, на этот раз - для исследователей религии.

* * *

Все это многообразие и сложность как раз и проявились в полной мере во время конференции, которая состоялась в начале июня 2015 г. в Тбилиси². Конференция, возможно, впервые собрала почти всех ведущих специалистов, занимающихся современными религиозными процессами в регионе. Специальный кавказский блок этого выпуска публикует около половины докладов той конференции. В сущности, этот специальный блок - это одна из первых попыток охватить всю религиозную проблематику под одной обложкой - и Северный, и Южный Кавказ; христианство, ислам и автохтонные (этнические) религии; роль религии на национальном и на местном уровне³. Однако, разумеется, существуют уже много глубоких исследований, посвященных современным религиозным сюжетам в отдельных странах или субрегионах Кавказа; все они наверняка окажутся в библиографиях ниже представленных статей.

Те четырнадцать статей, которые здесь опубликованы, касаются далеко не всех аспектов нашей темы, и тем не менее они демонстрируют тематическую и дисциплинарную широту. Такая широта может быть рискованной, но мы сознательно исходили из желания посмотреть на наш объект в разных оптиках.

Попытаемся, однако, внести некоторую логику в порядок представленных статей.

Мы начинаем с ярких конкретных примеров религиозного конструктивизма, описанных антропологами. В первой статье Сергея Штыркова речь идет о формировании образа "национального" осетинского православия и о том, как в спорах о возможной канонизации русской княгини осетинского происхождения

2. Конференция "Религия и секуляризм на Кавказе: новые соотношения" была проведена в рамках Проекта Cascade: Exploring the Security-Democracy Nexus in the Caucasus, финансируемого Европейским союзом (www.cascade-caucasus.eu); партнерами выступили также Проект ISSICEU: Intra- and Inter-Societal Sources of Instability in the Caucasus (www.issiceu.eu) и Государственный университет Илии, Тбилиси (iliauni.edu.ge)

3. Можно упомянуть следующие издания, частично ставящие сходные цели, но больше посвященные политическим аспектам: Религия и политика на Кавказе. Отв. ред. А. Искандарян. Ереван: Кавказский институт СМИ, 2004; Balci, В., Motika, R. (eds) (2007) Religion et politique dans le Caucase post-sovietiques. Paris: Maisonneuvre & Cousin; Agadjanian, A., Jodicke, A., Zweerde, E. van der (eds) (2014) Religion, Nations and Democracy in the South Caucasus. Routledge. Отметим еще интересную работу антропологов, см. готовящуюся книгу: Darieva, T., Muhlfried, F., Tuite, K. (Forthcoming) Sacred Places, Emerging Spaces: Religious Pluralism in the Caucasus.

выявляются разные интерпретации "святости" и их политические импликации. Две последующие статьи посвящены абхазской религии: статья Игоря и Риты Кузнецовых предлагает историю и насыщенную этнографию одного "гибридного" сакрального культа - по значению центрального для Абхазии; а затем Арусяк Агабабян показывает, как рождающаяся на наших глазах "традиционная абхазская религия" становится частью ведущего политического дискурса самопровозглашенной республики.

Следующие три статьи посвящены православию в Грузии. Все три по-разному ставят сходные вопросы о "культурной войне" - конфликте между религиозным этнонационализмом, расцветшим в Грузии с невероятной силой с конца 1980-х гг., и светскими ценностями, воспринимаемыми как часть "европейского демократического пакета". С наибольшей остротой этот конфликт проявился в правление реформистского правительства М. Саакашвили (2003-2012). Однако, как показывает Барбаре Джанелидзе, противостояние вряд ли может остановиться, и ее case study посвящено тому, как религиозные и светские позиции, апеллирующие к по-разному воображаемому национальному идеалу, артикулируются в момент драматического противостояния между православными радикалами и ЛГБТ-активистами. Тамар Чарквиани и Ана Челидзе в своей статье "отмеряют" возможные границы публичного участия Грузинской церкви, с точки зрения разных социальных акторов, но выявляют и некоторую характерную раздвоенность, когда некоторые группы населения - особенно молодежь - не способны еще четко сформулировать свое отношение к роли церкви в грузинской политике.

Статья Сильвии Серрано посвящена тем же процессам переосмысления "религиозного" в современной Грузии, что и два предыдущих текста, но у нее другая оптика: она исследует коллизии грузинской идентичности, на этот раз - на примере споров вокруг строительства и реконструкции знаковых религиозных зданий - кафедрального собора Самеба в Тбилиси и собора Баграти в Кутаиси. В том же духе Юлия Антонян подхватывает тему социальной и политической семиотики храмов, но на армянском материале: она исследует феномен бурного строительства церквей на деньги мигрантов, жителей армянских деревень, которые тем самым утверждают повышение своего социального статуса в местном обществе.

Тема социальной и экономической "семиотики религиозного" продолжается в статье Екатерины Капустиной, которая

посвящена быстрому росту рынка "исламских" товаров и "исламского" бизнеса в дагестанских городах, прежде всего в Махачкале, - тому, что автор называет "коммодификацией религии". Исламская атрибутика и символика становятся повсеместными, заполняют городское пространство, превращаются в часть масс-культурного мейнстрима, артикулируя религиозную составляющую дискурса об идентичности.

Две следующие статьи посвящены современному культу святых на двух конкретных примерах - на азербайджанском и грузинском материале. Цыпылма Дариева в своем case study исследует истоки и представляет этнографию синкретического культа городского святого-целителя - культа, в котором суфийские и шиитские элементы по-новому контекстуализированы в современном и быстро меняющемся секулярном городе. Софи Звиададзе исследует феномен культа грузинского православного монаха и юродивого, отца Габриэла. В отличие от локального бакинского примера грузинский культ приобрел массовые, даже национальные масштабы, и монах был канонизирован церковью. Грузинский пример интересен в плане соотношения народной (популярной) и официальной религии. Кроме того, в обоих случаях народные культы приобретают политическое звучание, включаются в политические дискурсы - явление, которому посвящены большинство уже упомянутых выше статей.

В двух следующих статьях мы возвращаемся на Северный Кавказ - в Кабардино-Балкарию и снова в Дагестан, на этот раз сельский, - и снова обращаемся к формам присутствия ислама как повседневной, "проживаемой" религии; тому, как ислам встроен в современное общество, в структуры авторитета и власти. Александра Такова анализирует субкультуру "молящейся" молодежи внутри кабардино-балкарского общества - ее генезис; используемые и узнаваемые маркеры идентичности; социальные и поведенческие ориентации, строящиеся согласно строгому прочтению мусульманской традиции; и, наконец, ее восприятие в сложном современном обществе республики. Анна Зайцева представляет результаты полевых исследований в одном дагестанском селе, где нестандартный авторитет обладающего харизмой имама привел к конфликту местных интересов, выраженных отчасти в религиозных категориях, в спорах вокруг разных интерпретаций ислама. В обеих статьях всплывает тема "исламского радикализма" и неизбежных, соотносимых с ней, проявленных через нее социальных напряжений.

Как видно, проблема подвижной, противоречивой религиозной идентичности является одной из центральных в наших статьях; Конрад Секерски анализирует еще один сложный пример - армян-католиков в Армении и Грузии. Это меньшинство с двойной маргинальностью - и по отношению к универсалистской Римской церкви, и по отношению к эксклюзивно-национальной Армянской апостольской церкви.

Последняя статья - Александра Агаджаняна - является попыткой осмысления эссенциалистских интерпретаций этнонациональных и религиозных идентичностей на Южном Кавказе, ставших общим местом и для правящих элит, и на уровне массового сознания. Как объяснить этот взрыв идентичностей с их претензией на неизменность, жесткие границы и политическое воплощение с точки зрения доминирующих академических парадигм, фиксирующих как раз таки противоположные тенденции - транснациональные и глобальные смешения, текучесть и постоянное реконструирование идентичностей? Все статьи этого выпуска, впрочем, в той или иной мере демонстрируют, как образ неизменной, возвращенной религии в сущности дробится, изобретается и инструментализируется разными группами, и растущие транснациональные связи являются неустранимой частью этой картины.

Завершает главную тему интервью с Георгием Дерлугьяном, который возвращается к теме радикального исламизма на Кавказе, помещая ее в более широкие региональные и, в сущности, глобальные рамки. Дерлугьян пытается найти социальные (местные и глобальные) причины популярности исламизма и одновременно касается самых общих вопросов общественной динамики на Кавказе в его региональной целостности.

Постоянный адрес данной публикации: