1984-й год без просвета!

«Если придёт этот мир, мир двух или трёх супердержав, которые не в состоянии покорить друг друга, и если Вождь этого захочет, то дважды два станет пять… правда, этот процесс является обратимым».

Джордж Оруэлл.

«1984» - роман – антиутопия британского писателя Джорджа Оруэлла, которая была написана 1948 году и вышел в свет в 1949 году, за год до смерти его создателя.

Изначально Джордж Оруэлл хотел назвать свой роман «Последний человек в Европе». Намёк на это название можно найти в словах одного из героев произведения:

«Если вы человек, Уинстон, вы -последний человек. Ваш вид вымер; мы наследуем землю». Но один из издателей, Фредерик Варбург, посчитал, что такое название вряд ли привлечёт читателей и настоятельно рекомендовал писателю изменить название, что Оруэлл и сделал, назвав его 1984. Одна из версий, почему именно такой год определён в названии книги, заключается в том, что автор просто поменял местами последние цифры года превратив его в перевёртыш из 1948 в 1984.

В конце мая 1947 года Оруэлл пишет издателю Фреду Уорбургу, что в черновиках написал треть романа и планирует закончить его к октябрю этого же года, а к началу 1948 года представить уже готовую рукопись романа. Там же он обозначает жанр и формат книги: «… этот роман о будущем, то есть своего рода фантазия, но в форме реалистического романа. В этом-то и трудность: книга должна быть легко читаемой».

Для начала заметим, что тематически роман «1984» посвящён последствиям тоталитаризма, массового наблюдения и промывания мозгов людей в тоталитарном обществе. Оруэлл, демократический социалист, создал тоталитарное государство в романе по образу сталинского СССР и нацисткой Германии.

Параллель романа «!984», который был написан в 1948 году проявляется с общей тематической концепции романа Рэя Брэдбери «451 Градусов по Фаренгейту» написанный чуть позже в 1953 году. По сути оба романа являются анти-утопистическими произведениями в мировом литературном наследии. Справедливости ради, стоит отметить, что Рэй Брэдбери, а именно его роман, не приобрёл такую общественную признательность и популярность как роман Джорджа Оруэлла.

Рэй Брэдбери, как и его роман остался недооценённым, но не в тени и это на наш взгляд, самое главное для произведения, что книга имеет своих последователей, свою индивидуальную и независимую судьбу от сложившихся обстоятельств и критерий времени. Будущее поколение книголюбов и критиков обязательно поставят все литературные точки над i, и соответствующую расстановку между этими двумя антиутопистическими книгами-гигантами. Мы не имеем цели и задачи обозначить тут в тексте общие идеи и различия между романом Джорджа Оруэлла и Рэя Брэдбери, ну разве что чуть-чуть исследуя и анализируя обе книги, хотя оба автора поднимают одни и те же вопросы построение мира, общества, системы контроля над людьми, роли технологий, отношения между персонажами, а также темы цензуры, свободы и индивидуальности как высший вид личности. Мы только остановимся на глубоком погружении в роман Джорджа Оруэлла и попытаемся как можно шире и детально изучить и разобрать произведение. (Ранее я отдельной критикой рецензировал произведение Р. Брэдбери назвав свой труд «Рукописи не горят или 451 Градусов по Фаренгейту»).

Главный герой произведения «1984» Уинстон Смит работает в министерстве правды, которое занимается постоянным обновлением истории, (как показывают тысячелетия историю переделывают, перекраивают и перестраивают на свой лад правящее руководство той или иной диктаторской страны. Значит эта традиция – не новая и история самая шаткая и зыбкая из наук, которую стоит тщательно изучать, сопоставляя все факты и приурочив к хронологическим событиям все свидетельства от очевидцев уходящих поколений. В книге на эту последнюю особенность автор делает упор, когда Уинстон тщетно пытается разузнать различия между изжившей системой правления и новой системой у подвыпившего старика в пабе, так как сам Уинстон работая в минправде и занимаясь подтасовкой и фальсификацией исторических фактов сталкивается нестыковками и неувязками тех или иных событий), подгоняя её под современные обстоятельства и изменения на политической как внутренней, так и внешней арене.

Гай Монтэг – герой Р. Брэдбери «451 Градусов по Фаренгейту» (как и Уинстон Смит из романа «1984») будучи на службе спецпожарником у правящего руководства – приходит в смятение и его мучают сомнения от проделанной работы: что он делает, правильно ли поступает, и как с этим быть дальше?! У обоих героев в один неожиданный, неуловимый миг наступает чувство катарсиса с общественно-социальной жизнью происходящего вокруг. У обоих сильное чувство справедливости выходит на первый план, чувство эмпатии с народом, долг перед самим собой и родиной, ответственность перед службой и предназначением Свыше. Только Гай Монтэг – это герой и лидер в конце повествовании книги ведущий за собой когорту маргиналов, изгоев за собой, а те в свою очередь это горсть избранных людей выживших после войны, а Уинстон Смит, следует отметить без пристрастия остается в продолжении всей книги уже не героем, а просто главным персонажем книги, который верит в счастливый конец и безуспешно пытается бороться, также как и Гай Монтэг в одиночку, против безжалостного механизма системы власти.

Культ личности и всеобщего преклонения и послушания в «1984», портрет, который висел на каждой площадке во всех уголках города и столицы взирал на всех, демонстрируя свое величие и неукоснительное поклонение ему вызывал чувство сроднение с изображением и с безысходностью. Эти изображения были из тех картин, взгляд глаз на которых неотрывно следовал за тобой, куда ни двинься. А надпись внизу обязательно гласила: «Большой Брат следит за тобой».

Уинстон предстает с первых же страниц книги «1984» перед нами в синем комбинезоне члена Партии, что уже не вызывает у нас чувство сопричастности с тем явлением тоталитарного принужденного дресс-кода, в которого автор обличает героя и подчеркивает скованную свободу действий  и не выбором им самим этого уставного положения, где он связан руками и ногами.

«Большой Брат» - без формального имени и фамилии – это и есть тот культ личности, который неустанно следит за тобой, присутствующий во всех диктаторских режимах. Это некое божество устрашения обобщенный для всех и каждого. Как и положено, нам читателям не обязательно знать инициалы Большого Брата, он может быть кто угодно, он присутствует не визуально, по факту, априори. И не важно присутствует ли он в жизни, есть ли его дух как высшая материя или это фантом. Важен тот факт, что он есть, был и будет!

Дальше по улице хлопал на ветру ещё один плакат со словом «Ангсоц» - обозначающий английский социализм, что уже по себе вызывает гомерический смех в том, что стало с консервативной Англией, в стране с богатой историей, с древней королевской традицией, ритуалами и церемониями.

Картина открывается перед нами абсолютно незавидная с тем, что произошло с Англией, с доминантным государственным режимом и аппаратом подавления народной воли: «Вдалеке между крышами скользил вертолёт. Это полицейский патруль бдительно заглядывал в окна граждан. Впрочем, патрулей можно не опасаться. Другое дело полиция помыслов…»

Полиция помыслов – это отдельная структура надзора и наблюдения за жителями страны, подключающиеся к домашнему телеэкрану. Было не исключено, что следили за всеми круглосуточно. Агрегат одновременно работал на передачу и приём сигнала. Он различал любой звук громче тихого шепота и вдобавок транслировал изображение из комнаты, если ты попадал в зону обзора. Пресекалось любое инакомыслие, внебрачные связи, любое злодеяние и даже любовные связи между супругами были исключительно ради продолжения рода, что вызывало абсурдное чувство. Контролировалось абсолютно всё! Полиция помыслов и правящая руководство работали по принципу (ничем иным это невозможно обозначить, как кроме ироничного нашего утрирования) – вуайеризма – наблюдением за ничего не подозревающими людьми, которые отвыкли от факта наблюдения у себя в доме как к чему-то незначительному, как в вешалке в прихожей или вазе на столе, так и о камере забывали. Но они продолжали наблюдение за людьми, которые частично раздеты, обнажены или занимаются сексуальной связью – получали по ту сторону экрана «сексуальное удовлетворение» искалеченного на голову шизофреника. Метафора сия возможна саркастическая, но определенно имеет место быть в данном контексте размышления о книге.

Уинстон тщетно пытается вспомнить город своего детства, каким он был и какой он сейчас. Он пытался извлечь из памяти хоть какое-нибудь воспоминание о Лондоне своего детства. Всегда ли это было так, думал он. Всегда ли панораму города составляли гниющие домишки девятнадцатого века, подпертые деревяными балками, с заколоченными фанерой окнами, с крышами из рифленого железа, с расползающимися во все стороны стенами палисадов?

Новая политическая система и новый режим не всегда приносит нации благоденствие и благосостояние, с большой вероятностью, что претворяемые директивы и нововведения путем силы, нажима, страха и беспрекословного подчинения авторитету откидывает развитие народа назад в прошлое к истокам и началу процветания, отбрасывает всю государственную периодичность и последовательность прогресса и становления как высшей формы правления – в глубокую помойную яму!

Без толку, Уинстон, не мог вспомнить, а видел лишь места бомбежек, где в воздухе кружит асбестовая пыль и руины покрываются кипреем, а проломы среди домов мгновенно зарастают убогими деревянными лачугами, похожими на курятники. Ему не вспомнить ничего, от детства остались лишь ярко освященные картинки, вырванные из чего-то целого, большей частью невнятные. Теперь, Лондон – главный город Авиабазы -1, третьей по населенности провинции Океании, официальный язык, которого составлял Новослов. Новослов – это официальный язык Океании, разработанный для удовлетворения идеологических потребностей ангсоца, или английского социализма. Новослов был введен и призван не только для того, чтобы выразить в материальной форме идеологию и убеждения адептов ангсоца, но и сделать сознательно иной образ мысли невозможным. Предполагалось, что после того как Новослов будет введен окончательно и поголовно всеми принят, а старослов, то есть официальный английский язык забыт, еретическая мысль ( то есть любая мысль, идущая вразрез с принципами идеологии английского социализма) станет в буквальном смысле немыслимой, по крайней мере, её нельзя будет облечь в слова. Лексический состав языка сконструирован таким образом, чтобы дать точное и часто весьма поверхностное выражение любому значению, которое член Партии захочет использовать, избегая многозначности и возможности выразить ненужное окольными путями. И в итоге, Новослов предназначался вовсе не для расширения, а для сужения диапазона человеческой мысли, и этой цели косвенно способствовало сокращение выбора слов до минимума.

Очевидно, как мы видим и в произведении «1984» так и в романе «451 Градус по Фаренгейту» все делалось лишь для того, чтобы массы были неспособны самостоятельно думать и принимать какие-либо решения. Чтобы народ умственно обнищал и деградировал. Только в романе «1984» запрещалось писать книги, распространять, читать (таковых и не было в наличие) ересь, а в произведение «451 Градус по Фаренгейту» сжигали специальная группа пожарников книги у граждан в домах, где находились и хранились любые тексты, рукописи, а сами владельцы подвергались арестам, пыткам и смертной казнью…

Здание министерства правды, где работал Уинстон (минправ на новослове) разительно отличалось от других. Громадина Пирамиды из сверкающего белого бетона возносилась ввысь ступенчатыми террасами. На стенке высотки отчетливо читались выведенные изящными буквами три лозунга Партии: Война есть Мир  / Свобода есть Рабство  / Незнание есть Сила; Как мы и писали ранее в работе «Рукописи не горят и 451 Градусов по Фаренгейту» особый акцент, который делается в книге на концептуальность идеологии и идеи тайного общества масонов, так и в «1984» с подтекстом, но явным намёком выделяется масонская символика Пирамиды или Треугольника. Хотя, план города описан Джордж Оруэллом размыто и лишь в общих повествовательных чертах, он представляется обывателю схематическим, исключительно функциональным техническим пособием для мастеров строительства…

Кроме министерства правды, где было три тысячи кабинетов над землей и столько же в подземных этажах, по Лондону стояли ещё три здания того же вида и размера Пирамиды. Они особенно выделялись на фоне окружающей архитектуры, и с крыши «Дворца Победы» было видно все четыре разом. В них располагались четыре министерства, составляющий правительственный аппарат. Министерство правды занималось информацией, зрелищами, образованием и искусством. Министерство мира ведало военными делами. Министерство любви обеспечивало закон и порядок. Министерство благоденствия решало экономические вопросы. И в реалиях происходящего, уже в начале описания сюжета у Уинстона созревают крамольные мысли сперва опираясь на эмпирическое мышление прочувствованное им за 39 лет жизни, а ныне шел именно 1984 год ( он родился в сорок четвертом или сорок пятом, но определить дату без погрешности в год или два теперь никому не по силам), а затем доступное число через умозрительное мышление. Он решает внезапно завести дневник и отвечая на свой возникший вопрос для кого же его дневник, отвечает сам себе, что для грядущих поколений, для тех, кто ещё не родился.

Законом не запрещалось заводить дневник (В Океании не запрещалось ровным счётом ничего, поскольку никаких законов давно не было), однако если б дневник нашли, ему грозила бы смерть или в лучшем случае лет двадцать пять в исправительно-трудовом лагере.

Одним из абсурдных явлений Партии состояло в том, что сотрудники всех министерств готовились к Двухминутке ненависти. Уинстон работал сотрудником департамента документации, где каждый тащил стулья из своих клетушек и рассаживался в центре холла напротив большого телеэкрана. Вся нелепость этого процесса была в том, что на экране возникало лицо Эммануэля Гольдштейна, врага народа.

Гольдштейн был отступником и изменником. (Так стало более привычным называть истинных патриотов). Он когда-то занимал один из ключевых постов Партии, чуть ли не наравне с Большим Братом, потом занялся контрреволюционной деятельностью, получил смертный приговор, непонятно как совершил побег и исчез. Без визуального изображения Гольдштейна и его экранного записанного когда-то выступления не проходила ни одна Программа Двухминутки. Гольдштейн был первородным изменником, первейшим осквернителем чистоты и непорочности Партии. Все преступления против Партии, все предательства, диверсии, любое инакомыслие и уклонизм прорастали непосредственно из его участия. Отыскать его никак не удавалось; (как-то и Уинстон усомнился в его существовании, которым просто пугали остальных при возможном возникновении еретических и крамольных мыслей) он то ли вынашивал свои заговоры где-то заграницей, под защитой иностранных покровителей, то ли затаился в тайном логове в самой Океании.

Создавать себе врага из ничего или из никого было излюбленным занятием всех руководителей тоталитарных режимов, также псевдо-героев из лживых побуждений лжепатриотизма. Как сказал Б. Брехт: «Несчастна та страна, которая нуждается в героях». Такие «изменники» и «правдолюбцы» как Гольдштейн были бельмом на глазу Партии, которые сослуживцы и оруженосцы обхаивали, высмеивали, порицали и поносили. Гольдштейны были пороком всех несчастий, происходящих в стране из-за которых все невзгоды и происходят. Гольдштейны служили мишенью, где всё и вся, а в данном случае сотрудники департамента бросали дротики, метали камни и кидались грязью. Так и только так поборники Партии на Двухминутках Ненависти сбрасывали адреналин, свой рабочий стресс и восполнялись такой дешевой терапией как гормон серотонина.

На одной из таких Двухминуток Ненависти Уинстон увидел члена центра Партии по имени О^,Брайен занимающий пост настолько важный и высокий, что Уинстон имел о нём лишь смутные представления. Уинстон, надеялся (первичное обманное явление, не опирающееся на эмпирическое мышление, скорее на рациональное), что политические взгляды О^,Брайена не вполне были ортодоксальными. Ему казалось, что на лице О^,Брайена проступало не инакомыслие, а природная острота ума. В любом случае, О^,Брайен производил впечатление человека, с кем можно, если обмануть телеэкран, поговорить с глазу на глаз. Подтвердить свою догадку Уинстон даже не пытался …да и как это сделать? Вот, именно с этой минуты и произошла та самая фантасмагория, бредовая идея с Уинстоном, когда он неправильно истолковал взгляд О^,Брайена.

Уинстон – личность верующий в то, что хотелось бы верить, пытающий строить иллюзии там, где всё шито красными нитями. Его воображение, как и многих таких же индивидов бежит впереди обстоятельств, времени и расчёта. Ничем иным это не назовёшь как слепым фанатизмом в своих неправильно выстроенных рассуждениях и слепой вере в своей правоте и убеждениях.

То, что создал Гольдштейн – враг партии и изгой нации – это была Книга и неизвестное число единомышленников и последователей. В начале произведения, мы волей-неволей сталкиваемся с намерением Уинстона создать нечто своё. Он начинает писать дневник. Не то же самое хотел и для будущих поколений как и Гольдштейн (оставшийся для нас нечто вроде Призрака о котором все говорят, но никто точно не знает существует ли он на самом деле или это партийный проект Партии, через которое пытаются вычислить последователей главного оппозиционера) создать и Уинстон? Но, люди если вообще отваживались заговорить об этом, так и называли – Книга. Кроме неясных слухов мало что удавалось узнать: рядовые члены Партии старались вообще не упоминать в разговорах ни Братство (союз Гольдштейна против Партии), ни Книгу.

Следовательно, в минуте ненависти, -ненависть Уинстона перекинулась с Гольдштейна (которую партия так искусственно и искусно разыгрывала из раза в раз) на Большого Брата, на партию и полицию помыслов. В такие моменты, он чувствовал, что сердце его на стороне одинокого, осмеянного еретика на экране, единственного хранителя истины и здравомыслия в мире происходящей лжи.

И всё же в следующий миг (метаморфоза инстинкта стада преобладала с единением и причастностью Партии) он снова был заодно со всеми и верил всему, что говорили про Гольдштейна. Не это ли было в основе промывание мозгов в первую очередь среди участников партии, а потом и насильственно применение путём лжепропаганды и среди пролов (пролетариев)?!

Верить в правду, которая состояла из чуши и абракатабры!? Не это ли колебание маятника выводит Уинстона из равновесия в конце книги, склоняя его то в одну, то в другую сторону?! Какая чаша весов преобладает у человека, если человек не до конца озарим Свыше!?

И в этом состоянии уязвимости по отношению к ситуации он видит на этом «банкете» ненависти девушку, когда у него все чувства обострены- юную, красивую и холодную, потому что хочет с ней переспать, но «из этого ничего не выйдет, потому что вокруг её изящной, гибкой талии -словно созданной для объятий алеет гнусный пояс, фанатичный символ целомудрия». (Секс запрещался Партией, как гнусное соитие, разрешалось только между супругами и то не по физическому притяжению, а для потомства: идентичность смехотворного закона напоминало тезис во времена СССР, гласивший о том, что в Союзе секса нет!)

«Ненависть достигла апогея. Первые ряды в ужасе отшатнулись, и тут раздался всеобщий вздох облегчения: сквозь фигуру врага (образ Гольдштейна) постепенно проступило лицо Большого Брата: черноволосое, с густыми усами, полное силы и таинственного спокойствия, такое огромное, что заняло почти весь экран. Голоса Большого Брата не было слышно. Скорее всего он сказал что-то ободрительное, вроде тех слов, которые произносят в пылу битвы: по отдельности их не разобрать, но боевой дух они поднимают. Затем лицо Большого Брата снова поблекло, и на экране появились три лозунга Партии, набранные жирным шрифтом: Война есть Мир = Свобода есть Рабство = Незнание есть Сила».

Возможно, образ Большого Брата – это утрированный миф, выдуманный Партией, как и феерический образ Гольдштейна. Большой Брат также нереален, как и его автопортрет на каждом углу. Поклонение ему – это возможность держать народ в узде нечто большего, фанатического, недосягаемого человеческой руки в пределах Божественного провидения. Большой Брат присутствует в жизни народа, как и Партии своим неприсутствием. Видимо – это голографический фон для отпугивания масс – перед святым образом. Все дальше читая и углубляясь в текст книги невольно приходишь к мысли, что Большой Брат – это фикция, подделка, культ личности, а вернее ничто, которому непрекословно и безотлагательно верят, чтят, любят и боятся. Большой Брат, даже не прах, перед которым верноподданные тщательно падают ниц и отдают дань его заслугам, тленному телу или костям, а мы все больше убеждаемся, что его нет и не было, так же, как и его антагониста «злодея» Гольдштейна. Уинстон внёс в дневник после минуты ненависти свои чувства: «Долой Большого Брата». Он не был уверен в своем начинании и знал, что полиция помыслов всё равно до него доберётся. Помыслокриминал так это называлось. «В большинстве случаев не бывало ни суда, ни сообщения об аресте. Люди просто исчезали – всегда за время ночи: имя убиралось из документов, сведения обо всем, тобой содеянном в жизни, вымарывались, сам факт твоего былого существования отрицался, и вскоре тебя забывали. Тебя отменяли, аннулировали: ты испарялся, так обычно говорили».

Особого, но мимолётного рассмотрения стоит уделить соседям Уилсона по дому – семье Парсонсам. Когда миссис Парсон, жена соседа по этажу постучалось к нему (слово «миссис» осуждалось Партией – теперь всех следовало называть «товарищ»), в кухонной раковине у них почти до краев плескалась зеленоватая жижа, вонявшая похуже варенной капусты. Угловой стык сливной трубы был забит, заступорен этой жижой и ещё бог весть чем.

«Дворец Победы» построили когда-то в тридцатых, и он буквально разваливался на части. С чем могли, жильцы справлялись сами, остальными ремонтными работами распоряжались какие-то сомнительные комитеты, которые по два года тянули с банальной заменой разбитого стекла».

Дети Парсонсонов были в форме Разведчиков: в синих шортах, серых рубашках и красных галстуках. Они кричали, стреляли из игрушечных пистолетов и вот уже оба ребенка заскакали вокруг Уинстона с воплями «Предатель!» и «Помыслокриминал!» «Зрелище слегка пугало, как игра зверёнышей, из которых вырастут тигры-людоеды».

Партия и правящее руководство выращивали таких малюток ещё с детского сада, с начальных классов до окончания средне-образовательной школы. Они воочию видят табло-портрет «больших братьев» во всех странах с диктаторским режимом от прибанника до подсобки, от титульного листа букваря до книг по истории. Нечему тут удивляться, что они вырастая становятся фанатами, последователями, приспешниками таких режимов.

«С такими детьми, подумал Уинстон, жизнь несчастной женщины – сплошной ужас. Годик-другой, и они примутся шпионить за ней день и ночь, надеясь подловить на инакомыслии. Сейчас почти все дети такие. Самое страшное, что организации вроде Разведчиков целенаправленно превращают детей в неуправляемых зверят. Как ни странно, желания бунтовать против Партии у них не возникает. Наоборот, они обожают Партию и все, что с ней связано».

На протяжение всего произведения Уинстону являлись видения, ему приснилось, что он бредёт в кромешной темноте и вдруг голос сбоку тихо произносит: «Мы встретимся там, где нет темноты». Эти слова ему казались, что произнёс О^,Брайен, до или после сна он не помнил, когда впервые осознал принадлежит ли голос ему или нет. Уинстон не понимал, что это значит, лишь чувствовал, что так или иначе это сбудется.

И ещё когда он давным-давно потерял мать и сестру (об отце еле упоминается или вообще ни говорится ни слова). Бред, сон, иллюзия, фантазия или реальность будто всё перемешалось в его рассуждениях, но точно одно, что Партия отлучила за ересть мать и младшую сестру от Уинстона, который повзрослев стал приверженцем Партии, впоследствии чего осознав реальную ситуацию вещей стал мыслить иначе. Теперь Уинстон завёл, как мы до этого сказали -дневник, последними строчками, где в нем были написаны «Долой Большого Брата».

«Новослов, двоемыслие, непостоянство прошлого. Уинстон словно бродил по подводному лесу на дне океана, заблудившись в мире чудищ, где ты и сам чудище. Он один. Прошлое мертво, будущее вообразить нельзя. Разве можно рассчитывать, что обретёшь хотя бы одного сторонника? Как узнать, что владычество Партии не будет длиться вечно? Как ответ всплыли в памяти три лозунга на белой стене министерства правды:

Война есть Мир = Свобода есть Рабство = Незнание есть Сила».

Беда, а возможно и злая ирония, способствовавшая Уинстону, впрочем, как и он сам осознавал и думал о себе как о правдолюбце, искателе справедливости, свободно мыслящем человеке, который не впал в матрицу всеобщей системы, у которого нет в голове заминки, зажимов и задержек с принимаемой идеей о свободолюбии. Уинстон увлекшись скорее самим собой, нежели ситуацией извне, как порой казалось, писал в Дневнике: «Из эпохи уравниловки, из эпохи одиночества, из эпохи Большого Брата, из эпохи двоемыслия приветствую будущее или прошлое, времена, когда мысль свободна, когда люди отличаются один от другого и не живут поодиночке, времена, где существует правда и сделанное нельзя Переиначить!» А потом вывел следующее: «Помыслокриминал не влечёт за собой смерть: он и есть смерть».

Нарушая последовательность книги «1984», постараемся чуть заглянуть вперёд. Когда Уинстону удаётся прочитать запретную книгу Эммануэля Гольдштейна «Теория и практика олигархического коллективизма» со слов автора становится ясно, что и указывалось и ранее (это книга в книге) – это то что мир был разделён на три супер державы: «В Океании господствует идеология под названием ангсоц, в Евразии – необольшевизм, в Востазии – культ смерти, хотя более точно было бы перевести его с китайского как «уничтожение своего я».

«Россия поглотила Европу, США -Британскую империю, что привело к созданию Евразии и Океании. Третья, Востазия, появилась позднее, после десяти лет беспорядочных боев. Границы между тремя сверхдержавами кое-где произвольны, кое-где меняются в зависимости от военных успехов той или иной стороны, но в общем определяются географическим положением.

Автор книги именно так определяет передел будущего мира между тремя сверхдержавами.

И тем самым, банальные потасовки Партии с кем воюет (а войны были неизбежной реальностью будущих событий по Джорджу Оруэллу в чём придерживался и Рэй Брэдбери в «451 Градусов по Фаренгейту).

Океания с Востазией или с Евразией не имело ровным счетом ничего для пролов. Но именно подтасовка фактами и занималась Партия, вверяя одно, потом подменяя этот общеизвестный факт другим, противореча сам себе. «Если остальные приняли навязанную Партией ложь, если все документы свидетельствуют об одном и том же, значит, ложь входит в историю и становится правдой». Лозунг Партии гласит, и гласил он так всегда и во все времена: «Кто контролирует прошлое, контролирует будущее; кто контролирует настоящее, контролирует прошлое».

«Контролем над реальностью» называлось «двоемыслие» на новослове. Эта подача воздавалось автором из прошлого (1948!) в будущее. Правда нужно отдать должное дальновидности Дж. Оруэллу в том что десятилетия спустя было введено политиками такое понятие как «двойные стандарты» («противоречивая политика», «двойственная политика», «непоследовательная политика») – принципиально различное применение принципов, законов, правил, оценок к однотипным действиям различных субъектов одним из которых может выступить сам оценивающий в зависимости от степени лояльности этих субъектов или иных соображений выгоды для оценивающего.

В истории Партии Большой Брат фигурирует в качестве лидера и стража Революции с самых первых дней её становления. Уинстон смутно помнил, и вообще даже не помнил, когда появилась сама Партия, он вряд ли слышал слово «ангсоц» до 60-го года, хотя вполне возможно, что его старая форма, то есть «английский социализм» уже была на слуху.

Особо следует привести абзац из книги, на которую стоит обратить пристальное внимание, на эту глобальную программу, которую как выясняется применяют на практике уже давно: «Департамент документации был лишь одним из структурных подразделений министерства правды, чья главная задача состояла вовсе не в переписывании прошлого, а в снабжении граждан Океании газетами, учебниками, фильмами, телепрограммами, пьесами, романами – всевозможными видами информации: от служебных инструкций до легкого чтения, от статей до лозунгов, от лирических стихов до научных трудов, от детских прописей до словников новослова. Министерству приходилось не только удовлетворять разнообразные нужды Партии, но и создавать аналогичную продукцию на более низком уровне, заботясь о благе пролетариев. Литературой, музыкой, драмой и зрелищами для пролов занималась целая сеть отдельных департаментов. Там производили дрянные газеты, где не печаталось ничего, кроме новостей спорта, криминальной хроники и астрологических прогнозов, пятицентовые бульварные романы, фильмы с постельными сценами и сентиментальные песенки, которые механически создавались на специальном калейдоскопе, известном как версификатор. Существовал даже особый сектор (на новослове он звался как порносек) выпускавший самую низкопробную порнографию, которая рассылалась в запечатанных пакетах, и ни единому члену Партии, помимо создавших эту продукцию, смотреть её не позволялось».

Даже неискушенному, ищущему правду читателю в среде подделок и фальсификаций, после ознакомления произведения становится ясным какой чернухой и безделицей пытаются промывать ему мозги пропагандируя и внедряя в умы «красиво» без насилия – эти ненужные всевозможные информации, от которых он не может волей-неволей самостоятельно избавиться. Порой человек сам этого не осознавая впадает в портал искусственной матрицы и кривых зеркал.

В связи со свой работой Уинстон всё время менял и изменял важные документы государственной важности при исполнении своих прямых обязанностей. Всякая подмена и подлог пусть даже смыслового посыла, обращения и речи Большого Брата на противоположный лад недостаточно. Уинстон решает в ходе повествования, чтобы текст утрачивала прямую связь сказанного с первоначальным источником информации и темой: «Он, конечно, мог бы превратить хвалебную речь в обличие изменников и помыслокриминалов, только это чересчур очевидно. Если придумать победу на фронте или объявить о перевыполнении плана производства в Девятой Трехлетке, то потребуется слишком много переделок других источников. Нужна какая-нибудь чистой воды фантазия».

По сути, Океания после раздела мира ничем не отличается по государственному механизму и системе от Древнего Рима. Английский социализм – это Колизей, где всех граждан держат за полоумных, неграмотных людей (по большой части это так и было, потому что у них было отнято силовые рычаги мышления и саморазвития, самовыражения- культуру, образование, здравоохранение и др.) и умело дергают за нитки управления как шаманы-кукловоды.

Сами партийцы и простой люд самозабвенно и добровольно ходят и лицезрят на общественную публичную казнь. Даже дети участвуют в этой вакханалии (в том числе и дети Парсонсонов). Впрочем, стоит отметить, что хотя от цивилизации Древнего Рима в Океании нет ни капли процветания и изобилия. Простые радующие душу обычные атрибуты быта в Океании в большом дефиците от бритвенных лезвий, носков до качественных сигарет и кофе «Победа», которое состоит без молока и таблетки сахарина.

У Джорджа Оруэлла в произведении присутствуют фоновые персонажи, которые придают окраску повествованию и некий колорит обогащая текст разношерстностью и эффектом. Эти образы мелькают в книге словно добавляя щепотку соли в мучное содержание в писательской кухне автора.

Образ Сайма из департамента исследований для Уинстона никак не сочеталось со словом «друг», так как теперь все стали товарищами, но общаться с некоторыми Уинстону нравилось больше, чем с другими. Сайм был филологом, специалистом по новослову. Он входил в огромную команду экспертов, занятых составлением одиннадцатого издания «Словника новослова»: « - Одиннадцатое издание станет последним. Мы приводим язык в окончательную форму, в таком виде им будут пользоваться, когда старослов отомрёт …Вы наверняка полагаете, что наша главная забота – придумывать новые слова. Ничего подобного! Мы их, наоборот, уничтожаем -десятками, сотнями каждый день. Мы срежем с языка лишнюю плоть, обнажив остов! К две тысячи пятидесятому году в словнике не останется ни единого анахронизма!»

Фабула «1984» как и «451 Градусов по Фаренгейту» - это уничтожение либо упрощение языка с вытекающими от проделанного системой обстоятельствами. Искоренить язык, уничтожить литературу, упразднить образование, и к чёрту просвещение, прогресс и самообразование. Иерархическая система и номенклатурный режим всё подготавливают нам не во вред, а на «пользу».

«Пролы (пролетариат) не люди – небрежно бросил Сайм. – К две тысячи пятидесятому или даже раньше владеть старословом не будет никто. Всю литературу прошлого мы уничтожим. Чосер, Шекспир, Мильтон, Байрон останутся лишь в новых версиях, их произведения не просто видоизменятся, а превратятся в нечто противоположное. Преобразится даже партийная литература, даже лозунги. Зачем нужен лозунг «Свобода есть Рабство», если понятие свободы упразднят? Атмосфера мышления будет совершенно иной. Собственно говоря, и мышления как такового уже не будет. Догматизм бессознателен, мыслить вообще ни к чему!»

После прочтения «1984» тупой и злобный смех, которые остаются не совсем уместны, а остаётся некая досада или горькое послевкусие или плачевная ухмылка от сопереживания и осмысливания литературного процесса. И во что же могут превратить мир господствующий класс, эти «избранные» единицы управляющие миллиардами жизней на земле.

Допотопное отношение к прогрессу, цивильному проживанию висит на волоске и вот-вот, кажется, оборвётся, которое удерживается и покоится небрежно на мизинце под вольным влиянием мира тьмы и его служителя и владыки Сатаны. Почитать великих мыслителей и умов перешло в устаревший раздел как бы за давностью лет. Не такая уж и несерьёзная тематика охвачена автором в произведении, не таким и несбыточным явлением кажутся будущие процессы, не таким уж и фантастическим вырисовывается картина кажущихся событий. Одурманивание и одурачивание населения, иначе говоря, когда правящая руководство держит народ за дурачка и к несчастью для себя сам в это верит – это ничто иное как психическое расстройство при диагнозе «мания величия» либо «патологическое расстройство личности»:

«Товарищи! – вскричал радостный юный голос с телеэкрана. – Внимание, товарищи! У нас потрясающие новости! Мы выиграли битву за производство! Итоговые отчёты по выработке всех видов товаров свидетельствуют, что за последний год уровень жизни вырос на целых двадцать процентов! Сегодня утром вся Океания в едином порыве вышла на стихийные демонстрации: трудящиеся заводов и конторские служащие покинули рабочие места и промаршировали по улицам с транспарантами, выражая благодарность Большому Брату за новую, счастливую жизнь, которую обеспечило нам его мудрое руководство. А теперь к итоговым показателям: продукты питания…»

Смехотворно и в то же время иррационально как сама система, а главное пафосно с претенциозностью на Новую Счастливую Жизнь произносятся абсурдные одна за другой фразы. Чувства и эмоции главного героя Уинстона нам понятны и близки, но и он при совокупности и причастности к действующему режиму является винтиком в большой ржавеющем механизме, откуда нет выхода, кроме как сладостно самовыражаться,  самобичеванием:

« С телеэкрана всё ещё сыпалась баснословная статистика. По сравнению с прошлым годом стало больше еды, больше одежды, больше домов, больше мебели, больше кастрюль, больше топлива, больше кораблей, больше вертолётов, больше книг, больше детей – больше всего, кроме болезней, преступлений, безумия. Год за годом, минута за минутой все и вся со свистом неслось вперёд, к светлому будущему».

Правда Уинстон, насколько ему помнилось, иной жизни не знал: никогда не ел досыта, носки и нижнее белье занашивал до дыр, мебель -вечно шаткая, топили плохо, вагоны подземки шли битком, дома разваливались, хлеб -чёрный, чай -большая редкость, кофе -противный, табаку не хватает, один только дешевый синтетический джин всегда в избытке. Уинстон с возрастам стал переносить лишения всё труднее, разве это не свидетельствует о том, что естественный порядок вещей вовсе не должен быть таким?

Такими «безупречными» хвалебными одами власть пичкала неосведомленное население лжеинформацией и лжепропагандой. Не всегда удаётся спрятать иглу в стоге сена. Продвинутая часть масс всегда умела распознать правду от подделки. Скрывая гнев и возмущение многие стиснув зубы смирялись со сложившимся положением. Одним из немногих был и Уинстон. Но Уинстон, осмыслив старался плыть уже против течения и бороться с ветряной мельницей.

Мы уже выше упомянули о взаимоотношении между мужчиной и женщиной в Океании в системе ангсоца. Отклоняясь от главной темы, Уинстон писал в дневнике не маловажный факт, которое имело место в существующей реальности. А именно интимную связь с проституткой за два доллара, который как он выяснил не сразу, не заметив её в темноте Лондонских улиц, оказалась беззубая старушка, накрашенная на молодой окрас и лад. Он уже пару лет не был с женщиной, после того как он развёлся и от него ушла жена Кэтрин. Разумеется, общение с проститутками запрещалось, но этот запрет относился к тем, которые изредка нарушаешь. Если его поймали, то дали бы пять лет в исправительно-трудовом лагере, не больше, если нет других прегрешений. Негласно Партия даже поощряет проституцию, ведь та даёт выход инстинктам, подавить которые полностью ещё не получалось. Беднейшие кварталы буквально кишат женщинами, готовые себя продать. Иным хватает бутылки джина (пролам он не полагался). На обычное распутство Партия смотрит сквозь пальцы, пока оно остается шито-крыто да уныло и вовлечены в него женщины с низкой социальной ответственностью из низшего и презираемого класса. Непростительными считались беспорядочные половые связи между членами Партии:

«Цель Партии состоит не только в том, чтобы между мужчинами и женщинами не возникала привязанность, которую нельзя контролировать со стороны. На самом деле требовалось лишить половой акт всякого удовольствия. Главный враг – не любовь, а эротика, что в браке, что вне брака. Все союзы между членами Партии устраиваются с ведома специального комитета и (вслух этот принцип не озвучивают), в разрешении паре отказывают, если будущие супруги чувствуют взаимное влечение. Единственной целью брака считается рождение детей для служения Партии. К половому акту относятся словно к малоприятной медицинской процедуре вроде клизмы. Опять же, прямо об этом не говорится, но подспудно с детства вдалбливается каждому члену Партии. Существуют даже специальные организации вроде юношеской антисекс- лиги, ратующие за полное воздержание для обоих полов. Детей следуют зачинать с помощью искусственного оплодотворения (на новослове это называется «ископлод») и выращивать в государственных учреждениях».

Руководящая верхушка и сама правящая Партия в Океании, возможно, по задумке автора и она прослеживается сразу, так как идентичность систематичности книги и параллель с которым Уинстон описывает незаконность в стране проституции схожа с той самой беззубой старой проституткой, которой является вся система ангсоца. Описание конуры этой продажной женщины и быт – это и есть вся подноготная Океании. Уинстон пишет в дневнике: «Я прошёл за ней в дверь, потом задами на кухню в подвале. У стены стояла кровать, на столе тускло горела лампа, фитилёк, который был подвернут почти до конца». И сразу, между прочим, приводится вся конструкция и методичность Партии и соответственно следующая отсылка:

«Она улеглась на кровать и сразу, безо всяких прелюдий, самым отвратительным и пошлым образом задрала юбку».

Как раз возраст проститутки почти приходится с длительностью и с датой создания английского социализма. Во что превратила народ эта система и что с ней стало наглядно чувствуется и воочию видна на жалком примере этой несчастной женщины-проститутки.

И если есть надежда, писал Уинстон, то она заключена в пролах (пролетариях), ведь только эта зыбкая, отверженная масса, составляющая 85 процентов населения Океании, и способна стать силой, которая уничтожит Партию.

«Изнутри Партию не одолеть. Её враги, если они вообще есть, лишены возможности объединиться, узнать друг друга. Даже если легендарное Братство существует, входящим в него никогда не собраться больше, чем по двое-трое. Мятеж проявляется во взгляде, в интонации, максимум в слове, произнесенном шепотом. Зато пролам, если только они осознают собственную силу, незачем устраивать тайные заговоры. Им нужно просто встряхнуться как лошадь стряхивает мух. Если захотят, пролы могут разорвать Партию на куски завтра же утром. Разумеется, рано или поздно до них дойдет, и всё же…»

Уинстон писал: «Пока они не обретут самосознание, они не восстанут, а до тех пор, пока не восстанут, самосознание им не обрести».

Похоже на конспект из партийного учебника, думал Уинстон. Партия, утверждало, что освободила пролетариев от оков. Пока пролы продолжали работать и плодиться, их остальные дела никому не интересны: «Предоставленные сами себе, словно скот на равнинах Аргентины, они неизменно возвращаются к своему естественному образу жизни, порядку, как бы унаследованному от предков… Их кругозор ограничен тяжелым физическим трудом, заботой о доме и детях, мелкими ссорами с соседями, кино, футболом, пивом и, конечно, азартными играми. Держать их под контролем не сложно. Среди них всегда полно агентов полиции помыслов… Уровень преступности в Лондоне высокий, преступная среда образует своего рода государство в государстве, но воры, бандиты, проститутки, торговцы наркотиками и аферисты всех мастей гражданскую полицию не интересуют, пока варятся в своём соку, и она в их дела практически не вмешивается. Во всех вопросах морали пролам дозволено следовать обычаям предков. На них не распространяются пуританские взгляды Партии на секс. Беспорядочные половые сношения не наказываются, разводы разрешены. В принципе, пролам могли бы позволить даже отправление религиозных обрядов, если бы они выказали такое желание. Пролы ниже подозрений. Или как гласит партийный лозунг: «Пролы и животные свободны».

Святая наивность, кто бы подумал, как пророческая, но в то же время актуальность этой книги, которая охватывает сущность вечной концепции мира сильных сего и в то же время поражает своей правдивой простотой. На самом же деле, ничего не менялось и не меняется из покон веков. Старые убеждения, традиции, догмы, доктрины, постулаты, манифесты, резолюции, методики и тд. Вот и вся основа паутиной ловушки для человечества, в которую мы из столетия в столетие, из года в год, из раза в раз попадаем на съедение этим насекомым.  

«Партийный идеал -огромный, прекрасный и сверкающий мир, союз стали и бетона, исполинских машин и страшного оружия, нация воинов и фанатиков, которые маршируют вперед в едином порыве, думают одно и то же, кричат одни и те же лозунги, вечно работают, сражаются, побеждают, карают, - триста миллионов человек на одно лицо. В реальности же хиреющие города, грязные улицы, где бродят полуголодные жители в дырявой обуви и стоят покосившиеся домишки прошлого века, насквозь провонявшие капустой и уборной. Перед мысленным взором Уинстона раскинулся разоренный Лондон, город миллиона мусорных баков…»

Уинстон снова взял перо и написал, он знал, что быть в меньшинстве и есть сумасшествие. Прямые преимущества фальсификации прошлого были очевидны, однако конечная цель оставалось загадкой: «Я понимаю КАК. Понять не могу ЗАЧЕМ». А затем вывел в дневнике важную для себя аксиому: «Свобода – это свобода заявить, что два плюс два равно четырем. Если это обеспечено, все остальное приложится».

В новослове даже существовал или существует (здесь уже временные рамки стёрты и ясно одно, что методика одна и та же – из прошлого в будущее, а из будущего в прошлое – всё повторяется – всё возвращается на круги своя) такой термин: «самобыт», означающий индивидуализм и чудачество.

С тех пор, как зарождались и вымирали цивилизации, быть не как все, выделяться из толпы, идти впереди времени, быть белой вороной – не одобрялось ни властями, ни обществом, ни членами семьи самого индивидуума. Таких боялись, сторонились, считали не от мира сего, а ещё обиднее указывая пальцем насмехаясь называли – выжившим из ума сумасшедшим! И такие личности либо не смотря, ни на что сохраняли свою самобытность, неординарность и новизну и свежесть идей до конца своего проживания, либо ломались, подстраиваясь под общую волну обывателей, становясь и превращаясь в одну из частиц серой массы. Личностей с твердым характером и со стальным стержнем, всяческими уговорами пытались свернуть с намеченного пути и наставить на путь «истинный». А истина в их понимании заключалась в истине массового сознания, где индивидуализм не приветствовался, а поощрялось только мышление стада, обёрнутое и облаченное в коллективизм. Индивидам было всё тяжелее не соглашаться с условиями всеобщего бессознательного как бы они не протестовали и не решались договориться с условиями, которые им предлагали и из них либо изгоняли бесов (различными методами, закидыванием камнями, вплоть до пыток включая инквизицию) либо изгоняли из страны или же прибегали к последнему инструменту возмездия, где это было неизбежно – умерщвляли.

Уинстон, в который раз подчеркнул в дневнике: «Если и есть надежда, - то она заключается в пролах».

Но пролов так «загнали в хлев», чтобы они о чем-то возвышенном, одухотворенном и идейном не думали. Они были заняты исключительно собой, своим желудком, пропитанием, мелкими пустыми хлопотами и безнадёжными нуждами. И теми безделушками и бутафорией, которую власть подбрасывала пролам либо для утешения, либо ради забавы, либо для удовлетворения ничтожных желаний, либо же для выброса ими адреналина: «Еженедельная Лотерея с её огромными выигрышами была единственным общественным событием, живо интересовавшим пролов. Миллионы их только ею и живут: для кого услада, для кого страсть, для кого средство от всех скорбей и болезней. Даже те, кто едва способен читать и писать, блистают сложнейшими расчетами и феноменальной памятью во всем, что касается Лотереи. Продажами всевозможных систем, прогнозов и талисманов промышляет целая группировка…» Но как известно, в азартных играх, в казино выигрыше оставалась исключительно это заведение. Как говорится, «Казино всегда в выигрыше!» Доподлинно известно, что выигрыши по большей части мнимые. Выплачиваются только мизерные суммы, а обладатели крупных призов -лица вымышленные.

Кульминация истории Уинстона переходит в новую фазу его жизнедеятельности, когда он, бредя по улицам Лондона заходит в антикварный магазин. Там он знакомится с владельцем лавки, которого зовут вовсе не Викс (как значилось на вывеске), а Чаррингтон. Мистер Чаррингтон, как выясняется был вдовцом шестидесяти лет и жил здесь уже три десятилетия. Уинстон засматривается на старые вещи в магазине, увы, сплошной хлам, к которому его всё же неодолимо влекло.

В своё время книги методично выискивали и уничтожали, и эти рейды проделали в кварталах пролов такие же бреши, как и везде. Вряд ли во всей Океании уцелела хоть одна книга, изданная до шестидесятого года. И именно в доме старика Чаррингтона Уинстон решил свить любовное гнездышко, о чем мы поговорим чуть позже.

А теперь ему Уинстону оставалось одно собраться с мыслями и привести их в порядок: «Уинстон снова попытался вызвать в памяти образ О^,Брайена, и ему почти удалось… Мы встретимся там, где нет темноты», - пообещал однажды ему О^,Брайен. Уинстон знал, что это означает, или так ему казалось. Там, где нет темноты – воображаемое будущее, которое человеку увидеть не дано, зато в него можно верить и чувствовать свою причастность. Увы, бьющий по ушам голос с телеэкрана оборвал поток мыслей. Уинстон сунул в рот папиросу. На язык тут же высыпалась половина табака, горькая пыль, едва отплюешься. Образ О^,Брайена вытеснил Большой Брат. Уинстон вынул из кармана монетку и принялся разглядывать, как и несколько дней назад. Чеканное лицо взирало на него тяжёлым, спокойным, мудрым взглядом, а вот что за улыбка пряталась в тёмных усах? И тут свинцовым погребальным звоном его настигли слова:

 ВОЙНА ЕСТЬ МИР = СВОБОДА ЕСТЬ РАБСТВО= НЕЗНАНИЕ ЕСТЬ СИЛА

Любовная линия в произведении раскрывается почти что с середины книги и эта любовная история, как и во все времена актуальна своей историей служебного романа. Но, как мы знаем такое не приветствуется в Океании, как и было нами упомянуто. Своего рода попытки, подобие того, как может вообще в этих ограниченных условиях развиваться отношения любовной симпатии между мужчиной и женщиной. Фантазия и коварство женщины свойства общепринятые. И теперь, когда одной из сотрудниц министерства, где работал Уинстон удалось послать ему записку нетрадиционным образом оповещая его о своих чувствах. Она успела имитировать свое ложное падение при нем, а когда он помог ей встать, она сунула ему в руку послание, где говорилось просто и лаконично «Я тебя люблю». И они начали встречаться тайно, но прилюдно не вызывая ни у кого сомнений, прилюдно смешиваясь с толпой на всеобщем обозрении дабы не вызвать подозрений и где не было камер-отслеживания. Боже мой, до чего может довести гражданина давление диктаторского режима, пытающего контролировать человеческое существование, но не силы мысли, не проявления человеческого Я.

И не удивительно, что на первом свидании, они, уединившись, от всего мира, от предрассудков, от нелепостей всех уставов и законов, он так и не смог с первого раза воссоединиться с ней, стать уже одним целым, что могло бы их унести в мир наслаждения и любви. У  Уинстона была устоявшаяся установка, не то что бы о порочности и развращенности отношений, сколько о системе понятий порочного строя встроенной диктатурой. Некий Дамоклов Меч над всем и всеми:

«Всё, что свидетельствовало о развращенности нравов, наполняло его безумной надеждой. Кто знает, может, Партия давно прогнила и культ усердия и самоотречения – мишура, скрывающая порок. Если бы он мог заразить их всех проказой или сифилисом, то сделал бы это с превеликой радостью! Лишь бы они гнили, слабели, распадались на части!»

Девушку звали Джулией. И она любила сам процесс плотских отношений: «Именно это он и хотел услышать. Не любовь к одному человеку, а животный инстинкт, примитивное, незамысловатое желание. Именно эта сила способна разорвать Партию на части».

Вокруг глаз Джулии были заметны морщинки с веснушчатым лицом. Короткие волосы необычайно густые и мягкие. Красавицей её не назовешь, разве, что губы были какими-то чувственными. Но Уинстон спохватился, что не знал ни её фамилии, ни где она живёт:

«Молодое, здоровое тело, такое беспомощное во сне, пробудило в нём жалость и желание защитить. Но безумная нежность, возникшая в кустах орешника, когда они слушали пение дрозда, так и не вернулась. Уинстон сдвинул комбинезон и принялся разглядывать её гладкий белый бок. В прежние времена, подумал он, мужчина смотрел на женское тело, находил его желанным, и этого было достаточно. Теперь же не существовало ни чистой любви, ни чистого желания. Чувства утратили чистоту, потому что всё замешано на страхе и ненависти. Их объятия превратились в битву, оргазм – в победу. Их близость – как удар по Партии, акт не любви, а политики».

Джулия отличалась на работе особым усердием и бесноватым упорством, одержимостью, которую не удержать в узде и которая присуща личностям с накалом страстей с вечно эмоциональной заряженностью, возбужденностью и холеричным складом характера:

« Она тратила невероятное количество времени на лекции и демонстрации, на раздачу листовок Юношеской антисекс-лиги и подготовку транспарантов для Недели Ненависти, на сбор средств для кампании за экономию и прочие мероприятия. Оно того стоит, говорила Джулия, ведь это маскировка. Следуя маленьким правилам, можешь нарушать большие. Она даже убедила Уинстона посвятить один из свободных вечеров сборке боеприпасов, которой занимались на добровольной основе особенно рьяные члены Партии. И вот раз в неделю Уинстон проводил четыре невыносимо скучных часа за скручиванием металлических деталей, собирая взрыватели в насквозь продуваемой, плохо освещённой мастерской, где стук молотков уныло сливался с бравурными маршами, льющимися с телеэкранов».

Джулия жила в общежитии и работала на станках для написания романов в департаменте беллетристики. Она обслуживала электромотор и особенным умом она не отличалась, зато любила работать руками и разбиралась прекрасно в технике. Она могла описать весь процесс создания романа, начиная с общего указания, спущенного комитетом по планированию, и кончая шлифовкой текста в бюро правки. Но конечный продукт её не интересовал «Не очень-то меня чтение занимает», - говорила она. Книги были всего лишь продукцией, которую следовало производить, вроде джема или шнурков.

Насыщенная, тяжелая и в то же время интересная жизнь Джулии не это ли на интуитивном уровне сблизила её с Уинстоном, а Уинстон в свою очередь узрел в ней единомышленника и последователя высшим идеалам. Они уже были близки настолько, насколько он мог открыть ей своё сердце и мысли, свои сомнения и переживания и не удивительно, что Джулия мыслила как и он в этом направлении антирежимовских понятий адекватно, как и разумный сознательный человек. Кроме любви и плотских утех их сблизила также инакомыслие и вражда к Партии и всему тому, что она выражала и вырождала.

«У Джулии не сохранилось воспоминаний о времени до начала шестидесятых, единственные рассказы о жизни до Революции она слышала от дедушки, который исчез, когда ей было восемь. В школе она возглавляла хоккейную команду и два года подряд выигрывала кубок по гимнастике. Перед тем как вступить в Юношескую антисекс-лигу, Джулия командовала отрядом Разведчиков и исполняла обязанности секретаря отделения в Молодежной лиге. Благодаря безупречной репутации ее в свое время даже направили в порносек – подразделение в департаменте беллетристики, занимавшееся производством дешевой порнографии для пролов. Меж собой сотрудники называют его публичным домом, заметила Джулия. Целый год она помогала выпускать книжонки в запечатанных пакетах с такими названиями, как «Рассказы о порке» или «Ночь в школе для девочек», для продажи из-под полы, причём пролетарская молодежь наивно принимала их за противоправную продукцию».

Уинстон с изумлением узнает, что все сотрудники порносека, кроме начальников отделов, -девушки. Считалось, что контролировать мужские половые инстинкты сложнее, нежели женские, поэтому мужчины рискуют больше, подвергаясь разлагающему влиянию порока, с которым приходится иметь дело. Почему-то девушки всегда считаются чище, чего не скажешь про Джулию. Первая любовная связь случилась у неё в шестнадцать с шестидесятилетним членом Партии, который потом покончил с собой, чтобы избежать ареста. По словам Джулии, он правильно поступил, иначе бы из него вытрясли бы и её имя. Система и авторитет самой Партии взывало к безупречности, беспорочности, к ценностям «цветущего и процветающего Оазиса», не имеющего аналога на Земле. Это означало таить шило в мешке, который рано или поздно уколол бы любого вразумительного человека, пытающего в ущерб себе расцарапать руку во имя идеалов на тернистом пути к освобождению и свободе. Пусть даже конечный путь Избавителя поведёт его прямиком на Голгофу или в лечебницу для душевнобольных.

«…Джулия относилась к жизни просто. Ты хочешь поразвлечься, они, то есть Партия, хотят тебе помешать, и ты нарушаешь их правила как можешь. Джулия находила вполне естественным, что они пытаются лишить тебя удовольствий, а ты пытаешься не попасться. Она ненавидела Партию, о чем говорила, совершенно не стесняясь в выражениях, но при этом вовсе ее не критиковала. Она ничуть не интересовалась партийной идеологией, если только та не касалась её личной жизни. Уинстон заметил, что Джулия почти не использует новослов – кроме тех словечек, что вошли в повседневный обиход. Она никогда не слышала о Братстве и не верила в его существование: по её мнению, любой организованный мятеж был полной глупостью, потому как заранее обречен на провал. То ли дело нарушать правила и оставаться в живых! Уинстон задавался вопросом, сколько же среди молодого поколения таких, как она, выросших в мире Революции и не знающих другой жизни; таких, кто принимает Партию как нечто неизменное, не бунтуют против её авторитета, а просто стараются увильнуть, как кролик от собаки».

О браке они не заговаривали. О том можно было и не мечтать. Ни один комитет не позволил бы им пожениться, даже если бы удалось как-нибудь избавиться от Кэтрин, бывшей жены Уинстона.

Браки и семья были не выгодны по идеологическим понятиям руководящей верхушки. Если не было в Океании секса, то не должны были существовать и брачные союзы. Видимость брака была лишь оболочкой благополучия общественного строя. Разобщенность, расчлененность, мелкие ячейки независимые и пущенные на самопроизвол – вот чем руководствовалась Партия. «Разделяй и властвуй» - это принцип государственной власти, к которому часто прибегают правительства государств, состоящих из разнородных частей, согласно которому, лучший метод управления таким государством – разжигание и использование вражды между его частями. Часто автором этого выражения называют Макиавелли – и действительно, подобная формулировка у него встречается, но по-итальянски: che tu hai in governo, divise  («то, чем управляешь, разделяй» - «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», 3, 27, без ссылки на какой-либо авторитет).

Выражение стало широко известным благодаря французскому экономисту и философу Пьеру Жозефу Прудону (1809-1865), который иронизировал: «Divide et impera», разделяй и властвуй, разделяй, и ты будешь царить, разделяй, и ты станешь богат; разделяй, и ты обманешь людей, и ты ослепишь их рассудок, и ты насмеешься над ними.

На новослове определилось слово «добродум» - оно означает человека, который придерживается общепринятых убеждений. Джулия тоже училась в школе, где беседы о сексе раз в месяц для тех, кто старше шестнадцати. Им втирали эту дичь годами.

«В отличие от Уинстона она давно постигла скрытый смысл полового пуританства Партии. Дело не только в том, что половой инстинкт -создаёт целый мир, который неподвластен Партии и потому должен быть уничтожен. Важно другое: половое воздержание провоцирует массовую истерию, которую легко преобразовать в ВОЕННУЮ ЛИХОРАДКУ И ПОКЛОНЕНИЮ ВОЖДЮ».

И эти поклоны, реверансы и хвалебные оды создавались искусственным путем приобщая и прибегая Партией различными, но точными и сильнодействующими методами. Приведём краткое умозаключение Джулии: « - В любовных утехах расходуешь энергию, под конец ты счастлив – и плевать тебе на всё остальное. Им это крайне невыгодно. Им нужно, чтоб тебя прямо-таки распирало от избытка энергии. Вся эта ходьба строем туда-сюда, скандирование и размахивание флагами -просто замена сексу. Если ты доволен жизнью, то зачем тебе возбуждаться на Большого Брата, Трехлетние планы, Двухминутку ненависти и прочую похабень?»

Двухспальные кровати давно стали редкостью и сохранились лишь в домах пролов.

Джордж Оруэлл приводит целое разъяснение через мысли Уинстона: «Между целомудрием и идеологическим догматизмом связь самая прямая и непосредственная. Иначе как Партии поддерживать необходимый градус страха, ненависти и слепой доверчивости, как не обуздав какой-нибудь мощный инстинкт и не направив его в нужное русло? Половое влечение опасно для Партии, и Партия обратила его в свою пользу. То же самое они проделали и с родительским инстинктом. Упразднить семью им не удалось, поэтому любовь к детям на старый лад даже поощряется. В то же время детей постоянно настраивают против собственных родителей, учат шпионить и доносить о любых отклонениях. Семья превратилась в продолжение полиции помыслов и стала механизмом, при помощи которого каждый человек день и ночь окружен осведомителями, знающими его очень близко».

Уинстон подумал о своей бывшей жене Кэтрин. Она точно сдала бы его полиции помыслов, не будь слишком глупа, чтобы распознать инакомыслие. Теперь мечтая вместе с Джулией, он вспомнил, что спустя три-четыре месяца после их женитьбы, во время пешего похода где-то в Кенте, в нем промелькнула мысль, что на краю скалы, он мог бы скинуть Кэтрин вниз с обрыва. Тогда до него дошло, что они совершенно одни. Ни людей, ни птиц. В таком месте вряд ли установлен скрытый микрофон, а если и есть, то уловит лишь крик.

Но в откровенном разговоре с Джулией, он сомневается, что, теперь будучи уже другим человеком так бы и сделал скинул её со скалы. А затем признается, что «сложно сказать наверняка». Но он знал, что Джулия именно так бы поступила, не пожалев ни о чем. «Она не принимала закон природы, по которому одиночка всегда обречен на поражение. Нельзя сказать, чтобы она не понимала, что сама обречена, что рано или поздно полиция помыслов её схватит и убьет, но другой частью сознания верила, что так или иначе можно создать свой тайный мирок и жить в нем как тебе угодно. Нужны всего лишь удача, сметливость и отвага. Она не понимала, что счастья не существует, что победа случится лишь в далеком будущем, через много-много лет после твоей смерти, что стоит объявить войну Партии – и ты уже труп».

Уинстон чувствовал, предвидел наступление смерти, что они уже мертвецы и твердил об этом.

Помимо дешевой, стандартной кинопродукции, Партия внедряла в умы кроме прессы (бесчисленные информации о чем угодно) ещё и музыку. «Новомодная мелодия не давала Лондону покоя несколько недель. Подобные песни поставлял для пролов департамент музыки. Без участия человека слова компоновались на станке под названием версификатор…

… Внезапно Уинстон понял: ему ни разу не доводилось слышать, чтобы член Партии пел в одиночку, просто так. Это сочли бы странным поступком, опасным и эксцентричным, вроде привычки разговаривать с самим собой. Вероятно, люди поют лишь в том случае, если стоят на пороге нищеты».

А меж тем, как обычно приготовления к Неделе Ненависти шли полным ходом, и сотрудники всех министерств работали сверхурочно. Требовалось организовать демонстрации, митинги, военные парады, лекции, выставки, киносеансы, телепрограммы; установить трибуны, развесить портреты, придумать лозунги, написать песни, распустить слухи, подделать фотографии.

Весь этот показушный перформанс ничего более, как выстроенный карточный дом на песке, при малейшем дуновении ветра, который полетит к чертям или ничто иное как миф о том словно земля держится на трех слонах, а те в свою очередь стоят на большой черепахе! Пафосная легенда, неустойчивый мир, детская сказка! И смех, и грех -арена и манеж тот же самый, что был из покон веков, и лишь меняются шарманщики с обезьянками, да клоуны!

«…Количество плакатов, прилепленных на все свободные места всех стен, даже превзошло число портретов Большого Брата. На обычно равнодушных к войне пролов напал приступ патриотизма. Словно поддавшись всеобщему угару, ракеты стали убивать больше людей…»

А тем временем Уинстон и Джулия уже сняли квартиру у старика Чаррингтона прям наверху над антикварным магазином, где предавались любовным забавам. Комната стала для них целым миром, пластом прошлого, в котором разгуливали вымершие животные. Они мистера Чаррингтона тоже считали реликтом другой эпохи. И разговаривать со стариком было все равно что слушать перезвон старой музыкальной шкатулки.

Любовники часто предавались мечтам. О побеге, о том, что их удача никогда не закончится, их любовная связь навсегда останется тайной. Или что Кэтрин умрёт – и Уинстону с Джулией с помощью ловких маневров удастся пожениться. О том, как они вместе покончат с собой. Или исчезнут, изменятся до неузнаваемости, научатся разговаривать с пролским акцентом, устроятся работать на фабрику и проживут всю жизнь в каком-нибудь глухом закоулке.

Уинстон решается рассказать Джулии о непонятных узах, связывающих его с О^, Брайеном, о своем порыве подойти к нему и объявить себя врагом Партии и потребовать помощи. Джулия в свою очередь считала, что каждый или почти каждый втайне ненавидит Партию и готов нарушить правила, если только его не поймают. При этом она отказывалась верить, что разветвленная, организованная оппозиция существует. Сказки про Гольдштейна и его подпольную армию, говорила она, просто ложь, которую Партия сочинила для своих нужд, а людям приходится притворяться, будто верят:

«Джулия выросла после Революции и не застала идеологических баталий пятидесятых и шестидесятых. Самое представление о независимом политическом движении лежало за пределами её воображения. В любом случае, Партия непобедима. Она будет всегда и всегда будет той же самой. Бунтовать против нее можно лишь путем тайного непослушания или, самое большее, совершая отдельные акты насилия вроде убийств и закладывания бомб…

При том она критически оценивала учение Партии лишь тогда, когда оно затрагивало её личную жизнь. Часто она согласно принимала официальную мифологию, просто потому что разница между правдой и вымыслом казалось ей несущественной».

Нужно отдать должное Уинстону и его рассуждению и понимании всего происходящего вокруг. Он не видит выхода из неё, но старается и строит воздушные замки о благом светлом будущем. Он сам по большому счету один из них, он в рядовом строю самой Партии, как и его «последователь и преемник» Гай Монтэг из «451 Градусов по Фаренгейту».

Уинстон изначально запачкан пылью кабинетного духа министерства, он уже пропитан прогнившим воздухом департамента и его сотрудниками, он давно погряз в колизейских играх Партии на выживание. И потому только, нам кажется, он не может являться образцовым показателем революционного духа, потому что смена настроения от одного к другому – может его и дальше закидывать по сторонам. У него запачканное прошлое, без значимого будущего. Такое народ и пытливые, придирчивые умы не понимают и не прощают. У него абсолютно отсутствует лидерские качества, которые были присущи Гаю Монтэгу (и он был сюжету приспешником и оруженосцем той руководящей власти к которому служил. Но у него хватило сил, отчаяния и одержимости бросить вызов устоявшимся традициям):

« - Неужели ты не понимаешь, что прошлое, начиная со вчерашнего дня, фактически упразднено? Если оно где-то и остаётся, то лишь в немногочисленных предметах, с какими не поговоришь, вроде того куска стекла по полке. Мы почти ничего не знаем ни о Революции, ни о годах перед ней. Все записи подделаны или уничтожены, все книги перепечатаны, все картины переписаны, все статуи и здания переименованы, все даты изменены. И этот процесс продолжается день за днем, минута за минутой. История остановилась! Не существует ничего, кроме бесконечного настоящего времени, в котором Партия всегда права. Я знаю, что прошлое сфальсифицировано, но никогда не смогу ничего доказать, хотя сам принимаю в этом участие. После того как дело сделано, доказательств не остается. Единственное свидетельство – у меня в голове, и я вовсе не уверен, что хоть один человек кроме меня помнит то же самое. Лишь раз в жизни ко мне в руки попало настоящее, твердое доказательство, причем спустя много лет после самого события!»

Стоило Уинстону заговорить о принципах ангсоца, двоемыслии, непостоянстве прошлого, отрицании объективной реальности, используя лексику новослова, как Джулии становилось непонятно и скучно. Главное – понимать, когда следует кричать «ура», а когда «смерть предателям», остальное неважно. Уинстон понял, насколько легко изображать идеологический догматизм, не имея ни малейшего представления о догматах. Наиболее успешно Партия навязывает свое мировоззрение тем, кто не в силах его постичь. Такие люди готовы мириться с любым, даже самым вопиющим насилием над действительностью, ибо никогда в полной мере не осознают всю чудовищность происходящего и не особо интересуются, чем и как живет общество, они просто не замечают, что творится вокруг.

«Непонимание сохраняет им рассудок. Они глотают все подряд, и это не причиняет им ни малейшего вреда, поскольку не задерживаются в головах – так птица глотает кукурузное зерно целиком, а то проходит сквозь её тело неусвоенным».

Рассуждения Уинстона с Джулией о матери встроено в ткань произведения особой линией. Он всё время вспоминает детство и думает о матери. Не заменяет ли Джулия Уинстону мать, с которой ему теперь легко, и он непроизвольно предается воспоминаниям? Он извлекает из памяти фрагменты прошлого и хочет найти объяснение настоящему!

«Судя по тому, что помнилось, вряд ли она была женщиной необыкновенной, тем более умной, хотя при этом отличалась некоторым благородством и праведностью, потому что руководствовалась своими собственными принципами. Ее чувства принадлежали только ей и не поддавались влиянию извне. Маме бы в голову не пришло, что действие, которое не венчает успех, лишено смысла. Если любишь человека, то любишь до конца, и если тебе нечего ему дать, то даешь ему любовь».

Уинстон вспомнил и рассказал Джулии другой сон, что приснился ему два месяца назад. Точно так же, как и на убогой кровати с белым покрывалом, мама сидела, прижимая к себе дитя (сестру Уинстона), в тонущем корабле, далеко внизу, и погружалась все глубже и глубже, глядя ему в глаза сквозь толщу темнеющей воды. И Джулия – проводица не дослушав смысл и конец истории, совершенно правдиво высказала свое мнение об Уинстоне: « - Так и знала, что ты был гаденыш. Все дети такие».

То, чем Уинстон не поделился с младшей сестренкой в детстве, а именно шоколадкой, не может сделать его утешителем и сердобольным по отношению к своему народу. Именно не умением делиться, подспудно не дослушав конец истории определила характер Уинстона Джулия.

«Когда шоколада не осталось, мать обняла дитя. Ничего не изменилось, шоколада больше не стало, это не отстрочило ни смерть ребенка, ни её смерть, но по-другому она бы не смогла».

Партия совершенно обесценила простые человеческие порывы и чувства, а затем лишила людей всякой возможности влиять на материальный мир. В железных тисках Партии уже неважно, чувствуешь ты что-то или нет, действуешь или воздерживаешься от действий. Что бы ни случилось, ты исчезаешь, и ни от тебя, ни о твоих действиях уже никто не узнает. Тебя просто извлекают из потока истории, стирают из памяти, искореняют род…

«Люди не были преданы Партии, стране или идее, они были преданы друг другу. Внезапно Уинстон осознал, что пролы вовсе не презренные существа и не инертная масса, которая когда-нибудь пробудится от спячки и изменит мир. Пролы остались людьми. Они не ожесточились сердцем. Сохранили примитивные чувства, которым Уинстону приходилось учиться, прилагая усилия. Размышляя так, он случайно вспомнил, как несколько недель назад увидел на тротуаре оторванную руку и пинком отбросил её в канаву, словно капустную кочерыжку».

Джордж Оруэлл наглядно обнажил нам натуру и характер Уинстона, как он в квартале пролов после бомбежки увидев на тротуаре оторванную каким-то несчастным человеком руку отбросил, отшвырнул его брезгливо. Может ли быть в характере этого человека возвышенные идеи и чувства, может ли быть в его духе благородство и преданность к родине и простым людям, которых называли пролами? Может ли этот человек принести себя в жертву во имя высших идеалов и спасению человечества? Отнюдь нет, едва заметными, но достоверными, красочными элементами и полутёмными штрихами (и про его детство и уже взрослую жизнь) раскрывает его сущность сам автор, что делает произведение в целом объяснимым и предугаданным. А самое интересное Уинстон не вызывает у нас чувство жалости и сострадания к себе, мы до конца романа, а главное после окончания книги остаемся безучастными к его дальнейшей судьбе и не чувствуем свою сопричастность с ним.

Уинстон, как мне кажется, не тот за кем можно пойти в идейном ипостаси и в человеческом отношении во имя спасения заблудших и униженных душ, если он не является нам ментально сильным духом и одержимым борцом за справедливость и абсолютной иконой стоящей у изголовья на алтаре, на кого можно было бы молиться и равняться.

Предчувствуя и предвидя инакомыслие Уинстона, О^,Брайен берет его и Джулию в оборот антиполитических страстей затягивая их в омут заговора против Большого Брата и Партии. Нам уже не так становится возмутительным или удивительным, когда О^,Брайен заговорил с ним о подпольном движении Братства и о том, что и он является одним из ключевых фигур в нем, устно тестируя Уинстона и его подругу для принятия в тайную организацию, где наш герой отвечает, как и было нами подчеркнуто вызывающе и недостойно!

На все вопросы и уловки, О^, Брайена Уинстон отвечает одобрительно «да» соглашаясь идти «по головам». О^,Брайен щепетильно используя допрос с пристрастием  спрашивает Уинстона – готов ли он отдать жизнь? Готов ли он убивать? Совершать диверсии, которые могут погубить сотни невинных людей? Предать страну свою и сотрудничать с иностранными государствами ей в ущерб? Вы готовы прибегнуть к обману, лжи, шантажу, вы готовы развращать неокрепшие детские умы, распространять наркотики, поощрять проституцию, распространять венерические заболевания, то есть всё то, что деморализует и ослабит Партию? В интересах нашего общего дела нужно будет плеснуть серной кислотой в лицо ребёнку, вы на это готовы? Вы готовы лишиться своего подлинного имени и прожить остаток жизни официантом или портовым грузчиком? Вы готовы покончить с собой, если и когда вам прикажут?

После этого диалога, между О^,Брайеном и Уинстоном, на котором Уинстон поддакивает и соглашается абсолютно на всё, раскрывается его психологический уже зримый портрет, где нет ничего святого и человеческого. И только на последний вопрос О^,Брайена о том, что вы готовы расстаться с Джулией и больше никогда не видеть друг друга? Они оба отвечают «нет». По всей видимости, любовь оказалась сильнее невежества, предрассудков и безрассудства. Хоть, что-то ещё теплится живое и светлое в душе Уинстона, которое ведет его словно полуслепого котёнка из полумрака в божий свет?!

« - Хорошо, что признались, - похвалил О^,Брайен. – Нам необходимо знать о вас всё».

И ловушка закрылась и уже назад дороги нет. А меж тем, Уинстона затопила волна восхищения, граничащего с поклонением. Как это бывает нередко, когда попадаешь под впечатление и чары выдуманного своим воображением героя и становишься рабом под его игнорируемым контролем и влиянием. На краткий миг призрачный силуэт Гольдштейна отошёл на второй план, уступая место О^, Брайену.

Таким образом, О^,Брайен обрисовал для новых вербованных членов Братства невесёлую и удручающую картину:

« - Вам придется привыкнуть жить без видимых результатов и без надежды. Вы немного поработаете, вас поймают, вы признаетесь и потом умрёте. Вот единственный результат, на который вы вправе рассчитывать. При нашей жизни не произойдет абсолютно никаких значимых изменений. Мы все мертвецы. Настоящая жизнь начнётся в далеком будущем, от нас к тому времени останется лишь прах. Неизвестно, когда оно наступит, возможно, через тысячи лет. На данный момент всё, что можно сделать, - это понемногу расширять границы здравомыслия. Действовать сообща нельзя. Остаётся лишь передавать наше знание вовне от человека к человеку, поколение за поколением. Противоборствуя полиции помыслов, действовать иначе просто невозможно».

Пожалуй, подпольное Братство, вернее оппозиция ничуть была не лучше Партии по идеологическим замыслам, задумкам и программам.

И на последней ноте их разговора О^,Брайен решает предложить им для чтения книгу Гольдштейна: « - Их не очень много. Мне может потребоваться несколько дней, чтобы найти свободный экземпляр. Полиция помыслов охотится за ними и уничтожает, мы едва успеваем печатать. Книгу нельзя уничтожить. Даже если погибнет последний экземпляр, мы всё равно знаем её наизусть».

Здесь одна из идей романа «1984» Джорджа Оруэлла находит отголосок в произведении, о котором мы говорили ранее «451 Градусов по Фаренгейту» Рея Брэдбери. Он написал годами позже свою антиутопию и он, как и Дж. Оруэлл на полях своей книги красной линией отмечал, что его герои-маргиналы скрываясь в укрытие знали наизусть почти все уничтоженные книги-шедевры мирового литературного наследия.

Книга Эммануэля Гольдштейна называлась «Теория и Практика олигархического коллективизма», которую Уинстон уже читал с удобством и в безопасности, и находил подтверждения своим мыслям, но к своему удивлению, он не находил ничего нового в ней, хотя находил книгу гениальной:

«… При этом стало ясно, что увеличение благосостояния грозит разрушением иерархического общества. В мире, где все работают неполный рабочий день, едят досыта, живут в доме с ванной и холодильником, имеют свой автомобиль или даже самолёт, исчезает самая очевидная и, пожалуй, самая важная форма неравенства. Становясь всеобщим, богатство перестает порождать неравенство социальное. Несомненно, можно представить общество, в котором богатство в смысле личного имущества и предметов роскоши распределено равномерно, в то время как власть сосредоточена в руках маленькой привилегированной касты… В общем, иерархическое общество возможно построить лишь на основе нищеты и невежества… Проводится целенаправленная политика, суть которой в том, чтобы держать на грани лишений даже привилегированные группы, потому что состояние тотальной нехватки увеличивает важность маленьких привилегий, тем самым увеличивая разрыв между группами…В обществе царит атмосфера осажденного города, где разницу между богатством и бедностью определяет обладание куском конины… Технический прогресс допустим лишь в том случае, если способствует ограничению человеческой свободы…Соответственно, насущных задач у Партии тоже две. Первая состоит в том, как против воли человека узнать, о чем он думает, вторая – как убить несколько сотен миллионов людей за считанные секунды. Пока научные изыскания ещё ведутся, это и есть их предметная область… Впрочем, при всей своей нереальности война вовсе не бессмысленна: она пожирает избыток потребительских товаров и помогает сохранять особую атмосферу, необходимую для существования иерархического общества… В наши дни правители держав сражаются вовсе не друг с другом. Войну ведет правящая верхушка против своих подданы; цель войны не захватить территорию или предотвратить ее захват противником, а сохранить структуру общества в неизменном виде… По сравнению с нынешними режимами все диктатуры прошлого кажутся малодушными и неэффективными… Давно признано, что единственное надежное основание для олигархии -это коллективизм… Массы никогда не восстают сами по себе, тем более из-за того, что их угнетают. Пока не с чем сравнивать, они даже не понимают, что угнетены… Следовательно, с точки зрения нынешних правителей остаются лишь две опасности: формирование новой группы одарённых, недостаточно загруженных и жадных до власти людей и рост либерализма и нигилизма в их рядах… Пролов бояться нечего. Предоставленные самим себе, они из поколения в поколение, из века в век продолжают работать, плодиться и умирать, не только не испытывая желания бунтовать, но даже не в силах вообразить, что мир вокруг них может быть иным. Они станут опасны, лишь когда технический прогресс потребует, чтобы им дали лучшее образование; однако поскольку военная и торговая конкуренция уже утратила смысл, уровень народного образования снижается. Мнения плебса Партию больше не волнуют. Им дозволена интеллектуальная свобода, потому что интеллекта у них нет. С другой стороны, члену Партии не дозволено даже малейшее отклонение от общей линии по самому незначительному вопросу… В нашем обществе те, кто лучше всех осознает, что происходит меньше всех склонны видеть мир таким, каков он есть. В общем, чем больше понимание, тем больше заблуждение, чем умнее, тем безумнее…»

Роман «1984» носит в себе конструкцию «книга в книге» из которой мы привели лишь некоторые отрывки и мысли бунтаря и новатора Э. Гольдштейна для ознакомления как новой революционной доктрины.

Уинстон читал книгу вслух рядом с Джулией лежа на кровати. Но Уинстон в какой-то миг спохватился, что давно стоит тишина, Джулия перестала ворочаться. Она спала. Она заснула, как и весь народ перед правдой и истиной. И мы находим и утверждаемся в мыслях Э. Гольдштейна о том, что «…ниже находится тупая популяция, которую мы привыкли называть пролами, составляющая восемьдесят пять процентов населения». Да, если восемьдесят процентов Океании составляли пролы – и то, что одна из её представительниц заснула, услышав проповедь, то это спящий народ, ещё не пробудившийся для борьбы. И как бы автор, возвещающий через свою книгу эти истины не упорствовал -перед истиной все обезоружены и если народу нравится такое беспросветное существование и незримые кандалы на руках и ногах, тогда так тому и быть. Именно таким обстоятельством на спящую Джулию, хотел метафорично донести до нас Джордж Оруэлл – состояние оцепенения или сна наяву пролов. Но в этом и была загвоздка и проблема, что даже не дочитав книгу до конца, Уинстон знал, в чём заключается главный посыл Гольдштейна: «Будущее принадлежит пролам». Но, только в том случае, если они окончательно проснутся!

Однако, временному счастью и беспечности Уинстона и Джулии пришёл конец в их любовном гнездышке в доме старика Чаррингтона. Они давно были под наблюдением у полиции помыслов. Раздался щелчок и звон разбитого стекла – картина упала со стены, обнажив скрытый за ней телеэкран, хотя мистер Чаррингтон утверждал, что в доме нет телеэкранов. Внизу загремели шаги, в комнату с дубинками наперевес ворвались дюжие парни в черной униформе и сапогах со стальными подковками.

Мистер Чаррингтон были из полиции помыслов и занимал значимую должность в ней. Он уже был не тот старик. Теперь это был уже другой человек. Тело распрямилось и заметно разрослось; с ним произошла метаморфоза: черные брови утратили кустистость, морщины разгладились, черты неуловимо изменились, даже нос явно укоротился. К Уинстону было обращено бдительное и безучастное лицо человека лет тридцати пяти. До Уинстона дошло, что он впервые в жизни доподлинно видит перед собой сотрудника полиции помыслов.

Уинстона с Джулией задерживают и в отдельности друг от друга их пытают, допрашивают, морят голодом, испытывают на них электрошок, выбивают признание. Сперва он держится молодцом, а потом физически и психологически ломается, падает духом. В камерах задержания он встречает знакомых: Эмплфорта, Парсонса. Последний попадает под надзор полиции помыслов по глупой и нелепой случайности, который во сне произнёс «неприличное слово» - «Долой Большого Брата!» Его младшенькая подслушала через замочную скважину и наутро быстренько доложила патрулю: «Бойкая девчушка растёт, а? Я не в обиде. Вообще-то я даже горжусь! Сразу видно, что детей я воспитал как надо».

И не знаешь, плакать при этих словах или смеяться?! Но Джордж Оруэлл выстроил систему антиутопистического мира, некую трагикомедию с элементами вседозволенного злодейства.

И вдруг занавес открывается и на пороге появляется, О^,Брайен, а на удивленный возглас Уинстона о том, что и он здесь – тот двусмысленно отвечает, что он «давно попался!» И не стоит Уинстону обманываться, он всегда это знал, что О^, Брайен был и остается видным членом Центра Партии.

Временами нервы Уинстона сдавали настолько, что он умолял о пощаде, прежде чем за него принимались надзиратели, и занесенного кулака ему хватало, чтобы разразиться признаниями во всех мыслимых и немыслимых преступлениях.

Уинстона вновь, но уже без пристрастия допрашивает О^,Брайен и втолковывает ему новые истины о Партии и её контроле над остальными:

« - Вы изъян в системе, Уинстон. Мы не уничтожаем еретика за непокорность – покуда он нам сопротивляется, мы над ним работаем. Обращаем в свою веру, подчиняем себе его разум, перекраиваем на свой лад. Мы выжигаем всё зло и иллюзии, перетягиваем инакомыслящего на свою сторону, причём он отдается нам не только внешне, а всем сердцем, всей душой… Заповеди древних деспотий начинались со слов: «Ты не должен». Наша заповедь другая, она прямо объявляет: «Ты – это мы!» В таких принципах присяги в «новую веру» в лице О^,Брайена несокрушимость правящей Партии казалось абсолютной властью. Закон реабилитации несогласных состояло из трех этапов: обучение, осмысление и принятие. Уинстон перешёл после продолжительной работы над ним ко второму этапу.

Прототипом образа обрамдмейстера Битти в романе «451 градус по Фаренгейту» является именно, О^,Брайен. Они оба являются символом власти, которое усиливается их харизмой. Они также представляют собой образец интеллектуальности, поскольку оба начитаны и образованы. Они открыто высказываются в пользу правительства и символизируют живую пропаганду:

«На лице О^,Брайена вновь проступило безумие фанатика. Уинстон заранее знал, что тот скажет. Что Партия стремится к власти не для себя, а ради благополучия большинства. Что люди в массе своей слабые, трусливые создания, неспособные вынести ни свободы, ни правды, ими должны управлять и планомерно их обманывать те, кто сильнее. Что человечество стоит перед выбором: свобода или счастье, - и для подавляющего большинства счастье куда предпочтительнее. Что Партия – вечный покровитель слабых, ревностный орден единомышленников, который прибегает ко злу во имя добра, жертвует своим счастьем ради остальных…»

И продолжая упорствовать в своём безумии, О^,Брайен говорил:

« - Партия стремится к власти исключительно ради неё самой. Нас не интересует общее благо, нас интересует лишь власть. Ни богатство, ни роскошь, ни долгая жизнь, ни счастье – только власть, абсолютная власть… Власть – не средств, власть – это цель. Никто не устанавливает диктатуру, чтобы защитить революцию, революцию устраивают ради того, чтобы установить диктатуру. Цель репрессий – репрессии. Цель пытки – пытка. Цель власти – власть. Теперь вы начинаете меня понимать?.. Чем сильнее Партия, тем она безжалостнее; чем слабее сопротивление, тем жестче тирания…»

Уинстон капитулировал, пройдя все три этапа в конце-концов попав в «Помещение 101» представляющий собой индивидуальный страх каждого задержанного, при этом учитывалось личный страх, личная фобия отдельно взятого человека. В случае с Уинстоном – это были крысы. Крыса символизирует в романе Дж. Оруэлла саму доминантную Партию, которую подспудно боялся Уинстон и эта правящее руководство была словно крыса, юркающая во тьме не видевшая свет и полный простор. Крыса по своей природе всех вгоняет своим присутствием в страх. От неё не было возможности избавиться, как и от самой структуры Партии, потому что крыса выживает, как это признано даже после глобальной ядерной катастрофы. Она сама не так страшна, как сложившееся о ней мышление – вроде той ужасной пресловутой фобии.

От прежнего Уинстона не осталось и следа, волосы выпали, зубов не осталось, лицо избороздили морщины – он теперь был похож на старика. Уинстон скрывал еретические мысли под маской подчинения, теперь отступил ещё на шаг: разумом сдался, в душе же надеялся остаться прежним. Уинстон знал, что не прав, и продолжал упорствовать. Еретическая мысль останется безнаказанной, грешник ускользнет нераскаянным. Они сами пробьют брешь в своей безупречности. Умереть с ненавистью к ним и есть свобода. Для О^,Брайена оставался последний пункт для окончательной реабилитации Уинстона, спросив заключенного, что он испытывает к Большому Брату – Уинстон отвечает – ненависть и как оказалось простого подчинения недостаточно, он должен был его полюбить! Но, он знал, что от боли пыток можно ждать только одного: лишь бы она прекратилась. Хуже физической боли не может быть ничего. Перед её лицом героев нет!

Пройдя последнюю инстанцию, пройдя «исцеление» полностью став новобранцем и приверженцем Партии и Большого Брата его отпускают.

Он сидел в кафе, шахматная доска всегда ждала Уинстона, угловой столик всегда был отведен для него. Время от времени официант подавал грязный клочок бумаги, так называемый счёт, но Уинстону чудилось, что с него берут подозрительно мало. Впрочем, деньги его не заботили, теперь их хватало с избытком. У него даже была работа – настоящая синекура, куда лучше оплачиваемая, чем прежняя.

«Уинстон изучил этюд и расставил шахматы на доске. Это было сложное окончание партии с двумя конями. «Белые начинают и ставят мат в два хода». Уинстон посмотрел на портрет Большого Брата. Белые всегда ставят мат, суеверно подумал он. Всегда, без исключения, так уж устроено. Ни в одном шахматном этюде с сотворения мира черные никогда не выигрывали. Не символизирует ли это вечный, неизбежный триумф добра над злом? Огромное лицо ответило ему спокойным, властным взглядом. Белые всегда ставят мат».

Они с Джулией встретились случайно в парке. У обоих от прежних чувств не осталось и следа, но надежда на продолжение отношений всё же ещё теплилась. Они признались, что под пытками он её предал, а она его. Они договорились ещё раз встретиться.

«Уинстон нерешительно двинулся следом, чуть позади. Больше они не разговаривали. Джулия вовсе не пыталась от него ускользнуть, просто торопливо шагала вперед, не давая себя нагнать».

Поначалу Уинстон собирался проводить её до подземки, но вдруг понял, сколь бессмысленна и невыносима эта прогулка по холоду. Захотелось поскорее очутиться подальше от Джулии, желательно в тёплом кафе «Каштан», что сейчас манило как никогда…

Как мало нужно было для счастья одного человека, для реализации личных планов! Сдаться и быть побеждённым и в этом находить усладу и наслаждение простым человеческим потребностям.

Теперь Уинстон не находился в некой прострации чувств между дозволенным и запретным. Он наслаждался жизнью, получая удовольствие от мелочей. Такое бывает после тяжелых испытаний, любовь ко всему окружающему, где уже в голове не умещается и не проносится шальная мысль о противоборстве с сильными мира сего, о победе добра над злом, о справедливости, о равенстве и братстве. Теперь он один из всех, он один из толпы, в среде которой не выделяется. Он не герой, он простой статист, довольствующийся положением вещей и не задумываясь о высоких идеалах и возвышенных материях.

«Он поднял взгляд на огромное лицо. Сорок лет ушло на то, чтобы разглядеть под тёмными усами отеческую улыбку. О, жестокое, ненужное недоразумение! О, упрямый, своевольный побег от любящей груди! Две налитые джином слезинки скатились по крыльям носа. Только все хорошо, все в порядке, борьба закончена. Он одержал победу над самим собой. Он любил Большого Брата».

В завершение романа Уинстон сталкивается с образом Большого Брата, совершенно чувствуя, что любит его. Полное принятие Уинстоном правление Партии знаменует конец траектории, по которой он шёл с самого начала романа.

Массовая истерия по Большому Брату, всеобщее поклонение, обожание и любовь к нему внесло в душу Уинстона глобальную метаморфозу и окончательную перемену – что сидело в нём изначально. «Труды» министерства любви только «подкорректировало» в заточение его стереотипное, временами инакомыслящее видение происходящего, что приводит нам в финале новый образ измененного Уинстона, где он уже не является знаменосцем высших идеалов и борцом за лучшую, справедливую жизнь.

                                                                                                          05. 11. 2024.

                                                                                                          Эльчин Асадов.

                                                                                                  Писатель, режиссер, литературный критик.

Постоянный адрес данной публикации: