"...Данная Вам директива выжидания сохраняет полностью силу", - из письма наркома иностранных дел СССР М. М. Литвинова полпреду СССР в США А. А. Трояновскому 13 февраля 1937 г.

Вынесенная в эпиграф статьи цитата довольно точно передает характер процесса наведения мостов между СССР и США после восстановления отношений между ними в 1933 г. Причем общий выигрыш, полученный двумя странами в результате проявленной их правительствами разумной инициативы, не привел, как ожидалось, к устранению с обеих сторон разного рода препятствий на пути последовательного развития и углубления этой инициативы в сфере национальной безопасности, дипломатического сотрудничества, экономики и культуры. Между тем объективная потребность такого более полноценного и разностороннего сотрудничества как будто осознавалась и той, и другой стороной. Как объяснить этот парадокс - странную несговорчивость двух великих держав, застигнутых волной бесчисленных международных кризисов, испытывавших естественную и оправданную тягу к скоординированным совместным усилиям, но сохранявших между собой значительную дистанцию, перераставшую порой в отчуждение и неприязнь?

Ответить на поставленный вопрос - значит затронуть различные грани проблемы, от традиционно будничных мотивов недопонимания (нерасположение к "чужому" образу жизни и нравам на бытовом уровне) до устоявшихся ценностных идеологем в национальном самосознании или военно-стратегическом мышлении политических элит, усвоенных на базе системы воспитания и в связи с конкретным опытом неблагополучных прошлых лет. Сегодня мы располагаем ценным материалом, позволяющим увидеть проблему еще и с той позиции, которая была вообще недоступна длительное время исследователям. Никогда ранее так существенно не пополнялась источниковая база, объясняющая (при всех оговорках) процесс принятия решений советской стороной, ее восприятие Америки эпохи "нового курса", глубины раскола в "управляющем" классе этой страны, оказавшейся в эпицентре Великой депрессии, политической ориентации ньюдиллеров и степени доверия к ним в том понимании, которое было характерно для Кремля.

Выход в свет в 2003 г. четвертого тома фундаментального издания по истории российско-американских отношений в XX в. - подлинное событие благодаря, в частности, еще одной важной особенности включенного в него корпуса материалов. Мало сказать, что том в большинстве случаев содержит никогда ранее не публиковавшиеся документы из Архива внешней политики Российской федерации, не менее важно и то, что они существенным образом пополняют наши знания о живой (не формально-протокольной) истории советской дипломатии предвоенного периода, конкретно о той стороне ее "американского сегмента" в кризисные 30-е годы, в котором отражались преимущественно

Мальков Виктор Леонидович - доктор исторических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

стр. 114

не дипломатия в практическом осуществлении, а аналитическая деятельность, ей предшествующая, поставляющая идеи, информацию, ориентировки для тактических ходов и стратегического планирования руководством НКИД и в конечном счете Кремлем¹ . Этот том содержит интереснейшие документы чисто служебного характера (что в целом не характерно для такого рода публикаций, как у нас, так и за рубежом) - справочные материалы, проекты решений директивных органов, переписку по кадровым вопросам, а главное - изложение позиции американской стороны, как она представлялась советским дипломатам 30-х годов. Все эти поистине уникальные материалы, долгое время были "отрезаны" от исследователей, не позволяя увидеть (если сказать об этом словами Люсьена Февра, употребленные им в связи с анализом дипломатических тайн) те "подспудные силы истории"² , которые мешали вопреки многим объективным предпосылкам установлению и развитию "искренне дружественных отношений и тесного сотрудничества между правительствами САСШ и СССР", о чем говорил президент Рузвельт при вручении ему верительных грамот первым советским послом в США А. А. Трояновским 8 января 1934 г.

Важно также отметить хронологическую "привязку" документальных материалов по истории российско-американских отношений, ставших предметом рассмотрения в этой статье. Временные рамки IV тома охватывают предвоенное пятилетие 30-х годов XX в., насыщенное событиями первостепенной важности для мировой истории вообще и конкретно для истории обеих стран. На путь осторожного сближения они вступили в сложных условиях, преодолевая сомнения после 16-летнего перерыва. Кредит доверия сторон друг к другу из-за груза прошлого, идеологических разногласий и несходства общественных систем был не очень велик, но здоровый политический прагматизм государственных лидеров обеспечил ту степень устойчивости отношений, которая могла служить своеобразным предпольем для более тесного взаимодействия при чрезвычайных обстоятельствах военного конфликта, в равной мере затрагивающего жизненные интересы обеих держав.

Скажем еще о, возможно, неповторимой черте того времени, которая создавала некий фон для никак не близких, но без сомнения продуктивных и в целом обоюдовыгодных отношений между США и СССР. Мировой экономический кризис своеобразным путем уравнял экономически и в статусном отношении обе страны. Не в статистических данных, не технологически, а по не менее важным показателям темпов развития и масштабов модернизации, обновления жизни стран, роста оборонного потенциала, научно-образовательного уровня населения. В одном случае, если иметь в виду США, Великая депрессия нанесла ощутимый урон "американской системе", в другом, если иметь в виду СССР, оттенив высокие темпы развития советского социализма, подняла престиж страны, заставила говорить и писать о ней, как о "русском чуде"³ , в рекордный срок ставшей вровень с другими великими державами, располагающей огромным международным авторитетом. В чем-то советская экономика догоняла забуксовавший вездеход технологически передового американского капитализма, а в отдельных случаях даже обгоняла его (наращивание сырьевых ресурсов, внедрение передового опыта в энергетике, на транспорте, в металлургии, осуществление инновационных проектов в оборонной промышленности и т.д.)⁴ . Экспериментальный характер общественных преобразований,

¹ Советско-американские отношения. 1934 - 1939. Под ред. акад. Г. Н. Севостьянова. Составители Б. И. Жиляев, Е. М. Зайцев, Л. М. Зайцева, В. И. Савченко. М.: Международный фонд "Демократия", 2003, 800 с. (серия: Россия. XX век. Документы).

² Февр Л. Бои за историю. М., 1991, с. 55.

³ Wilson E. Travels in Two Democracies. New York, 1936; Filene P.G. Americans and the Soviet Experiment, 1917- 1933. Cambridge (Mass), 1967; Levering R.B. American Opinion and the Russian Alliance, 1939 - 1945. Chapel Hill, 1976.

⁴ По этому вопросу см.: Источник. Документы русской истории. 2001, N 5, с. 56 - 66; Есаков В. Д., Рубинин П. Е. Капица, Кремль, наука, т. 1. М., 2003 и др. "Посмотришь вблизи организацию промышленности, -писал П. Л. Капица жене в Англию 26 января 1935 г., - страшно становится от беспорядка, а на самом деле все это все же работает, растут города, заводы, машины, как это никогда не было прежде" (Успехи физических наук, т. 167, N 12, 1997, с. 1352).

стр. 115

проводимых в директивном порядке сталинским руководством в СССР и в силу банкротства старого капитализма в режиме социального либерализма администрацией "нового курса" в США, ставили обе страны в положение конкурентов, соревнующихся за первенство в деле ускоренной модернизации, форсированной перестройки социальных и государственных институтов. Сходство (может быть, и весьма отдаленное) декларированных целей - избавиться от пороков старого порядка и преодолеть зависимость маленького человека, рядовых граждан от стихийной игры экономических сил вызывало взаимный интерес, желание лучше понять друг друга. Характерно, что в дипломатической переписке советского посольства в Вашингтоне с Москвой это проявлялось в сочувственной оценке "прогрессивных мероприятий Рузвельта", "рузвельтовских социальных реформ", "рузвельтизма", поддерживаемого широкими массами народа, американским рабочим классом, "мощным прогрессивным блоком"⁵ .

Развивавшийся диалог Рузвельта и ньюдиллеров (прямой и косвенный) с левыми и левоцентристскими общественными движениями, включение их в качестве "подъемной силы" в избирательный блок с самого начала создали ситуацию, в которой советская дипломатия неожиданно почувствовала себя в состоянии неформального контакта с Белым домом, президентом Рузвельтом и его ближайшим окружением (с. 45). О какой-либо идейной близости не могло быть и речи, но обе стороны получили шанс увидеть друг друга не в черно-белом изображении, исключающем полутона, какую-либо динамику и превращения⁶ , а в более или менее многомерном контексте. Это осознание прихода во властные структуры Вашингтона новых людей, не закомплексованных на антисоветизме, внушало оптимизм советским дипломатам, местом службы которых стала столица США. Сколь не было первое впечатление излишне оптимистичным, советские представители ценили готовность рузвельтовского руководства идти на контакты, трактуя его как явление знаковое и многообещающее. 3 марта 1934 г. А. А. Трояновский писал М. М. Литвинову: "Общее положение я бы характеризовал сейчас ростом симпатий и интереса к нам в широких кругах, хорошим отношением Рузвельта и его непосредственного окружения и сдержанностью, постепенно смягчающейся, Госдепартамента" (с. 44). Преемник Трояновского К. А. Уманский много позднее, 1 декабря 1938 г., попеняв Руз-

⁵ Советско-американские отношения. 1934 - 1939, с. 688 - 693 (далее ссылки на сборник даются в тексте). Американские исследователи С. Хантингтон и З. Бжезинский обратили внимание на параллельно проходивший процесс глубоких изменений в экономической и политической структуре американского и советского обществ в 30-х годах XX в. При всех различиях причины, вызвавшие эти изменения, по их мнению, существенно повлияли на политическое руководство, внеся много нового не только в его стиль и методы, но и основательно преобразовав ту среду, в которой разрабатывался политический курс в обеих странах (Brzezinski Z., Huntington S.P. Political Power: USA-USSR. Similarities and Contrasts, Convergence or Evolution. New York, 1965, p. 55). Советская дипломатия получила сравнительно широкий "доступ" к тем или иным кругам американской общественности, позитивно оценивавших роль Советского Союза в мировой политике. Об общих чертах в развитии СССР и США, составлявших в глазах Рузвельта "интригу", говорится в книге: Данн Д. Между Рузвельтом и Сталиным. Американские послы в Москве. М., 2004, с. 22.

⁶ Энергичную поддержку Рузвельтом общественных настроений в США в пользу восстановления дипломатических отношений с СССР в Москве воспринимали как признак изменения общей атмосферы в Америке, ее полевения. Она свидетельствовала также о том, что в США увидели в большевистских вождях трезвых государственных деятелей, державников, ставящих на первое место национальные приоритеты, а уже затем - мировые проблемы, как об этом принято было говорить в тогдашней печати.

В интересной и насыщенной разного рода фактами статье американский историк Эдвард Марк показал, что возникшая в политической мысли США 30-х годов "термидорианская парадигма" (трактовка советского режима как ремейка традиционных для России имперских порядков, впрочем, далеко не новая) была связана с тем, что даже некоторые консервативные наблюдатели в масс-медийном сообществе увидели Советский Союз в движении, чье развитие скорее всего могло пойти по пути все большего отхода от политики разжигания "мирового костра", разрыва с революционными интернационалистскими лозунгами и выполнения задач чисто традиционного характера - защиты рубежей и территориальной целостности страны (см. Mark E. October or Thermidor? Interpretation of Stalinism and the Perception of Soviet Foreign Policy in the United States, 1927 - 1947. - American Historical Review, v. 94, N 4, oct. 1989, p. 937 - 962).

стр. 116

вельту за объявление коммунизма "никак не меньшей опасностью, чем фашизм", выделил тем не менее то, что представлялось ему главным в критической послемюнхенской обстановке: "Его окружение остается прогрессивным, никаких видимых сдвигов вправо в его внутренней политике нет, нацистов и японцев он ненавидит крепко, но, по-видимому, его все больше беспокоит активизация реакционеров" (с. 697).

Впрочем, первое впечатление о новых элементах в "способах мышления" политической элиты США не избавляло от тягостного чувства, что в массовом сознании американцев советский эксперимент не воспринимался как безоговорочно удачный и демонстрирующий неоспоримые преимущества перед капитализмом. Сталинская внутренняя и внешняя политика вызывала сочувствие, даже одобрение у одних и активное неприятие, возмущение у других. Понятие "тоталитаризм", пущенное в ход применительно к советской системе, не в последнюю очередь благодаря популярной левоцентристской прессе, пугало американцев, трудно преодолевавших в себе недоверие к любой инициативе Москвы, будь то предложение о коллективной безопасности или идея совместных миротворческих действий на Дальнем Востоке. Поколебленная, но не утраченная вера в ценности американизма служила препятствием для распространения просоветских симпатий. Расставание Рузвельта с 16-летней политикой непризнания (восстановление дипломатических отношений между СССР и США поддержало большинство американцев), прошло на удивление гладко, без помех, но это "единодушие", как подчеркивал в своем письме в Москву от 6 января 1934 г. (т.е. за два дня до обмена дружественными речами Рузвельта и Трояновского) председатель правления Амторга П. А. Богданов, не должно было никого обмануть. Оно "не так еще глубоко и может быть поколеблено в дальнейшем как в силу колоссальной неосведомленности (ignorance) населения в массе о Советском Союзе, так и неудовлетворенности тех или других "интересов", ежели восстановление нормальных отношений не даст им реальной выгоды" (с. 9).

Легкая обратимость возникшего взаимопритяжения на явление с противоположным знаком довольно скоро после какого-то периода радужных надежд обнаружила себя, вынудив полпреда СССР в США А. А. Трояновского связывать с этим и в целом неблагоприятную позицию барометра общественных настроений - конгресса, обоих его крыльев, республиканского и демократического. В своих депешах в Москву Трояновский стремился объяснить колебания Рузвельта и демонстративную сверхосторожность госсекретаря К. Хэлла слабой поддержкой линии Белого дома конгрессом, где даже собственная партия президента ради закрепления своего успеха на выборах 1932 и 1934 гг. тщательно обходила вопросы будущего советско-американских отношений, боясь вызвать недовольство избирателей слишком щедрым вниманием к стране, объявившей частную собственность вне закона. "Демократы, - писал посол, - временами изменяют ему (Рузвельту. - В. М. ) и голосуют против". Надежд на перелом в период первого срока пребывания Рузвельта на посту президента (1933 - 1936 гг.) было мало, практически не было вовсе, к тому же они целиком зависели от успеха или неуспеха реформ "нового курса". "Нам надо считаться с фактом, что судьба наших отношений с США в известной степени связана с судьбой самого Рузвельта" (с. 126). Тонкая нить могла оборваться мгновенно, вместе с вполне возможным падением популярности президента. "Явных симпатий к нам нет", - писал в декабре 1936 г. Трояновский Литвинову на пике политического успеха Рузвельта и влияния левых сил (с. 505).

Еще один важный вывод, который поначалу сделали советские дипломаты, наблюдая американскую жизнь изнутри, состоял в том, что в США люди испытывают невысокий интерес к вопросам внешней политики, отдавая приоритет политике внутренней. Отсюда возникал соблазн объяснить "неосведомленность" американцев о достижениях социализма ("СССР - чисто географическое понятие") природной нелюбознательностью американцев, их замкнутостью на чисто внутренних делах (с. 142). Разумеется, это было истиной лишь наполовину. Пристально всмотревшись в разворачивающиеся в США внутренние конфликты с присущей им идеологической составляющей (движение за социально ответственное государство против "грубого индивидуализма"), полпред Трояновский нашел, что достигающая порой высокого накала полемика по социально-эко-

стр. 117

номическим проблемам провоцирует в ходе политических кампаний вспышки антисоветского психоза. Оказалось, что нападки на "новый курс" со стороны правой оппозиции подкреплялись критикой сталинской модернизации, всех ее негативных сторон⁷ . ""Эксперимент" Рузвельта, - писал Трояновский Литвинову 24 июля 1934 г. - уподобляется советскому "эксперименту", и в связи с этим рассказываются всякие ужасы о Советском Союзе" (с. 188). К этому, продолжал он, следует добавить полевение рабочих масс, вызывающее "жгучую ненависть к коммунизму и к Советскому Союзу не только со стороны крупной буржуазии, но также и средней и в значительной степени даже и мелкой" (с. 188).

Таким образом, обострение внутренней политической борьбы, как выяснилось, может оказывать кумулятивное действие на восприятие внешнего фактора, вынуждая правительство лавировать, уклоняться от взятых на себя обязательств и т.д. Москве надлежало призадуматься над тем, каким путем следовало идти и с кем делить ответственность за происходящее в мире. "Легко может наступить момент, - писал Трояновский Литвинову 24 июля 1934 г., высказывая озабоченность эффективностью антирадикальной пропаганды и недостаточным вниманием Москвы к международным последствиям тех или иных ее шагов, - когда вражда к коммунизму может оказаться доминирующей и оказать свое влияние на внешнюю политику разных стран, в том числе и Соединенных Штатов" (с. 188).

Несовместимость важнейших жизненных постулатов - коллективизм и всеобщее общественное уравнение против индивидуализма и имущественного неравенства - на уровне массового сознания создавала препятствие сближению СССР и США. Более того, она способствовала рождению синдрома скрытой угрозы со стороны так неожиданно для всех восстановившей свой статус великой державы России в форме коммунистического вызова. Главным препятствием к последовательному размораживанию всей ситуации оставалось навязчивое представление очень многих американцев о том, что в обязанности большевиков по-прежнему входила задача ускорения мировой социалистической революции и превращения Советского Союза в державу с глобалистскими амбициями, - эта мысль присутствует в той или иной форме во многих донесениях советских дипломатов из США, собранных составителями тома.

Косвенное подтверждение тому находим в содержании записи беседы первого секретаря полпредства СССР в США А. Ф. Неймана с редактором авторитетного журнала "Форин афферс" Г. Фиш Армстронгом от 16 июля 1934 г. "Наводящие" вопросы последнего касались неминуемой будущей войны в Европе и в связи с этим того, что думают в Москве о территориальной экспансии, Прибалтике и германском вопросе (с. 184). Американская печать откровенничала и в отношении необходимости создания заслона "советской экспансии" на Дальнем Востоке. В замечаниях, которые приходилось читать Нейману на страницах газет и журналов о напряженности в отношениях СССР и Японии в связи с конфликтами на КВЖД, присутствовала, как он писал, "такая степень беспристрастности и объективности, которую при желании можно истолковать как поощрение к войне" (с. 216). Советские дипломаты были озадачены появлением большого числа недружественных перьев в журналистском сообществе Америки, которые "начинают искать теперь оправдание японской агрессии" (с. 216) на Дальнем Востоке. Япония способна уравновесить растущую мощь Советского Союза - отсюда усиление прояпонской пропаганды и нежелание идти навстречу миротворческим инициативам Москвы в Тихоокеанском регионе. Неутешительный вывод, к которому приходили советские дип-

⁷ Авторитарный коллективизм советской модели вызвал целый шквал критики. Среди тех, кто разделял ее аргументы были влиятельные публицисты и общественные деятели - Дж. Льюис, Н. Томас, У. Чемберлин, У. Липпман и др. Целым циклом публичных выступлений (в том числе в печати и в военных учебных заведениях) заявил о себе как идеологе сдерживания "мировых устремлений" Советского Союза руководитель Восточноевропейского отдела госдепартамента Роберт Келли (Georgetown University Library. Robert F. Kelly Papers. Box 2. "The Political Structure of the Soviet Union". Lecture delivered at Naval Academy. April 30, 1935).

стр. 118

ломаты, знакомясь с ежедневными порциями американских газет. Опытные аналитики, какими были А. Ф. Нейман, Б. Е. Сквирский, Е. В. Рубинин, довольно скоро научились различать дихотомию американского нейтралитета и дипломатии "добрососедства".

Констатируя тот факт, что "левые маневры" (с. 215) президента не отразились, как бы того хотелось, на процессе советско-американских отношений, Нейман резюмировал: "Своеобразность левого курса Рузвельта, с точки зрения советско-американских отношений, состоит в том, что нет никакой смычки между ним и вопросом об улучшении отношений с СССР" (с. 216). Чего в этом тезисе из обстоятельной аналитической записки Неймана от 8 сентября 1934 г. было больше - разочарования по поводу несбывшихся ожиданий или понимания двойной и тройной сложности для Рузвельта без политических потерь пройти путь от общих деклараций к тесным отношениям с Советским Союзом - сказать трудно. Возможно, и того, и другого. Важно отметить следующее: какие-то серьезные надежды пришлось оставить, "рукопожатие" Рузвельт-Литвинов не сулило, как выяснилось, никаких сиюминутных прорывов. Это касалось прежде всего вопросов безопасности как на дальневосточном направлении, так и в Европе.

11 сентября 1934 г. советник полномочного представительства СССР в США Б. Е. Сквирский, имея в виду нарастающее нерасположение американской прессы к Советскому Союзу, писал, что "медовый месяц в наших отношениях кончился и уже определенно чувствуется горечь" (с. 223, 290). Неблагоприятным фоном служили внутренние осложнения в обеих странах - в СССР разворачивалось наступление сталинского руководства на инакомыслие, а в США разгорался один из самых острых конфликтов в промышленности между трудящимися и работодателями, а также происходила активизация различных радикальных мелкобуржуазных движений, выходящих, как сообщал об этом Нейман Литвинову, 23 октября 1934 г. "за пределы рузвельтовского "Нью ди-ла""⁸ (с. 254), но не расположенных к идее сотрудничества с Советами. К тому же "левизна" конгресса, избранного в ноябре 1934 г., никак не смыкалась с интересом к развитию торговли и улучшению взаимоотношений с Советским Союзом. Делая этот вывод, Нейман находил ему объяснение в том, что именно в левых кругах была сильнее всего распространена идиосинкразия против иностранных займов и изоляционистские настроения (см. 259).

Дорожа поддержкой своего громоздкого большинства, Рузвельт учитывал внешнеполитические предпочтения его лидеров, пугавшихся европейских "измов" и выступавших против внешнеполитической активности. Добавим, что в демократических кругах болезненнее и острее всего были восприняты сталинские репрессии после убийства Кирова (1 декабря 1934 г.). Это заставило посла Трояновского, как он писал, "решать вопросы наших отношений с США под... пессимистическим углом зрения" (с. 300). Отзыв из Москвы Вашингтоном своих военно-морского и авиационного атташе, внешне объяснявшийся бюджетными соображениями, служил весомым подтверждением того, что спор о долгах был лишь частью расхождений по более широкому спектру вопросов, которые накопились за сравнительно короткий период времени после многообещающего визита Литвинова (с. 302). Подогреваемая американской прессой неприязнь к внутренним порядкам в СССР создавала немалые трудности в работе советского посольства. Очень чувствительной к проявлениям диктатуры номенклатуры в СССР и внутренним разборкам в ее собственной среде показала себя американская интеллигенция и даже не столько ее либеральное ядро, сколько те группы, которые в той или иной мере (все по-разному) разделяли социалистические убеждения или просто сочувствовали "советскому эксперименту" (с. 313, 363). По тем временам весьма смелым в этой связи представляется письмо временного поверенного в делах СССР в США К. А. Уманского в НКИД о реакции в США на процесс так называемого "антисоветского троцкистского центра" от 2 марта 1937 г. (с. 539 - 543). "Неблагоприятные для нас комментарии прессы носили всеобщий характер" - говорилось в послании (с. 540).

⁸ Нью дил (new deal) - "новый курс" (англ.). - Прим. ред.

стр. 119

В Америке рождалось понятие сталинского "термидора". По мере поступления все новой информации об ужесточении внутренней политики в СССР в отношении оппозиции, о лагерях на советском севере и т.д. (с. 332, 363). Фронт либералов и демократов, поддерживавших признание, раскалывался. Документы убедительно свидетельствуют, что и сохранявшие верность идее партнерства прагматики увидели в гонениях на "старую гвардию" большевиков отступление от декларированных в 1917 г. прав и свобод. Сенсационным вниманием стали пользоваться книги У. Г. Чемберлина, негативно освещавшие советскую действительность (с. 178). Их автор, еще вчера рассуждавший в положительных тонах о "феномене советского социализма", внезапно превратился в самый большой авторитет в глазах всех, кто, несмотря на невзгоды Великой депрессии, продолжал веровать в традиционные американские ценности и видел в "безбожном большевизме" главную угрозу западной цивилизации. Участились случаи, когда стали ставить на одну доску советский режим и "новый порядок" в Германии (с. 363).

Дипломатические документы проливают свет еще на один эпизод двусторонних отношений, едва не ставший причиной по внешнему виду серьезного кризиса. В госдепартаменте и в американском посольстве США в Москве (заглавная роль в разжигании страстей принадлежала послу У. Буллиту) сочли VII конгресс Коминтерна, собравшийся летом 1935 г., проявлением злокозненности Кремля. Вашингтон сделал обиженное лицо: обе страны в 1933 г. приняли на себя обязательства не вмешиваться во внутренние дела друг друга, между тем на конгрессе в Москве присутствовали представители компартии США, выступившие с речами. Демарш государственного департамента с протестом, в котором слышались стальные нотки, напоминал о том, что "посольский приказ" США был среди главных противников восстановления дипломатических отношений между двумя странами. В Москве принялись "гасить пожар" специальными мерами, прибегая, как выразился Н. Н. Крестинский, к "чрезвычайной политической осторожности, выдержке и терпению" (с. 361). Понимая, что акция госдепартамента носит не чисто пропагандистский характер, а имеет под собой реальные опасения увидеть левую оппозицию консолидирующей свои силы, НКИД СССР тактично, но без тени раболепия внушал американским дипломатам, что решения Коминтерна не являются вмешательством во внутренние дела США и что само его существование следует воспринимать им вне всякого контекста с практической деятельностью советской дипломатии. Только она (дипломатия) представляет советское государство на международной арене, выполняя важнейшую функцию защиты государственных интересов СССР, которым принадлежит приоритет.

Ряд документов, опубликованных в томе и относящихся к "казусу Коминтерна", иллюстрируют эту "разъяснительную" работу НКИД и советского посольства в США по устранению препятствия к выравниванию отношений. Кстати, это самое препятствие уже вскоре перестало играть сколько-нибудь существенную роль. Мы сейчас можем сказать, что посол Трояновский был более близок к истине, когда утверждал, что президент Рузвельт не склонен был драматизировать ситуацию в связи с "казусом Коминтерна" и тем более обсуждать вопрос о каких-либо санкциях в отношении Москвы или грозить отзывом своего посла. Трояновский настаивал на своем объяснении экономическими причинами недовольства Рузвельта отсутствием прогресса в советско-американских отношениях в год очередных президентских выборов (1936 г.): неурегулированная проблема долгов оказывала весьма болезненное действие, задевая престиж правительства "нового курса". Консервативная оппозиция получила возможность говорить о "русской политике" президента, как о провальном проекте, поскольку де Белый дом не сумел обеспечить выполнение Советским Союзом экономических статей по соглашению Рузвельт-Литвинов (с. 368).

Благодаря Рузвельту дело не дошло ни до какой "холодной войны", как это видится многим исследователям. Более того, вчитываясь в документы, убеждаешься, как возникало новое понимание долгосрочной заинтересованности правительств обеих стран в сохранении благоприятного режима во взаимных контактах по широкому кругу вопросов. Главное: тема близкой войны стала теснить большие и малые разногласия между

стр. 120

Вашингтоном и Москвой. Уже осень 1935 г. принесла определенные сдвиги. Посол У. Буллит, разоткровенничавшись, признал, что Рузвельт не уступит критикам и не пойдет на разрыв советско-американских отношений, к которым он (Рузвельт) испытывает "особую привязанность" (с. 375)⁹ . От себя Буллит добавлял: война неизбежна, а потому "наши страны должны идти вместе" (с. 381).

Но Буллит прежде всего жаждал личного успеха и в своей деятельности был ровно настолько расположен к сотрудничеству, насколько Москва была готова ответить ему взаимностью по главному для него вопросу - вопросу о долгах¹⁰ . Хэлл, констатировали советские дипломаты, вызывал куда большее доверие, несмотря на свой консерватизм. Внимание госсекретаря приковывали к себе события на Дальнем Востоке и в этой связи варианты совместных действий (или, по крайней мере, видимость их) с Советским Союзом (с. 390). Документы тома позволяют проследить смену курса рузвельтовской администрации в "русском вопросе" - от весьма жесткого прессинга в стиле буллитовской формулы ("за признание нужно платить") к поиску точек соприкосновения с СССР по вопросам безопасности и прежде всего по дальневосточному. События на Дальнем Востоке раскалывали общественное мнение и усиливали, условно говоря, просоветские настроения. В декабре 1936 г. было решено объявить переговоры о долгах "почившими в бозе". НКИД ставил это себе даже в заслугу, отмечая, что проявленная им твердость способствовала отрезвлению в Вашингтоне и утрате влияния Буллита (с. 407). Нет смысла оспаривать это мнение, по крайней мере в отношении Буллита оно очень похоже на правду.

Буллит перестал быть надежным посредником в советско-американском диалоге. В Москве видели в нем подстрекателя советско-японского конфликта, а в Белом доме - самовлюбленного честолюбца, лишенного такта и выдержки¹¹ . Публикуемые документы приподнимают завесу над тем сложным дипломатическим маневрированием, которое предприняли обе стороны с тем, чтобы вывести отношения из тупика, возникшего к середине 30-х годов. Уверенная победа Рузвельта на выборах 1936 г., хозяйственные и культурные успехи СССР создали тому объективные предпосылки, но свои положительные плоды приносили и чисто дипломатические усилия. В справке НКИД СССР о советско-американских отношениях за 1935 г. констатировалось: "Рузвельт был один из немногих глав правительств, которые 7 ноября прислали официальные приветствия СССР по случаю ноябрьской годовщины" (с. 408). Преодолев очень серьезные сомнения, президент отозвал Буллита с поста посла США в Москве, назначив вместо него в ноябре 1936 г. Джозефа Дэвиса, который считал себя "специалистом по установлению демократических дружественных отношений", как было сказано в секретной записке заведующего Нью-Йоркским отделением ТАСС К. Дюранта на имя руководителя ТАСС 23 декабря 1936 г. (с. 519). В свою очередь советская сторона предпринимает культурное наступление на США. Музыка Шостаковича, творчество Эйзенштейна и Мейерхольда отчасти поглощали неблагоприятные импульсы, связанные с пропагандой тезиса о тождестве "восточного деспотизма" Сталина с нацистским тоталитаризмом в Германии. Всего этого, однако, оказалось недостаточно.

⁹ Для исследователей, постигающих суть американо-советского диалога в 30-х годах, особый интерес представляет подробная запись беседы посла СССР в США Трояновского с послом США в СССР Буллитом о состоянии двусторонних отношений 23 ноября 1935 г. (с. 379 - 382). Откровенный разговор двух послов (в тексте статьи приводятся отрывки из этой записки) вскрыл всю меру разногласий и сходства во взглядах на международную обстановку, а также морально-этические принципы, которыми каждый из них руководствовался в оценке поведения партнера.

¹⁰ Данный вопрос рассмотрен в основанной на архивных в материалах монографии М. Кассела-Блэк-бёрна, вышедшей в свет год назад (см. Cassela-Blackburn M. The Donkey, the Carrot, and the Club: William С Bullit and Soviet-American Relations, 1917 - 1948. Westport (Conn.), 2004.

¹¹ См. Кеннан Дж. Дипломатия второй мировой войны. Глазами американского посла в СССР Джорджа Кеннана. М., 2002, с. 58.

стр. 121

Документы тома в отличие от изданных ранее документальных источников (как российских, так и зарубежных) проливают свет на различные факторы (как внутреннего, так и внешнего порядка), вынудившие оба правительства отказаться от представляющегося сегодня таким естественно необходимым ускорения сближения двух стран, оказавшихся лицом к лицу с осознанной опасностью стать объектом глобальной агрессии, одинаково беспощадной для людей всех континентов. Оставим в стороне идеологические разногласия, которые для таких прагматиков, как Сталин и Рузвельт мало что значили. Но переступить через реакцию общественности на пугающую информацию о внутренних заговорах против кремлевского руководства со стороны оппозиции и верхушки армии Рузвельт не мог. Кто вы, м-р Сталин? Этот вопрос сбил с толку американских ньюсмейкеров, создавая неблагоприятный фон для "политических реалистов" в администрации, конгрессе, антиизоляционистском лобби. В конце октября 1936 г. Уманский направил в Москву письмо с изложением взглядов на разворачивающуюся в прессе США кампанию в отношении репрессий в СССР, "антисоветских выдумок" и "недружественных выводов" (с. 487, 490). А между тем, продолжал он же, "не подлежит сомнению, что потенциальные и явные симпатии к нам в США очень значительны. Нас рассматривают как фактор мира, и это действительно осознано широкой общественностью" (с. 405). Уманский, так же, как и Трояновский, приходил к выводу, что Москва, не развивая многосторонних контактов с Вашингтоном, не использует все возможности, чтобы активно влиять на американское общественное мнение.

Однако по всем признакам - материалы тома подтверждают это - у советского руководства появились свои резоны не стремиться к особо тесным контактам с США. Этот вывод требует объяснения, и оно не может быть простым. Следует начать с того, что к середине 30-х годов на восточных и западных границах СССР складывалась крайне сложная и противоречивая обстановка, заставившая Кремль пересматривать тактику отношений с ближним зарубежьем и великими державами, чьи интересы так или иначе играли роль в дипломатической игре в соответствии с новой расстановкой сил. Для советского руководства приоритетом становилось обеспечение безопасности уязвимых границ страны, огромных по своей протяженности и плохо обеспеченных в военном отношении. Возникшая непосредственная угроза их нарушения, военно-техническая неподготовленность страны к ее отражению сразу с двух направлений - восточного и западного, боязнь оказаться в изоляции перед объединенным фронтом агрессоров и "нейтралов", очевидный провал внесенных Литвиновым предложений о создании системы коллективной безопасности вынуждали лавировать в расчете на конфликты в стане великих держав, избегать открытых предпочтений в отношении тех или иных стран.

"Остается все тот же вопрос, что же будем делать мы в отношении Соединенных Штатов?" - писал Трояновский Литвинову 1 декабря 1936 г. (с. 506). С ответом не торопились. Москву сильно настораживало усиление изоляционистских настроений в США и зависимость Рузвельта от этой новой вспышки антиевропеизма, что заставляло предполагать нежелание президента вмешиваться в конфликты в Старом Свете (с. 533), идти на сближение с Францией и Англией в плане сдерживания агрессии Германии и тем более вести диалог с Москвой. Литвинов весной 1937 г. был убежден, что такое время еще не наступило. Переговоры США с Англией и Францией, как это было уже не раз, могли окончиться ничем. Вывод: "Во всяком случае, можно позволить себе роскошь подождать, что из этих переговоров выйдет. Таким образом, данная Вам директива выжидания сохраняет полностью силу". Этим жестким напоминанием кончается инструктивное письмо Литвинова Трояновскому от 13 февраля 1937 г. (с. 534).

Составители тома сумели должным образом представить репрезентативную выборку документов, дающую полную картину нестыковки поведенческих стереотипов СССР и США в конкретных обстоятельствах предвоенного кризиса. Весна 1937 г. стала свидетелем новой чрезвычайно сильной вспышки антисоветизма в США, которая, по словам Уманского, носила "всеобщий характер" (с. 540). Обусловлена она была "шокирующими обстоятельствами" процесса так называемой "троцкистской оппозиции", но вылилась в более опасные для престижа СССР дебаты об устойчивости советского строя, уничтожении "старой гвардии" большевиков, осуществимости социализма в СССР, тож-

стр. 122

дественности большевизма и нацизма. И все же Трояновский, видя, каким сильным было ощущение близости войны в американском обществе, полагал, что общественное мнение США может легко перемениться, что превратит "нагромождаемые сейчас препятствия" в ничто (с. 543). Посол считал важной активизацию советской дипломатии в США, начиная с контактов по культурной линии. "Я думаю, что мы заморозили все наши отношения с Соединенными Штатами и что нужно как-то из этого положения выйти и начать большую работу" (с. 545).

И в 1938 г. отношения СССР и США оставались "довольно прохладными", как констатировал Трояновский в письме Литвинову в январе 1938 г. (с. 605). Пресса США чаще всего отрицательно относилась к идее коллективной безопасности, так как ее поддержка вынуждала "идти вместе с Советским Союзом" (с. 606). Посол видел выход из тупика в снятии раздражения по мелочам (с. 606). Их накопилось немало, включая проблему виз, свободы передвижения, судопроизводства в отношении американских граждан и т.д. Впрочем некоторые руководящие работники НКИД (Потёмкин, например) считали, что придирки американцев носят "несноснейший характер" (с. 615) и потому должны быть отвергнуты. Однако существовал и иной подход, который не позволял "мелочам" заглушить возникшую довольно устойчивую (хотя и медленную) тенденцию в верхах к действительному сближению, минуя формально зафиксированные правовыми актами меры и инициативы (с. 560, 561). Именно об этом говорил Литвинов на обеде в честь посла Дэвиса 9 июля 1938 г. в связи с отъездом последнего из Москвы. Нарком прибегнул тогда к необычной для себя сентиментальной пафосности: "Любовь и дружба без слов, - говорил он, - часто бывают наиболее искренними. Неискренность и лицемерие часто начинаются вместе со словами и внешними проявлениями" (с. 631).

Литвинов скорее всего понимал двусмысленность своего положения, но осенью 1938 г. у него, очевидно, складывалось впечатление, что страна находится перед генеральным выбором в своей внешней политике. Какой выбор казался наркому предпочтительным, было более или менее ясно: при всей сомнительности и ненадежности (после аншлюса, Мюнхена, японских захватов в Китае) политики Запада, при всей негативной реакции на состояние дел в СССР со стороны западного общественного мнения, проявившегося в речах политиков, газетных статьях, неудобных расспросах на дипломатических встречах (с. 562), расколах левого движения и т.д., советской дипломатии следовало держать курс на снятие конфликтности с западными демократиями, проявляя политкорректность во всех случаях, когда того требует политический момент. Создание конгрессом США "Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности" с явной антисоветской направленностью, промедление Вашингтона с назначением нового (после отъезда Дэвиса) посла США в Москве не изменили утверждающегося у тогдашнего руководства НКИД мнения, что нужно добиваться перелома в пользу конструктивных отношений с Лондоном, Парижем и Вашингтоном даже ценой ряда уступок тактического характера и демонстрации двусторонней "близости".

По настоянию НКИД особое радушие было проявлено в Москве и других городах Союза по отношению к американскому летчику Говарду Хьюзу, совершившему летом 1938 г. кругосветный перелет. Литвинов и Трояновский обменялись по этому поводу телеграммами с К. Хэллом и Г. Хьюзом. Сетуя по поводу отсутствия "надлежащего политического эффекта" с момента установления дипломатических отношений в 1933 г., Литвинов рекомендует временному поверенному в делах СССР в США К. А. Уманскому воздержаться от упреков и обид в адрес американского правительства (с. 695). Приходит лучшее понимание всей сложности положения Рузвельта и сторонников коллективных действий против агрессоров накануне приближающихся президентских выборов 1940 г.

Между тем после Мюнхена настроения в московских "инстанциях" менялись в сторону налаживания нового "взаимопонимания" с Германией и Японией¹² . Косвенно доку-

¹² Позднее, в ноябре 1940 г. В. М. Молотов в телеграмме полномочному представителю СССР в Японии К. А. Сметанину признал, что Москва хорошо понимала, какие "затруднения" могут возникнуть для советско-американских отношений в случае такого поворота (см.: Документы внешней политики. 1940 - 22 июня 1941, т. XXIII, кн. 2. М., 1998, с. 11).

стр. 123

менты тома подтверждают, что в политике Кремля начинал давать себя знать крен в пользу диверсификации внешнеполитических приоритетов (см., например, письмо А. А. Трояновского от 19 ноября 1938 г. М. М. Литвинову о возможных негативных последствиях молчания Москвы в связи с еврейскими погромами в Германии), политические письма К. А. Уманского тому же Литвинову о внешней политике США от 1 декабря 1938 г. или А. А. Роша В. П. Потёмкину от 30 декабря 1938 г. В этих документах можно увидеть беспокойство по поводу "охлаждения" к тем сигналам, которые подавали демократическое, антиизоляционистское движение в Америке и представлявшие его политики. Моральный релятивизм становился приметой времени.

Задуматься о мотивах, которыми руководствовался М. М. Литвинов, заставляет отданное им в начале января 1939 г. распоряжение об уклонении от продления русско-американского договора от 1 октября 1914 г. о мирном улаживании споров, что лишний раз могло быть воспринято как проявление прозападничества СССР и его готовности выступить совместно с США в ходе урегулирования международных кризисов (с. 705, 706). Какие распоряжения были получены им самим? Впрочем, после Мюнхена, на фоне невнятной позиции Запада (и США в том числе) на вмешательство германских и итальянских вооруженных сил в Гражданскую войну в Испании, в условиях неконтролируемого торгово-экономического сотрудничества многих частных фирм Америки с Японией, ведущей агрессию в Китае, предлагаемую посольством США в Москве акцию могли счесть несвоевременной и даже провокационной. Могут быть, конечно, предложены и другие объяснения. У Черчилля, например, была своя версия, хотя он признавал, что найти ответ на вопрос о том, в какой точно момент Сталин принял решение о продлении сроков мирного развития страны за счет договоренности с Гитлером, очень трудно. Вот что он писал в своих мемуарах: "Поскольку мы сами поставили себя в это ужасное положение 1939 г., было жизненно важно опереться на более широкую надежду. Даже сейчас невозможно установить момент, когда Сталин окончательно отказался от намерения сотрудничать с западными демократиями и решил договориться с Гитлером. В самом деле представляется вероятным, что такого момента вообще не было... По-видимому, что-то произошло в феврале 1939 г."¹³ .

Вновь публикуемые в томе документы, относящиеся к весне 1939 г., показывают то в буквальном смысле патовое состояние, которое возникло между СССР и США в связи с необъяснимым отзывом пользовавшегося высокой репутацией в Америке советского посла А. А. Трояновского и затянувшимся назначением нового (после Дж. Дэвиса) американского посла в Москве. Слухи об "исчезновении" Трояновского, писал Литвинову 2 марта 1939 г. К. А. Уманский, будоражили политический Вашингтон, разрушая многое из того положительного, что было накоплено и связано с именем первого советского посла, хотя на дипломатическом уровне обе стороны констатировали в конце июня 1939 г., что все идет гладко, а Рузвельт выразил удовлетворение как он говорил, "нашими ровными отношениями" (с. 725).

Среди многочисленных тем, "озвученных" благодаря документам тома, должна быть названа тема различий в подходе к выстраиванию межгосударственных отношений СССР и США после их восстановления в 1933 г., борьбы мнений в советском дипломатическом корпусе. Эти разногласия всегда были весьма значительными¹⁴ , ибо касались принципиального подхода к ведению дел с Америкой в широком диапазоне конкретных направлений (от экономических связей до культурно-гуманитарных обменов, личных контактов и информационной политики). Иными словами, речь идет в данном случае не только о субъективном факторе, т.е. о разногласиях социально-психологического или

¹³ Цит. по кн.: Рассел Б. Практика и теория большевизма. Черчилль У. Вторая мировая война. Избранные страницы. Пер. с англ. М., 1998, с. 192, 193.

¹⁴ См. Севастьянов Г. Н. Москва - Вашингтон. На пути к признанию 1918 - 1933. М., 2004, с. 130 - 132, 162 и др. Применительно к 30-м годам этот вопрос частично рассмотрен в содержательном эссе В. О. Печатнова (см. Печатное В. О. Люди интересуются, как они будут жить при советском строе... - Источник, 2000, N 6, с. 70 - 82).

стр. 124

идеологического свойства, об отношении разных людей к компромиссам, о конфликте революционных "ортодоксов" и "либералов". Важнейшую роль играли более общие военно-стратегические соображения.

Именно в таком контексте, по-видимому, следует рассматривать взгляды М. М. Литвинова на перспективы советско-американских отношений. После провала надежд на Тихоокеанский пакт о ненападении между СССР, США, Японией и Китаем (Литвинов ожидал добиться от Вашингтона реальной, на базе договорных отношений, поддержки в отражении японских притязаний на Дальнем Востоке)¹⁵ и обнаружения серьезных расхождений в трактовке договоренности, достигнутой по вопросу о дореволюционных долгах Советского Союза, нарком пришел к выводу, что его позиция была подвергнута искажению и что Рузвельт, исходя из внутренних соображений, отказался от своих слов о предоставлении займа СССР и долгосрочных кредитов в обмен на признание долгов.

Но, пожалуй, не это главное. Литвинов в преддверии большой войны связывал со своим первым визитом в Америку прорыв в вопросе о союзнике в широком плане дипломатических отношений и военной взаимопомощи. Его разочарование в связи с отсутствием реального прогресса было тем более глубоким, что с 1933 г. в США постоянно усиливались изоляционистские настроения, оставляющие немного надежд на выход на серьезные договоренности с Вашингтоном. Вдобавок задетый за живое и возмущенный постоянными упреками (часто бестактными) посла Буллита в необязательности и лукавстве Литвинов занял весьма жесткую позицию по экономическим аспектам двусторонних отношений, предпочитая торопливым шагам в повседневной практике тактику выжидания, которая, как ему представлялось, приучала дипломатию США видеть в СССР абсолютно самодостаточного, независимого партнера, не нуждающегося в чьем-либо покровительстве, а тем более в каких-то иллюзорных гарантиях показного дружелюбия. Такие настроения наркома в целом соответствовали и духу настороженной сдержанности в отношениях с США, царящему в кремлевских "инстанциях"¹⁶ .

Посол Трояновский, постоянно соприкасаясь с восстанавливающейся экономически и вновь вернувшей себе свои политические позиции в мире Америкой, в этом вопросе выработал собственный, отличный взгляд на вещи, отстаивая ту мысль, что следовало проводить, во-первых, различие между желаемым и реально достижимым и, во-вторых, последовательную (чуть ли не любой ценой) линию на укрепление сотрудничества с США в экономической, политической, военно-технической, культурной и спортивной областях. Особенно актуальным это ему представлялось в свете победы Рузвельта на президентских выборах 1936 г. и необходимости закрепления этого успеха (с. 504 - 506). Однако "оппортунизм" посла вызывал критику даже у ближайшего помощника Трояновского советника посольства К. А. Уманского (с. 512, 513), который явно в унисон со взглядами руководства в Москве называл предложения Трояновского связать все надежды в "виду близкой войны" с Рузвельтом и его стремлением активизировать отношения с Советским Союзом наивными (с. 512, 513). Примерно такой же была реакция Литвинова на оптимистические прогнозы Трояновского в отношении скрытых возможностей достигнуть максимального взаимопонимания и взаимодействия с США в случае коррекции (или даже пересмотра) традиционных для внешней политики Советского Союза классово-партийного "подхода" к экономике, религиозным и гражданским правам. Надвигалась война в Европе, и мысли Литвинова были поглощены созданием тройственного союза - СССР, Франция, Англия, уменьшением разногласий между этими странами на почве антифашизма (с. 520). Отношения США с их антиевропеизмом, изоляционистской одержимостью большинства в конгрессе, стойкой незаинтересованностью больших масс населения в отвлечении ресурсов на нужды войны и верой в безопасность Америки, защищенной с Востока и Запада двумя океанами, в его понимании не сулили

¹⁵ Данный вывод подтверждает материалами своей книги известный американский автор. См. Maddux Th.R. Years of Estrangement. American Relations with the Soviet Union. 1933 - 1941. Tallahassee, 1980, p. 25 - 27.

¹⁶ Печатнов В. О. Указ соч., с. 73.

стр. 125

немедленных выгод. Попытки Трояновского убедить Литвинова в обратном до определенного момента отклонялись наркомом как несостоятельные и не учитывающие сдвигов в расстановке мировых сил. (Особенно показательно в этом смысле письмо Литвинова Трояновскому от 25 декабря 1936 г., впервые опубликованное в томе. См. с. 520 - 522.)

Эти идеи без труда просматриваются во многих документах за подписью М. М. Литвинова, его заместителя Н. Н. Крестинского, Е. В. Рубинина и других с момента "обустройства" советского посольства в Вашингтоне в 1934 г. Руководство НКИД совершенно не устраивала инсценировка договоренности с США по поводу сдерживания агрессии Японии, о чем многократно говорил посол У. Буллит, настаивая на том, что дальше этого по причине сопротивления конгресса правительство США пойти не может по определению. Эти вербальные заверения в особом качестве советско-американских отношений со стороны дипломата, афишировавшего свою близость с президентом, в Москве расценивали как намеренное подталкивание Советского Союза к активизации его внешней политики на Дальнем Востоке вплоть до открытой конфронтации с Японией.

Свою неуступчивую позицию в исходной фазе отношений М. М. Литвинов выразил (в довольно-таки категорической форме) в известном документе - инструктивном письме Трояновскому от 14 марта 1934 г. (с. 57 - 60). В этом же контексте следует рассматривать и весьма скептическое отношение Литвинова к развитию разносторонних научных и культурных связей между США и СССР. Он отверг идею взятия под ответственность НКИД и советского посольства в Вашингтоне проведение сложной работы по обеспечению государственной гарантии (юридической и дипломатической поддержки) культурных контактов в условиях крайне неустойчивой политической обстановки в США и неурегулированности многих правил таких обменов. Нельзя не увидеть во всем этом нарастающую тогда тенденцию закрытости советского общества (см. письмо Литвинова Сквирскому 15 марта 1934 г., с. 62, 63).

Наибольшие разногласия проявились по вопросу урегулирования претензий по долгам дореволюционных правительств России без соответствующей компенсации (как на том настаивало американское правительство) в виде займа или предоставления правительством США в распоряжение правительства СССР долгосрочных кредитов. Посол Трояновский летом 1934 г., исходя из интересов курса на ускоренное сближение с администрацией Рузвельта и укрепления ее позиций накануне выборов в конгресс осенью того же года, предложил согласиться на условия Вашингтона. По его мнению, того требовали обстоятельства, связанные с нарастанием в США антирузвельтовской истерии. А уже 27 июня 1934 г. Литвинов пишет секретное письмо Сталину с предложением директивным образом отклонить предложение посла, сохранив в силе его, Литвинова, изначальную формулу (признание долгов только Керенского в обмен на заем или долгосрочные кредиты). Теряя терпение, Литвинов апеллировал к вождю: заставьте Трояновского не быть мягкотелым и не выходить за пределы согласованной линии, не заискивающей перед "дружественными" либералами, ньюдиллерами¹⁷ (с. 161). "Вы не понимаете нашей основной позиции", - писал Трояновскому в раздражении разгневанный Литвинов 7 июля 1934 г. (с. 168). Цитируемый нами здесь впервые публикуемый документ интересен помимо прочего внутренним подтекстом: Литвинов полагал, что отношения СССР с США с самого начала должны строиться без скидок на конъюнктурные, тактические соображения и на тех же общих основаниях, что и с другими великими державами, с которыми Советский Союз в статусном отношении уже встал вровень и не думал в чем-либо уступать.

Трояновский парировал эту критику доводом о необходимости учитывать основной принцип жизнедеятельности американского общества, ставшего частью его культуры - строить партнерские отношения строго на основе материальной выгоды. "Думать, что можно иметь хорошие отношения с Соединенными Штатами без торговли и без урегу-

¹⁷ Ньюдиллеры - лица, осуществлявшие проведение "нового курса". - Прим. ред.

стр. 126

лирования (речь идет о взаимных претензиях. - В. М. ), - писал он Литвинову из Нью-Йорка 24 июля 1934 г., - в связи с этим вопросом о долгах, - совершенно невозможно... Наше посольство сделало все возможное для того, чтобы быть признанным не только формально, но и психологически, но этого всего недостаточно. Нужна торговля. Торговля с Японией, например, создает здесь тенденцию японофильскую, мешающую развитию антияпонских настроений" (с. 189). Неизменным императивом остается требование поиска сближения двух стран, оказавшихся благодаря разгоравшимся очагам войны в положении главного резерва мира. "Мы должны, а в первую очередь должны американцы, думать о том, как сблизить наши до сих пор оказавшиеся непримиримыми позиции" (с. 189).

По мнению руководства НКИД, Трояновский, только-только заняв посольский кабинет, был склонен поддаваться нажиму американцев и переоценивать надежность США как вероятного партнера и союзника. В НКИД не очень верили, что панцирь изоляционизма удастся "прошибить" и что когда-либо конгресс откажется от политики "нейтралитета". Напротив, посол полагал, что международная обстановка и "характер ведшихся с американским правительством переговоров" требуют идти на взаимные уступки, ориентируясь на широкое развитие контактов, укрепление доверия между странами. Об этом он писал Сталину 2 ноября 1934 г. (с. 263). По контрасту с аналогичными предложениями Трояновского на имя Сталина последовало новое письмо Литвинова от 2 января 1935 г., содержавшее рекомендации иного характера. В большинстве случаев они отражали сомнения наркома в необходимости широкого развития "неформальных" отношений (с. 287, 536), предполагавших сотрудничество в сфере интеллектуальной деятельности, совместных исследований гуманитарных и международных проблем и т.д.

Смена обстановки в США после победы Рузвельта на президентских выборах осенью 1936 г. не сблизила позиции сторон в этом рискованном для них обоих споре. Трояновский продолжал утверждать, что изоляционизм не вечен, что он может дать очень скоро трещину в результате прежде всего активной торгово-экономической и культурной политики Советского Союза. Литвинов, напротив, считал эти надежды необоснованными. По крайней мере, пока не стало ясно, что Рузвельт выиграл выборы в 1936 г. В связи со всем этим скрытым от глаз диспутом показательно публикуемое в томе (вновь впервые) письмо Трояновского Литвинову от 2 марта 1937 г. В нем посол выражал мнение, что в США общество находится близко к осознанию опасности быть вовлеченным в войну и потому Советский Союз должен способствовать созданию такой атмосферы в этой стране, которая дала бы возможность "нам (т.е. Советскому Союзу. - В. М. ) помогать" в случае войны. Увы, "мы... почти ничего не делаем" (с. 544), отношения заморожены особенно на фоне активизации враждебных Советскому Союзу сил (с. 546, 554, 555). В инструкциях с указаниями для беседы с Рузвельтом по случаю предполагаемого отъезда посла в СССР Литвинов проигнорировал эту озабоченность посла, посоветовав ему быть крайне сдержанным и не проявлять инициативы (с. 566, 567).

Перемена во взглядах Литвинова на "американский феномен" и намерение наркома содействовать совместному поиску мер прерывания затянувшегося застоя в советско-американских отношениях проявились незадолго до уже согласованного ухода Трояновского с поста посла в США летом 1938 г. Литвинов энергично поддерживает возобновление торгового соглашения с США и охотно откликается на заявление Хэлла для печати в июле 1937 г., в котором тот высказался за снижение уровня международной напряженности, отказа от применения силы и от вмешательства во внутренние дела других наций (с. 581). К этому времени Литвинов стал испытывать большие затруднения в силу объективно складывающейся обстановки как внутри страны, так и за ее пределами. Отчасти в связи с этим, поскольку на карту были поставлены результаты всей его дипломатии, у него появляются дополнительные стимулы к преодолению "бездействия" (с. 623) Запада в плане активной защиты мира. Он заинтересован в этом персонально и у него вызывают раздражение бесконечные ссылки на силы сопротивления выходу США из изоляции и агитацию "оборотня" У. Буллита за открытый разрыв с Советским

стр. 127

Союзом¹⁸ . Упреком не Трояновскому, а Белому дому за медлительность, а главное - ни к чему не обязывающую риторику на фоне возросшего риска близкой войны звучал следующий пассаж из письма Литвинова Трояновскому от 26 марта 1938 г.: "Рузвельт и Хэлл продолжают дарить мир своими проповедями, но в то же время палец о палец не ударяют в пользу мира. На фоне сохранения закона о нейтралитете и неограниченного снабжения Японии оружием означенные проповеди становятся тошнотворными" (с. 623). Возникает ощущение несогласия Литвинова с самим собой; признавая неистраченный еще ресурс изоляционизма, он требовал от Рузвельта невозможного - немедленно покончить с политикой нейтралитета, не считаясь с конгрессом.

В связи с отъездом из США А. А. Трояновского его полемика с М. М. Литвиновым, окрашивавшая временами их переписку в откровенно конфликтные тона, была прервана. Судить о том, каким могло бы быть ее продолжение после Мюнхена и оккупации Чехословакии Гитлером трудно. Но рецензируемый том содержит значительный блок ранее не публиковавшихся депеш временного поверенного, а затем полномочного представителя СССР в США К. А. Уманского (сменившего на этом посту Трояновского), дипломата несколько иного склада мышления в отличие от того, который был сполна присущ бывшему послу Трояновскому и в прошлом его ближайшему советнику Б. Е. Сквирскому¹⁹ .

Не любивший полутонов в оценке сложных ситуаций, Уманский тем не менее показал себя сторонником более широкого (как он сам говорил, вкладывая в это особый смысл), "дипломатического" подхода, весьма искусным и упорным переговорщиком, неплохо ориентировавшегося в проходивших в США политических процессах, хотя порой и пренебрегавшего тактическими тонкостями в общении с идейными "противниками". Лейтмотивом его деятельности стало не стремление избегать неосторожных жестов, а энергичное зондирование почвы для дальнейшего советско-американского сближения в самых разных областях. Раздражавшие Литвинова "проповеди" Рузвельта в защиту мира и против агрессоров воспринимались Уманским как непритворное доказательство активной антиизоляционистской позиции (с. 717) Белого дома, как предпосылка формирования альтернативного курса во внешней политике Америки. Можно расценить это как смелый (и кстати оправдавший себя) прогноз, хотя начало кампании демократов за третий президентский срок и обещания Рузвельта удержать США "вне войны" как будто и не давали повода надеяться на изменение внешнеполитического курса США в сторону признания ими коллективной ответственности за безопасность в Европе и на Дальнем Востоке. Характерно, что Литвинов не ответил на этот оптимистический "диагноз" обычными для него резонерскими наставлениями не принимать это за чистую монету и более критически оценивать публичные заявления президента и госсекретаря.

Отметим и еще одну примечательную особенность публикуемых документов в рецензируемом томе. Вчитываясь в эти вчера еще секретные материалы, относящиеся к 1938 и 1939 гг., легко обнаружить, какой ориентации (несмотря на все сомнения и колебания) продолжала в целом придерживаться советская дипломатия в сложной обстановке предвоенного кризиса вплоть до лета 1939 г. Показательно в этой связи письмо Уманского Литвинову о назначении Л. Штейнгардта новым послом США в СССР 2 марта 1939 г. Выбор Рузвельта, наделившего своим доверием дипломата, настроенного антинацистски, - благо, хотя бы потому, что оттеняет состояние "полуразрыва в американо-германских отношениях" (с. 712); с влиятельным антисоветским лобби в госдепартаменте Штейнгардт не связан, реальность нацистской угрозы американским интересам

¹⁸ Черчилль впоследствии признавал, что проволочки и "полумеры" Запада оказались роковыми для Литвинова, стоив ему отставки (см. Рассел Б., Черчилль У. Указ. соч., с. 195). "Смещение Литвинова, - делал вывод Черчилль, - ознаменовало конец целой эпохи. Оно означало отказ Кремля от всякой веры в пакт безопасности с западными державами и возможность создания Восточного фронта против Германии" (там же, с. 196).

¹⁹ См. Севастьянов Г. Н. Москва - Вашингтон. Дипломатические отношения 1933 - 1936. М., 2002, с. 381, 382.

стр. 128

представляет отчетливо. Вывод: выбор Рузвельта удачен, постольку поскольку укрепляет слабые надежды на совместные договоренности по вопросу, который стал приоритетом - отражения нацистской опасности.

О многом говорит и публикуемая в томе "выписка" из дневника Уманского о беседе с Рузвельтом 27 июня 1939 г. (с. 724,725). Но ни Уманский, ни кто-либо в Москве тогда не знали, как далеко простирались планы Рузвельта, какие сценарии рождались в его голове²⁰ . Лояльный президенту историк Т. Р. Мэддакс пишет, что в марте 1939 г. Рузвельт рассматривал вариант с продолжением гитлеровской агрессии в восточном направлении, с войной против Сталина. "В марте он (Рузвельт. - В. М. ) сказал помощнику госсекретаря по вопросам разведки Адольфу Бирлу, что "Гитлер нанесет удар в восточном направлении" и не пойдет "на соглашение со Сталиным""²¹ .

История предвоенного десятилетия все еще тесно переплетается с политической борьбой наших дней, ожесточенной полемикой нынешних поколений вокруг проблемы ответственности за развязывание второй мировой войны, таинства дипломатического маневрирования, ставкой в котором оказались базовые основы цивилизации. По этой причине многие документы остаются вне научного оборота, что приводит к лакунам, заполнить которые не удастся еще долгое время. Но, к сожалению, некоторые важные проблемы, чье освещение было в возможностях составителей, каким-то образом ускользнули из их поля зрения. В частности, создается впечатление, что слишком кратко представлены документы о критических эпизодах советско-американских отношений 30-х годов. Можно, например, упомянуть аналитические материалы, связанные с конфликтом на р. Халхин-Гол, московскими переговорами весной - летом 1939 г., миссией неофициального представителя госдепартамента С. Харпера в СССР в мае того же года.

Можно ли предполагать, что новое руководство НКИД и посольство СССР в Вашингтоне сознательно свернули мониторинг внутренней и внешней политики США и занялись отгораживанием от будущего союзника? По нашему мнению, такое предположение невозможно. Один только перечень вопросов, поставленных Уманским в письме Молотову в начале августа 1939 г., показывает, сколь актуальными оставались контакты между двумя странами во всем их разнообразии и по всем направлениям.

Исследователи и все, кто хочет постичь сложность и неоднозначность нового начала взаимодействия СССР и США в драматические 30-е годы, с благодарностью к инициаторам проекта и составителям IV тома документов будут изучать вчера еще закрытые материалы особых папок с грифом "секретно", открывая для себя закулисный мир дипломатии "оттепели" в отношениях двух великих держав, породившей надежды и разочарования, обоюдную настороженность и стремление к сближению перед лицом общей грозной опасности.

²⁰ Документально засвидетельствовано, что в политических кругах США были заинтересованы в ухудшении советско-германских отношений. После капитуляции Франции эти настроения проявлялись уже открыто (Library of Congress. L.A. Steinhardt Papers, box 30. Joseph B. Phillipes to Steinhardt. June 20. 1940).

²¹ Maddux Th.R. Op. cit., p. 99.

Статья подготовлена при поддержке РГНФ, проект N 03 - 01 - 00909а.

Постоянный адрес данной публикации: