С существенными социальными проблемами большинство стран Центрально-Восточной и Юго-Восточной Европы столкнулись и пытались их решать еще в 50 - 80-е годы XX в., когда они проходили через этапы кризисов, вынуждавших преодолевать негативные последствия социально-экономических просчетов путем проведения необходимых реформ. Для населения региона становились привычными снижение жизненного уровня и рост бедности, падение уровня потребления, появление безработицы и утрата многих социальных гарантий. В 1970-е годы в продвинутых по пути реформирования Венгрии и Польши возникли Комитет по защите бедных (SZETA) и Комитет защиты рабочих (KOR). Массовое протестное движение достигло апогея в начале 1980-х годов в Польше, обретя вызвавшее огромный резонанс в среде трудящихся всего региона название "Солидарность".

На рубеже 80 - 90-х годов XX в. в странах региона произошли изменение и обострение характера социальных проблем. Уже на начальном этапе экономической трансформации национальный доход на душу населения еще более снизился, хотя первыми вступившие в ЕС страны (Венгрия, Польша, Словакия, Словения и Чехия) имели достаточно высокий стартовый уровень социально-экономических реформ, а Венгрия и Польша сохранили возможность удовлетворять базовые потребности населения. За обвал "реального социализма" и довольно болезненный перевод на рыночные основы, связанный с разрушением прежней малоэффективной административно-командной системы и заменой ее новой, основанной на совершенно иной хозяйственной логике рыночной системой население платило высокую социальную цену, переживая девальвацию общественных и индивидуальных ценностей, подрыв убеждений, потерю ориентиров, социальную и экономическую незащищенность [1. С. 11].

При выборе рядом стран региона неолиберальной концепции развития форсировалась модель преобладания частного сектора в структуре экономики и ограничения общественного сектора только некоторыми ее отраслями. Глубокая экономическая рецессия, лимитирующие социальные расходы внешние

Яжборовская Инесса Сергеевна - д-р ист. наук, профессор, главный научный сотрудник Института социологии РАН.

долги и коррупция ограничили бюджетное финансирование социальных программ и стали причиной социальных трудностей.

Социальные расходы государства, уровень социального обеспечения и качество жизни населения (жилищные условия, уровень медицинского обслуживания, продолжительность жизни, качество и доступность образования) повсеместно и существенно снизились, хотя и в различной степени. Независимо от того, какими темпами шли преобразования, показатель реформирования социальной политики оставался более низким, чем показатели реформирования экономики, функций государства, права и банковской системы. Падение жизненного уровня и рост безработицы стали повсеместными.

С нарождающимися проблемами национальные государства могли справиться лишь частично, и национальная социальная политика все больше входила в компетенцию международных организаций.

Глобализация и трансформация региона, меняя проводимую в жизнь социальную политику и приоритетность ее задач, делали ставку на сокращение социальных услуг. Они смещали центр проводимой социальной политики одновременно вниз, на местный уровень, и, диктуя сжатие роли национальных государств, сужение государственного участия в решении социальных проблем и передачу ряда их функций вверх, на наднациональный, глобальный уровень.

Трансформационный перелом 1989 г. ознаменовался мощным давлением на страны Центрально- и Юго-Восточной Европы со стороны ряда международных организаций - Всемирного банка, Международного Валютного Фонда, Европейского сообщества (с 1992 г. - Европейского Союза) и Международной Организации Труда, стимулирующих скорейшее проведение системных преобразований в социально-экономической, законодательной и политико-институциональных сферах.

Между тем рост не подотчетных законодательству транснациональных корпораций расширял сферу безответственности в отношении социального обеспечения граждан. Социальная сфера все более задвигалась на задний план, схема социального обеспечения становилась менее эффективной, хотя была призвана взять на себя предотвращение угрозы для проведения перемен в области внедрения рыночной экономики и демократизации общества [2. С. 323 - 327].

Преобразование разных областей социально-экономической жизни было нацелено на то, чтобы, принеся жизненный уровень населения в жертву росту ВВП, освободить государство от обязанности финансирования многих выплат и перенести эти расходы на население и в определенной степени на предприятия. Это происходило в ситуации, когда спад производства и национального дохода был наиболее высоким, что усилило измеряемое дифференциацией доходов ощущение социальной несправедливости. Оно было весьма обременительно ввиду особенно большого масштаба существенных и трудных для трансформирующихся экономик проблем, решаемых срочно и одновременно.

Завершение в основных чертах формирования рыночных институтов не разрядило, но даже ухудшило социальную ситуацию в регионе и не остановило накопления негативных социальных эффектов. Социальная сфера в большинстве случаев еще не приспособилась к новым социально-экономическим реалиям. В большинстве стран социальные преобразования носили неорганизованный, стихийный и хаотичный характер. В здравоохранение и образование внедрялись элементы рыночной экономики. Изменения в пенсионной схеме и шаги к адресной социальной политике не были системными, льготы или сокращались, или

Таблица 1

ВВП на душу населения в трансформирующихся странах в 1994 г. и их место в мире согласно показателю HDI [4]

вообще ликвидировались. Даже при том или ином сохранении социальных гарантий их реальное содержание резко снижалось.

Ситуация в Центрально-Восточной и Юго-Восточной Европе в первые годы рыночных преобразований продолжала ухудшаться. Начавшийся экономический рост не трансформировался в адекватное повышение реальной заработной платы. Оплата труда резко упала. В 1991 г. реальная зарплата оказалась относительно высокой в Польше, превышая аналогичный венгерский показатель на 10%, Чехословакии - на 15%, Болгарии, Румынии и Югославии - примерно на 50% [3]. Через два года в большинстве стран жизненный уровень еще больше снизился (кроме Польши и Чехии - в последней он даже вырос). Покупательная способность средней зарплаты упала в Венгрии на 15%, в Словакии на 30%, в Болгарии и Румынии на 50%.

Поскольку наиболее распространенным индексом уровня жизни является размер национального дохода (ВВП) в пересчете на душу населения, но более точным - используемый в Программе развития Объединенных наций (UNDP) общий показатель развития HDI (Human Development Index), учитывающий среднюю продолжительность жизни, доступ к образованию и достойный уровень жизни, мы приведем оба показателя итогов для первого пятилетия преобразований (см. Табл. 1).

В 1994 г. 20 - 30% жителей Вышеградской группы и около половины населения остальных стран региона имели доходы ниже прожиточного минимума. Только в Польше и Венгрии населению удавалось компенсировать тяготы за счет быстрого проведения преобразований и в большей степени путем увеличения доли социальных расходов в ВВП. Баланс между двумя тенденциями был достигнут примерно в 1996 г., с перемещениями политического маятника влево и приходом в ряде стран к власти посткоммунистов.

Со второй половины 1990-х годов в тех странах, которые преодолели трансформационный спад в экономике, заработная плата стала расти, превысив дореформенный уровень в Чехии, Польше и Словении. Однако в Юго-Восточной Европе она по-прежнему отставала. В Болгарии, например, она была в два раза ниже, чем до начала реформ.

В большинстве стран доля социальных выплат (кроме пенсий) сократилась (особенно в образовании и здравоохранении) в два и более раза. Некоторое по-

вышение доли пенсий в социальных выплатах связано со старением населения, увеличением численности пенсионеров из-за сокращения возможностей трудоустройства для пожилого населения. Если Лиссабонская Повестка дня ЕС (март 2005 г.) ориентирует на занятость 70% населения, то даже в относительно благополучной Венгрии работу имеют только 57% населения в возрасте 15 - 65 лет. Молодежь поздно входит в трудовой возраст, редко совмещает обучение с работой, вынуждена много месяцев искать работу и соглашаться на низкие ставки [5. Р. 11].

Резко сократилось государственное финансирование высшего, среднего и среднего специального образования. Развитию высшего образования в этой ситуации способствовал растущий спрос динамично развивающейся экономики на специалистов, который удовлетворяется за счет рыночного спроса населения на данный вид услуг (выпускников гуманитарных специальностей поразила безработица). Ситуация в особенно успешно реформируемых странах Вышеградской четверки позволяет государственным структурам тратить на образование более 5% ВВП, а на здравоохранение более всего расходует Чехия - 6% [1. С. 14].

К этому времени четко выявились две разнонаправленные тенденции перемен. Господствующая в Центрально-Восточной Европе и Словении тенденция была нацелена на ускорение экономических преобразований, на борьбу с инфляцией, на уменьшение дефицита бюджета и иностранного долга, на проведение приватизации и выстраивание финансовой системы с банками и фондовыми биржами.

В целом, ситуация венгров, поляков, словаков, словенцев, чехов по сравнению с периодом кануна трансформации улучшилась, и особенно существенно для выигравших от преобразований групп населения. Однако основными проблемами требующего оптимизации жизненного уровня населения региона, определяющими социальную ситуацию и перспективы развития стран, по-прежнему оставались широкомасштабная бедность и углубляющаяся дифференциация доходов.

В Юго-Восточной Европе тенденция сохранения status quo под давлением прежних групп интересов, старой номенклатуры, бюрократического аппарата ориентировала на торможение приватизации, на обновление старой системы или включение в новую систему элементов командно-административной экономики, на защиту клановых интересов - восстановление льгот и привилегий элиты, в том числе на лечение, на субсидии, материальную помощь и т.д. Там, где эта тенденция оказалась сильнее, преобразования были весьма растянуты во времени, общее обнищание углублялось, а темпы развития и уровень жизни населения восстанавливались медленнее (см. [6. Р. 165 - 166]). Из-за огромного роста социального неравенства реальные доходы более уязвимой части населения (80%) оказались сокращены приблизительно наполовину [7. Р. 217].

Оказавшиеся за чертой бедности слои населения вынуждены были исходить из абсолютного приоритета материальных потребностей и сфокусировать все свои жизненные интересы на проблемах выживания. В ситуации так называемого "избыточного неравенства", когда общество не может обеспечить приемлемый уровень жизни нуждающимся в социальной поддержке группам населения, такие люди, будучи не защищены от духовного и даже физического вырождения, лишаются пассионарности и практически не способны к сколько-нибудь эффективной защите своих элементарных интересов. Их пассивность показывает, насколько нищета парализует волю человека. Опускаясь ниже

черты бедности, он деградирует. При разрастании таких слоев социальная энергия общества стремится к нулю. Спад за границу бедности - это выходящая далеко за рамки экономики социальная катастрофа, грозящая политической нестабильностью [8].

В 1997 г., со сменой экономической конъюнктуры, страны региона выстроились по показателям ВВП на душу населения в долларах США (согласно обменному курсу национальной валюты) по нисходящей несколько иначе, чем раньше, а именно: Словения, Чехия, Венгрия, Хорватия, Польша, Словакия, Россия, Эстония, Латвия, Румыния, Союзная Республика Югославия, Болгария и Албания. По данным на 2003 г. отношение ВВП на душу населения к среднему уровню по 15 государствам ЕС составило по паритету покупательной способности валют в Венгрии - 55%, Польше - 42%, Словакии - 50%, Словении - 70%, Чехии - 59% (в Болгарии и Румынии - не выше 28%) [9. С. 199].

Со второй половины 1990-х годов в тех странах, которые преодолели трансформационный спад в экономике, заработная плата стала расти, превысив в Чехии, Польше и Словении дореформенный уровень. В Юго-Восточной Европе она по-прежнему весьма низкая.

Если разрыв доходов между отдельными социальными группами в начальный период реформ составлял 2,5 - 3 раза между 10% самых богатых и 10% самых бедных, то в первые годы нового века он увеличился в вошедших в ЕС странах до 4 - 5 раз, а в некоторых балканских государствах - до 10 раз. В известной мере это было следствием избавления от "уравниловки", стимулирования роста качества труда и развития предпринимательства. Но только не допустившие столь резкой дифференциации по уровню доходов страны Центрально-Восточной Европы сумели предотвратить критическое разрастание зоны бедности. В результате в Чехии и Словении оказалось всего 1% бедных [10. С. 283 - 288].

Во всех странах региона левые силы с момента развертывания системной трансформации решительно высказались за сохранение социального государства, за социальную рыночную экономику.

Как повлиять на создание оптимальной совокупности рынков товаров, услуг, труда и капиталов, а также общественных социально-экономических институтов - отношений собственности на экономические ресурсы и продукты, хозяйственного права и органов его реализации, механизмов государственного регулирования экономики и особо пострадавшей социальной сферы?

Очень скоро стало ясно, что решение этой задачи входит в противоречие с основными тенденциями "зигзага" в общественном развитии. Ближе к началу нового века в рамках общего процесса рыночных преобразований усилились проявления национальных особенностей отдельных стран, их социальная неоднородность, различные возможности, специфики той или иной фазы политического развития и, соответственно, обнаружилось своеобразие социальной политики тех или иных политических сил.

Образцом создания программы социальной рыночной экономики, социальной оптимизации трансформации стала выработанная премьер-министром Г. В. Колодко польская экономическая программа на 1994 - 1997 гг. "Стратегия для Польши" (см. [11]), подготовленная им в противовес неолиберальным Вашингтонскому консенсусу и плану польского министра финансов Л. Бальцеровича (см. [12]). Согласно этой программе государство исполняло роль арбитра, разрешавшего общественные конфликты, споры между работодателями и ра-

ботниками, а в результате гармонизировало экономический рост. Результатом быстрого экономического роста и более справедливого, чем в предшествовавший период, распределения национального дохода становилось улучшение условий жизни населения, особенно рост уровня потребления, восстановление чувства социальной безопасности, потеря которого была основной причиной неудовлетворенности и раздражения общества. Повышению чувства социальной безопасности служила также реформа социального обеспечения. Была принята программа активного противодействия безработице.

"Стратегия для Польши" учитывала необходимость соблюдения общественного консенсуса и сыграла важную роль в стабилизации польской экономики, хотя с неизбежностью социальная цена реализуемых мер оказалась весьма высока. "Стратегия для Польши" сыграла весьма позитивную роль, но с приходом к власти правых сил реализация этого курса была остановлена.

Решение социальных проблем было тесно связано с изменениями социально-политического устройства стран региона. Заметно различались масштабы, темпы, глубина и соотношение экономических, институциональных и социальных перемен, стратегия реформирования каждой из этих сфер и их соотнесение, последовательность и комплексность. От этого зависели социальная политика, оптимизация механизмов финансирования и функционирования всей системы социальной защиты населения, в том числе образования и здравоохранения, состояние системы социальных пособий и льгот, переход к адресной социальной поддержке наименее защищенных слоев населения, мера сохранения государственного патронажа и т.д.

В Юго-Восточной Европе при затянувшейся приватизации и высокой инфляции предпринимались попытки формально сохранить ряд прежних социальных завоеваний, чему препятствовали распад прежних государственных структур и неэффективность вновь созданных - в Македонии, а также в Боснии и Герцеговине.

К настоящему времени большинству специалистов региона стало очевидно, что экономика каждой страны, ее рынок, прямо или косвенно должна регулироваться государством, особенно если оно на данном этапе решает определенные социальные цели. В прямой зависимости от установок правящих политических сил вариативно реализовались функции государства в деле преобразований - как спонтанные или в той или иной мере управляемые, руководимые государством методами социальной политики. Чаще всего оба подхода дополняли друг друга, и все большая часть перемен осуществлялась усилиями государства.

Движение политического маятника, например, во многом обусловливает используемые в практике способы и пути прямой и косвенной приватизации. Они в разной степени сочетают экономические цели приватизации с ее социальными целями (прямым и косвенным доступом общества к приватизированному имуществу), что выражается в предпочтении одной из трех основных моделей (вариантов) приватизации: денежно-рыночной, государственно-административной или общественно-наделительной.

Поскольку становление частнособственнических отношений органически связано с первоначальным накоплением капитала, эта проблема с неизбежностью упирается в вопрос, является ли и в какой степени объективной неизбежностью обнищание значительной части общества в процессе формирования и концентрации отечественного частного капитала? [13. S. 22] С ней связана и проблема эффективности принятых методов проведения трансформации: како-

вы должны быть экономические и социальные затраты? Какие из них социально приемлемы?

Повсеместно признано, что обеспечить социальное развитие общества без эффективного государства невозможно, однако формы и методы такого участия меняются, при этом, как правило, доля такого участия уменьшается. Но в любом случае, как считают специалисты по проблемам системной трансформации С. П. Глинкина и Т. В. Чубарова, государство не должно полностью уклоняться от социальной ответственности за граждан, проводить курс на самостоятельное выживание малообеспеченных и менее устойчивых слоев населения, минимизировать социальные гарантии помощи беднейшим слоям [1. С. 16].

Как подчеркивает Ю. К. Князев, научно формируемая социальная политика государства призвана базироваться на комплексном многофакторном анализе и сопоставлении всех плюсов и минусов не только в настоящий момент и не только для населения и его отдельных слоев, но для общества в целом. Она должна включать весь комплекс мер по оздоровлению социально-экономической сферы и повышения благосостояния людей и всего общества как в настоящем, так и в будущем [14. С. 116].

Попытки реформаторов региона найти оптимальный вариант социально-экономической трансформации в западных образцах и опереться на экспертизы приглашенных специалистов пришлись на десятилетие серьезных экономических трудностей для самого Запада с его отказом от прежних социальных завоеваний государства благосостояния. Распространившаяся на Западе в период послевоенного развития идея социального равновесия в 1990-х годах все более теряла популярность. Не оправдывались надежды ряда западных теоретиков (Р. Дарендорфа и др.) на то, что разнообразие вариантов рыночной экономики позволит осуществить оптимальный выбор при помощи переговоров между различными социальными силами, что привлекательной станет немецкая модель социальной рыночной экономики, что, наконец, социальные завоевания самих постсоциалистических стран окажут благотворное воздействие на западную экономику (см. [15]).

Между тем системная трансформация в регионе оказалась оплачена очень высокой социальной ценой - утратой значительной части достижений в социальной сфере, потерей ощущения стабильности и социальной защищенности. По сравнению со средним стандартом Евросоюза наиболее высокий в регионе доход на душу населения в Словении составил 68%, в Польше и Эстонии - 40 и 37%, в Болгарии и Румынии менее 30% [16]. Поэтому регион Центрально-Восточной и Юго-Восточной Европы изначально не мог предложить весомых эталонов социальной рыночной экономики, как и рецептов по преодолению безработицы.

Ситуация в ряде балканских государств была резко осложнена тем, что там на социальную сферу негативно повлияли военные конфликты. Ухудшились показатели социального благосостояния, значительно сократились государственные расходы в этой сфере.

Переход стран региона к рыночной экономике с неизбежностью повлек за собой рост безработицы, которая уже в 1993 г. приобрела черты структурной. В Польше, Венгрии и Эстонии преобразования осуществлялись быстрее всего, но с высокими социальными затратами, в том числе со значительным ростом потерь на рынке труда.

Массовая потеря работы естественным образом началась уже в первые годы рыночных преобразований, когда было остановлено множество различных предприятий, в том числе градообразующих, закрывались сельскохозяйственные кооперативы, проводились сокращения в органах государственного управления. Безработицу подхлестнули сопровождающаяся увольнением работников приватизация государственных предприятий (где к тому времени существовал большой скрытый избыток рабочей силы), низкая эластичность рынка труда, несоответствие предложения и спроса на рабочую силу по профессиям и квалификации.

Относительно низок ее уровень был только в Чехии. Однако и здесь она росла в связи с продолжением реструктуризации экономики - при относительно невысокой цене социальных затрат затянутого и несколько деформированного процесса преобразований.

Динамика уровня безработицы в регионе с середины первого десятилетия трансформации составляла, если сравнить средние показатели 1995 и 2003 г.: в Венгрии - 11.7 и 6%, в Чехии - 2.9 и 10%, в Словении - 14.5 и 11%, в Румынии - 9.5 и 11%, в Болгарии - 11.1 и 14%, в Словакии - 13.1 и 17.9%, в Хорватии - 15.1 и 20%, в Сербии и Черногории - 24.7 и 34%, в Македонии - 36.9 и 40% [10. С. 284].

Повсюду все очевиднее проявлялись симптомы нового тревожного явления - безработности, стабильного исключения с рынка труда значительных отрядов трудоспособного населения. В Центрально- и Юго-Восточной Европе тяготы структурных перемен были особенно обременительны в силу того, что именно здесь безработица чрезвычайно быстро превращалась в опережающую рецессию постоянную безработность. Это была уже не традиционная безработица, вызванная временным снижением занятости вследствие действия конъюнктурных циклов, а все полнее выражающее современные тенденции явление длительного, в большей мере наследуемого устранения с рынка труда больших социальных (профессиональных и др.) групп, лишения их возможности быть занятым в соответствии с квалификацией и устремлениям (см. [17. С. 108 - 111]). Выход из этой ситуации первоначально виделся в интеграции в Европейское Сообщество, но он оказался лишь частичным и временным.

Глобализация и информационная революция везде принципиально меняли разделение общества на привилегированных и испытывающих социальную деградацию, порождали чувство потери статуса и исключения из социальной жизни и в страновом, и в региональном измерении. Во время структурных преобразований региона именно здесь особенно большая часть трудящихся попала под этот каток.

Перед расширением Евросоюза 1 мая 2004 г. средний уровень хронической безработицы ("безработности" в течение более 12 месяцев) у 15-ти стран составлял 3.1%, что было равно 41.4% общего числа безработных.

Наиболее благополучными на тот период были страны Северной Европы, которые ранжируются по тем же показателям (в процентах) следующим образом: Нидерланды (0.7 и 26.7), Дания (0.9 и 19.7) и Швеция (1 и 21), к которым была близка Австрия (0.8 и 19.2). Более напряженной ситуация была в группе ведущих европейских стран: Великобритании (1.2 и 23.1), Франции (2.9 и 33.8), Германии (3.9 и 47.8), Италии (5.3 и 59.2). К последней приближалась готовившаяся к вступлению в ЕС "вышеградская четверка", в которой ситуация складывалась

наиболее благополучно для региона - Венгрия (2.5 и 44.8), Чехия (3.7 и 50.7), Словакия (10.2 и 59.8) и Польша (10.5 и 52.5) [18. S. 240].

Венгрия решала эту проблему, ведя политику полной занятости. Уровень хронической безработицы в Польше и Словакии был самым высоким (на уровне или выше 18% трудоспособного населения), превышая тот же показатель в США и Норвегии в 20 раз, в Канаде и Нидерландах в 15 раз, в Венгрии - в 4 раза и почти в 3 раза в Чехии [18. S. 239].

Безработность как постоянное вытеснение с рынка труда и исключение из социальной жизни не была временным следствием трансформации строя. От нее не защищали ни высокая квалификация, ни работа на предприятиях, связанных с современными отраслями, например с информатикой, ни обучение (переобучение) для работы в банковском секторе.

В странах Центрально-Восточной Европы, особенно в Словакии и Польше (где резко изменилась структура экономики и в сельском хозяйстве высвободилась значительная часть рабочей силы), а также в балканских государствах (кроме Румынии) безработность в деревне превратилась в серьезную экономическую и политическую проблему. В Словении, Румынии и Болгарии перелив части рабочей силы в сельское хозяйство, наоборот, частично снизил уровень безработицы.

Попытки смягчить безработность путем миграции в более развитые страны временно меняют ситуацию. Однако она стимулирует другое негативное явление - отъезд за границу наиболее образованных, энергичных и динамичных молодых людей, являющихся важнейшим фактором экономического развития страны.

Постоянная безработность повлекла за собой различные негативные явления, в том числе лишение возможности зарабатывать на содержание себя и своей семьи, сокращение спроса и покупательной способности. Безработность предопределяла серьезные общественно-политические последствия, сужая рамки социализации и создавая угрозу для общественного порядка.

Смягчение этого социального бедствия социальными пособиями было эффективно, обеспечивая поддержание жизни, когда кризисные явления носили временный характер, но их более длительное применение оказалось вредным. Оно создало навык минимизации запросов при минимизации усилий, становящийся традицией целого социального слоя. Пособия стали источником преступности - удовлетворения запросов на лучшую, более престижную жизнь и достижения удовлетворения потребностей средствами организованной преступности при нарастании активной деморализации.

Если в течение всех 1990-х годов большинство трудящихся региона ожидали от рынка благодеяний, то в начале XXI в. мифологемы этого ряда остались в прошлом, хотя еще и в 2005 г. 44% населения считали, что систему следовало изменить.

Материальная ситуация малоимущих более благополучной Венгрии - многодетных семей, жителей отдаленных деревень и поселков, а также поселений с ныне закрытым одним градообразующим предприятием, семей с единственным кормильцем, цыганских семей существенно ухудшилась. Резко снизилась занятость женщин, особенно в возрасте 35 - 55 лет, была ограничена сеть детских садов и других социальных учреждений (см. [19]). Подсчеты ЕС отнесли даже Венгрию, Чехию и Словакию к числу стран со слабой программой пенсионного обеспечения [20].

Венгерские социалисты выступили с программой снижения налогообложения и расширения социального обеспечения (см. [21]), хотя отток "портфельных" инвестиций не позволил реализовать социал-демократическую программу Ф. Дюрчаня и вызвал массовое протестное движение.

Общество все в большей степени адаптируется к условиям капиталистического строя, хотя в Польше в 2006 г. 64% опрошенных считали основным противоречием антагонизм богатых и бедных, отмечая усиление социальной дифференциации. Динамика польского общественного мнения наглядно прослеживается на примере критической оценки состояния рынка труда, сравнения взглядов на проблемы безработицы в течение неполных последних двух десятилетий. В польских социологических опросах в 2006 г. за свободу увольнений высказались 16.9% по сравнению с 71.5% в 1991 г., терпимо отнеслись к явлению безработицы 13.9% по сравнению с 25.6% в том же 1991 г. Руководящую роль государства в экономике позитивно оценили соответственно 30.9% вместо 19.4%, предпочитали занятость на государственном предприятии 45% (26% - в собственной фирме и только 13% - на частном предприятии). Было повсеместно признано, что частные фирмы более рентабельны, но что трудовой кодекс и регулярность выплат лучше соблюдаются на государственных предприятиях [22. S. 5 - 8].

Поскольку "невидимая рука рынка" оказалась весьма жесткой, жадной и не очень "чистой", вновь ожили надежды на спасительную роль эгалитаристских и этатистских установок. Не оправдавшие себя неолиберальные концепции стимулируют рост критицизма по отношению к "реальному капитализму". По данным польского Центра исследования общественного мнения, две трети жителей Польши считают, что его функционирование носит неудовлетворительный характер. В 2006 г. равные части населения высказались "за" и "против" него, при том, что категория "за" (17% - жители больших городов, лица с высшим образованием, в возрасте 26 - 34 лет, предприниматели и работники частного сектора, учащиеся и студенты), как правило, одобряла "капитализм с человеческим лицом".

Большинство, согласно "Социальным диагнозам" проф. Я. Чапиньского, как правило негативно оценивает результаты преобразований (позитивно в 2000 г. - 7.7%, в 2003 - 6.1% и в 2005 г. - 7.4%). Влияние перемен на свою жизнь как "очень" или "скорее" отрицательное в 2000 г. охарактеризовали 65.4%, в 2003 г. - 68%, в 2005 г. - 56.1%. Одним из главных минусов преобразований считается чрезмерная дифференциация доходов ("против" - 94%). Работающие (!) предлагают выровнять их уровень ("за" - 43%), введя верхнюю границу ("за" - 60%) [22. S. 5 - 8].

Весьма важный момент - даже наличие занятости отнюдь не всегда обеспечивает работающим социальный минимум. Не оправдавшиеся за почти два десятка лет трансформации надежды многомиллионных масс трудящихся Польши вылились в ныне самый популярный протестный лозунг: "Кто украл у нас нашу победу?"

При этом на конфликт между частными предпринимателями и наемными рабочими указывали 50%, а с национальным капиталом - 34% респондентов. Руководитель проекта "Работающие поляки 2006" проф. Ю. Гардавский указывает на сохранение на частных польских предприятиях, несмотря на констатацию со стороны 22.7% эксплуатации и 34.5% - кумовства и блата, как правило хорошего климата и позитивных представлений об отечественном бизнесе: "Демон-

страция богатства раздражает, но если частный владелец моего предприятия не кичится богатством и ведет себя прилично, то он - "наш"".

Новым, все более значимым конфликтогенным фактором становятся социальная деградация и рост претензий на занятие или сохранение партнерских позиций в общественной жизни со стороны деградировавших в разном смысле отдельных лиц и самых различных групп людей, требование признания их равноправной позиции с одновременным сохранением особой идентичности - этнической, расовой, культурной, половой, идеологической, религиозной, сексуальной, трудовой и возрастной.

С ростом уровня образования молодой части общества усиливается ее стремление к самореализации через творческую, партнерскую позицию в трудовых коллективах, что соответствует как новым требованиям роста производительности и инновационной экономики, так и разнообразным стремлениям к партнерским отношениям деградирующих социальных групп.

Наиболее обездоленное большинство не имеет возможностей противостоять подобным явлениям ни экономически, ни политически, сколько-нибудь эффективно защищая свои интересы в политическом процессе. Пройдя через испытания кризисных лет заката "реального социализма", эти социальные слои пока по инерции проявляют максимум приспособляемости, сводят до минимума свои коллективные социальные требования, сдерживают подспудный социальный протест, формулируют постулаты, ведущие к утверждению и отстаиванию социального характера рыночной экономики, до полного утверждения которой региону еще далеко. Пока беднейшие социальные слои, включаясь в основном в нерыночные трудовые отношения, преимущественно формируют "экономику бедности".

Поиски путей исправления этой ситуации, предпринятые крупными польскими социологами, вынудили их обратиться к главным авторам трансформации - премьерам, министрам, спикерам палат парламента, лидерам основных политических партий и другим ведущим экспертам. Они отнесли к одной из двух самых болезненных проблем общественной жизни проблему усиления массовой социальной деградации, исключения трудящихся из общественной жизни, а его причины определили как носящие трансформационный, демографический, экономический, политический и социальный характер.

Все опрошенные эксперты увидели выход из этой ситуации в необходимости вмешательства государства, его поддержки и обеспечения социальной защиты, независимо от их политической ориентации - либеральной, социал-демократической или иной. В качестве оптимальной в большинстве случаев выделялась модель социального государства [23. S. 237], которое, оставив позади "реальный социализм", будет активно поддерживать предпринимательство, бороться за снижение цены преобразований (ограничение нищеты и безработности) во имя создания для всех основных социальных групп шансов найти свое место при новом строе [24. S. 51 - 52].

Создаваемые глобализацией новые социальные проблемы в известной степени регулируются документами Европейского Сообщества, в том числе Хартией Европейского Союза 2000 г., Европейской социальной хартией в редакции 1996 г., Социальной хартией Совета Европы и Хартией основных социальных прав работников 1989 г. Однако достаточно тщательно проработанные две последние не были инкорпорированы в правовую систему ЕС. Комплексное решение этих проблем тормозится рядом государств, прежде всего не следующей Со-

циальной хартии ЕС Великобританией, проводящей самостоятельную социальную политику через "Know Hay Fand".

При создании Европейского Союза в Маастрихтском договоре (1992) был обозначен курс на продвижение решения социально-экономических проблем, на постепенную реализацию Социальной хартии 1989 г. Периодически удается только актуализировать основные положения социальной политики, принципиально важные именно для стран региона. Было согласовано создание сектора работ с неполной занятостью. В Лиссабоне (2005) рассматривался, в частности, вопрос о более эффективных мерах по борьбе с явной и скрытой безработицей.

Евросоюз в значительной мере силами социалистов предпринимает меры, которые позволили бы оптимизировать сочетание экономического развития и социального обеспечения, постоянно поддерживать социальный диалог между представителями работодателей и работников, а также государственных структур. В Центрально-Восточной и Юго-Восточной Европе не прививались предпринимавшиеся в Евросоюзе меры в направлении сохранения и развития трехстороннего диалога, согласования путей решения экономических и социальных проблем (см. [25]). Одна из главных причин этого: во всем регионе традиционно остаются недоразвитыми механизмы социального диалога, большим дефицитом - распространенные в ЕС политические и социальные обычаи, принимаемые меры по достижению социального консенсуса. Даже в Польше, где исполнявший функции министра труда социал-демократ Я. Куронь предложил опереться при проведении экономических преобразований на социальный пакт правительства, предпринимателей и профсоюзов и инициировал соответствующие переговоры, ни одна из трех сторон не была готова к ним. В 1993 г. профсоюзы форсировали отставку принявшего этот курс правительства.

Политика, программно исключавшая достижение социального консенсуса, вскоре привела к потере доверия со стороны значительной части населения региона и стала препятствием на пути оптимального социально-экономического развития.

Во время саммита ЕС в Барселоне европейская модель предусмотрела программы, нацеленные на сокращение числа лиц, которым угрожает нищета, на рост занятости, инвестиций в образование, квалификации и мобильность рабочей силы, на создание постоянных систем социального обеспечения. Именно деятельность по инвестированию в повышение квалификации кадров и качество рабочих мест должна обеспечить Евросоюзу сохранение конкурентоспособности по сравнению с США и другими развитыми странами.

Новые члены ЕС, будучи связаны с европейской социальной моделью, пересматривают основные направления своей социальной политики и приводят законодательство в соответствие с общеевропейскими стандартами и требованиями ЕС, приспосабливаясь к общим подходам к обеспечению социальной защиты населения. Эти надежды получили на ряд лет реальное подтверждение, но волнообразные изменения экономической конъюнктуры, не будучи систематически подкрепляемы продуманной социальной политикой, вновь обернулись дополнительными тяготами для социальных низов. Появились сомнения в объеме и справедливости распределения расходов - слишком большой цены и эффективности проведенных преобразований.

Американские экономисты и социологи на основе статистических материалов ВБ и ЕБРР за истекшее 15-летие установили, что в подавляющем большинстве проходивших трансформацию стран Европы в ходе затяжного экономиче-

Таблица 2

Динамика ВВП на душу населения и "уровня счастья" в постсоциалистических странах [26]

ского спада произошел существенный сбой оценок населением собственного благополучия, удовлетворенности жизнью (так называемым "уровнем счастья"). (Индекс экономического благополучия граждан формируется на основе оценки гражданами экономической ситуации в стране, своего финансового положения и курса правительства). Прослеживается увеличение разрыва между объективными показателями и степенью удовлетворенности жизнью (см. Табл. 2).

Судя по показателям третьей колонки, тенденция к более высокой оценке показателей и того, и другого порядка четко намечена в Словении и Чехии. В остальных случаях нередки существенные расхождения между ними, видны явные колебания, и стабильной близкой перспективы значительного улучшения ситуации практически нет.

Социальная ситуация в условиях недовольства значительной части населения социальными и политическими последствиями рыночной экономики во многом остается сложной и неустойчивой. Обостряется борьба за электорат, защищающий в значительной степени потерявший свои позиции принцип социальной справедливости. На этой почве усиливается конкуренция либералов, политиков правого и левого центра, социалистических партий, а также подчеркивающих свою социальную идентичность, но на самом деле популистских, национал-консервативных сил, искусственно использующих или имитирующих левые социальные идеи. Таковы недавно избранные польская партия "Право и справедливость" братьев Качиньских, словацкая Народная партия - Движение за демократическую Словакию В. Мечиара, партия ФИДЕС - Венгерский гражданский союз В. Орбана и др.

Формирование новой социальной политики, адаптация сложившихся систем управления к новациям нового этапа развития общества непосредственно связаны с удовлетворением социальных потребностей современного общества, с оптимизацией роли ослабленного, потерявшего ряд прежних функций государства и определением соответствующих идеологических установок. Оно диктует создание такой системы социальной зашиты населения, которая обеспечивала бы согласование интересов различных социальных групп и разрешение социаль-

ных противоречий. Трансформация предписывает значительные изменения в целях, средствах и методах социальной политики как одного из важных направлений малоэффективного государственного регулирования.

Новая социальная политика призвана быть более конструктивной, основанной на идеологии консенсуса, новых организационных формах и финансовых механизмах. Ее разнообразие диктуется различиями в уровне экономического развития субрегионов и отдельных стран, состоянием политической системы, обстановкой мира или войны, национальными и культурными традициями.

Различные государства, особенно на разных этапах движения политического маятника, могут затрачивать разные финансовые средства на социальную сферу, в той или иной мере обеспечивать гражданам социальные гарантии. Цели социальной политики могут варьироваться, как и способы реализации одинаковых целей. Правда, как обязательная закономерность социальной политики, сохраняется общий пакет мер непосредственного государственного вмешательства в социальную сферу: так или иначе, в той или иной форме гарантируется поддержка в случае наступления социальных рисков - болезни, старости, материнства, потери работы и др.

Неолиберальные концепции оставили в наследство экономической политике представления о том, что первоочередным является решение задачи достижения быстрого экономического роста, который откроет путь к решению социальных проблем. Практика показывает, что они ошибочны: реформирование основных сфер должно идти синхронно, реформы в социальной сфере - подкрепляться другими структурными и институциональными реформами, взаимодействовать с ними. Только это гарантирует успех.

Современное состояние глобализации (в том числе трудный процесс трансформационных преобразований) ставит задачу принятия специальной системы мер по социальной защите трудящихся и населения в целом. Как свидетельствует Ю. К. Князев, большинство ученых из пошедших по пути капиталистического развития бывших стран "реального социализма" к настоящему времени считают наиболее привлекательной моделью не радикально-либеральную, а социально-регулируемую рыночную экономику, позволяющую в том или ином объеме сохранить былые социальные завоевания. Собственно, в конституциях и была записана формула "социального государства", хотя нигде не удалось воплотить ее в жизнь, в частности из-за неизбежного приспособления социальной сферы "к новой экономической реальности" [14. С. 117].

Ввиду прохождения через этап приоритетной либерализации и первоначального накопления нигде не удалось быстро достичь оптимального баланса между рыночными и централизованными механизмами, преодолеть спонтанность и хаос.

Традиционно признающие левые ценности партии, вынужденные по ходу движения политического маятника приходить к власти и осуществлять политику системной трансформации, систематически смещаются вправо и чаще всего задерживаются в центре. В силу этого они проводят социолиберальную политику, сближаются и блокируются с соседями справа по политическому спектру. Их политика объективно переводится на вектор учета происходящих в мире глобализационных изменений, намечающихся и развивающихся тенденций переходного периода. При этом происходят выхолащивание базовых ценностей социальной политики (социальной справедливости, социальной солидарности и ответственности), подмена их либеральными ценностями, прежде всего индивидуализмом, хотя он в известной мере компенсируется самоорганизацией и вза-

имной поддержкой в рамках пока еще слабых в регионе институтов гражданского общества.

С. П. Глинкина и Т. В. Чубарова видят в качестве важнейшей основы решения социальных проблем "дальнейшее углубление демократии с ее идеей партнерства и участия", диалог со всеми заинтересованными силами, "прежде всего неправительственными организациями, а также социальными партнерами", при продвижении государством демократических ценностей [1. С. 16].

К сожалению, в странах региона пока преобладает низкий профессиональный уровень дискурса относительно проблематики социального государства и социальной рыночной экономики.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Глинкина С. П., Чубарова Т. В. Системная трансформация и социальная цена реформ: Модели системной трансформации и социальная цена реформ (опыт России, СНГ и стран ЦВЕ). М., 2006.

2. Григорьева Н. С. Социальные потребности и социальная политика: роль международных организаций в реформе социальной сферы стран с переходной экономикой: Модели системной трансформации и социальная цена реформ (опыт России, СНГ и стран ЦВЕ). М., 2006.

3. Rzeczpospolita. 1992. 24 IV.

4. Human Development Report, United Nations Development Programme. New York; Oxford, 1997.

5. Csaba L. Social Change in Central and Eastern Europe: general Trends and national Patterns // Tiger. Working Paper Series. Warsaw. October 2006. N 98.

6. Kofman J., Roszkowski W. Economic Transformation: New Europe. The Impact of the First Decade. Warszawa, 2006. Vol. 1. Trends and Prospects.

7. Dutkiewicz P., Suchan V. The Twins of Post-Communism and Globalization // New Europe. The Impact of the First Decade. Vol. 1. Trends and Prospects. Warszawa, 2006. Vol. 1.

8. Шевяков А. Ю., Кирута А. Я. Измерение экономического неравенства. М., 2002. С. 67; Евстигнеева Л. П., Евстигнеев Р. Н. Экономический рост: либеральная альтернатива. М., 2005. С. 175 - 177.

9. Россия и Центрально-Восточная Европа: трансформации в конце XX - начале XXI в. В 2-х т. М., 2005. Т. I. Преобразования.

10. Россия и Центрально-Восточная Европа: трансформация на рубеже веков. М., 2004.

11. Kotodko G. W. Strategia dla Polski. Warszawa, 1994; Kotodko G. W. Od szoku do terapii. Ekonomia i polityka transformacji. Warszawa, 1999.

12. Program gospodarczy - gtowne zadania i kierunki. Warszawa, 1989.

13. Kowalik T. Nowy lad spoleczny: ani konieczny ani poz^dany // Polska przed nowymi problemami. Warszawa, 2000..

14. Князев Ю. К. Социальная рыночная экономика - конечная цель рыночных реформ в постсоциалистических странах // Модели системной трансформации и социальная цена реформ (опыт России, СНГ и стран ЦВЕ). М., 2006.

15. Dahrendorf R. Reflections on the Revolution in Europe. London, 1990.

16. Wprost. 1999. 22 II.

17. Гулъчинъский М. Левые силы перед лицом новых социальных вызовов // Мир перемен. 2005. N 5.

18. Kabaj M. Bezrobocie w III Rzeczypospolitej // Polska. Ale jaka? Warszawa, 2005.

19. Toth I. Gy. Jovedelemeloszlas: a gazdasagi rendszervaltastol az unios csatlakozasig. Budapest, 2005.

20. Liberation. 2006. 2 XI.

21. Toth I. Gy. Allamhi'vo magyarok (Hungarians believe in their state) // Figyelo. 2006. Vol. 50. N 16.

22. Dryll I. Mentalnosc po "przejsciach" // Nowe Z ycie Gospodarcze. 2006. N 15.

23. Jarosz M., Nalewajko E. Konkluzje. Elity jakie mamy // Transformacje. Elity. Spoleczeristwo. Warszawa, 2007.

24. Kozarzewski P. Spoteczeristwo i elity о transformacji // Transformacje. Elity. Spoleczeristwo. Warszawa, 2007.

25. Hemerijck A. The Self-Transformation of the European Social Models // Why We Need a New Welfare State. New York, 2002.

26. Smart Money. 2006. 15 V. N 9.

Постоянный адрес данной публикации: