Конференция на указанную тему была проведена 21 - 22 февраля 2006 г. в Институте славяноведения РАН. Ее можно бы отнести к числу необычных, нетривиальных: так много неизвестного открылось для большинства участников. На третьем году исследования темы "Человек на Балканах и процессы модернизации" коллектив авторов почувствовал необходимость выйти за пределы прямолинейного сопоставления моделей модернизации по линии: Балканы - Западная Европа.

Конечно, для понимания причин и первых проявлений модернизации (в виде вестернизации) в балканских странах такой этап изучения был необходим. Однако явление повторяемости и почти клишированости модернизационных процессов на их первом этапе в центральном и юго-восточном районах Балкан заставило нас раздвинуть ставший слишком узким круг исследования и привлечь для сопоставления материалы из иных частей другой (незападной) Европы, а именно: Восточной (польские, российские земли), Средней (венгерские). Отдельно было уделено внимание цивилизующей роли Австро-Венгрии для хорватского, словенского, венгерского народов, а также своеобразной градации социокультурных позиций самого Homo balkanicus в зависимости от степени его территориальной приближенности или удаленности от центров западноевропейской цивилизации. Богатство материала, добытого "лабораторным путем" профессионалами разных специальностей - историками, литературоведами, философами, культурологами, этнологами и др., позволило значительно расширить круг знания всех участников конференции, узнать много нового, задуматься о постановке новых проблем в своей области.

Последнему в большой степени способствовало обоснование тезиса об иллюзорности "догоняющего развития" (догоняющей модернизации), с которым выступила доктор философских наук В. Г. Федотова (ИФ РАН). Она является автором вышедшей в 1997 г. книги "Модернизация "другой" Европы", ставшей одной из методологических опор для специалистов-"модернизаторов", изучающих незападную Европу. В своем докладе "Две Европы. Цивилизационная общность и различия" В. Г. Федотова сосредоточила внимание на схеме, которую предлагают современные социологи, убедившиеся в практической невозможности для отставших государств догнать постоянно удаляющуюся цель. Суть обновленной схемы в том, что если первоначальная стадия перехода от архаичного общества к современному близка к понятию "вестернизация", то в дальнейшем развитие "с нарастанием" лучше обеспечивается не усилением заимствования, а выдвижением конкретной для данной страны, той или иной насущной, национальной задачи - национальной идеи, с которой

стр. 97

(в благоприятном случае) общество согласно и на достижение которой готово мобилизоваться. Собственно говоря, именно на такой пример применительно к Дании конца XIX в. (и его удачу) было обращено внимание в первом издании по нашему проекту - книге "Человек на Балканах и процессы модернизации. Синдром отягощенной наследственности". [СПб. 2004]. Обращение к этому примеру явилось тогда в нашей практике в известной мере случайным, подсознательным.

Новая постановка вопроса социологами в большой мере меняет траекторию исследований по истории модернизации. В частности, речь следует вести не только о констатации фактов "ускорения" развития, но с особым тщанием - об изучении состояния правящих кругов в переходных обществах и их способности выдвигать назревшие, настоятельные и адекватные уровню развития страны и населения национальные проекты (а не сумасбродные, волюнтаристские, как это не раз случалось). В этом смысле, по-моему, необходим строгий критический разбор фактов культивирования в каждой балканской стране собственной великодержавной национальной идеи (тогда как все эти государства были небольшими, и не раз их представители называли их уменьшительно - "державицами"). С культивированием великодержавных идей, до сих пор пользующемся расположением ученых-историографов, связан и "балканский специалитет" - ориентация правящих кругов всех этих стран преимущественно на внешнеполитические завоевательные (антисоседские!) программы за счет недостаточного внимания к внутренним задачам своего государства, его экономическому, социальному и культурному строительству.

Содержательно две главные темы конференции "Притяжение Запада и его отражение в культуре и искусстве балканских народов" и "Социокультурная трансформация крестьянства в процессе модернизации" близки друг другу, поэтому рассмотрим их вкупе, выделяя новое в постановке вопросов докладчиками, в разработке ими сюжетов.

Методологически важным представляется тезис доклада Г. Я. Ильиной (ИСл РАН) о неравномерном ходе процесса модернизации на территории самого Балканского полуострова, о значении фактора Австро-Венгрии для входивших в ее состав славян - приграничных таким образом с "настоящей Европой": австрийские земли, населенные хорватами, словенцами, воеводинцами, были, считает она, "последними ступеньками этого приближения". Степень взаимодействия славянских культур с немецкой и австрийской доходила в отдельные периоды, по ее мнению, до состояния диффузии, и таким образом культура "работала на обновление жизни". При этом европеизация не означала отказа от сохранения культурной памяти прошлого.

Фактор приграничности Балкан с Западной Европой отметила также Н. В. Злыднева (ИСл РАН). Правда, "заход" Европы на южную оконечность полуострова (греческие острова) и черноморское побережье (Болгария) - осуществлялся несколько необычно: через Константинополь и как "провинциальный отголосок столичной моды в Османской империи". Он материализовался в виде живописи "алафранга", т.е. во французском стиле, распространившейся в XIX в. и украсившей внутреннее убранство балканского дома путем росписи стен в семантике окна, из которого якобы видны "портреты" реальных городов. Впечатляет перечень таких городов - Константинополь, Петербург, Венеция, Стокгольм и др. Демонстрируя свои находки, отраженные в диапозитивах, Н. В. Злыднева подчеркнула, что вид, открывающийся из таких окон, "носит характер мироздания в целом", мира как целого, причем сквозь призму идеи европейского города. Архитектурные пейзажи "алафранга" она считает одной из первых форм балканской региональной самоидентификации: свое через чужое.

Другая интересная тема - организация начального, среднего и высшего образования, обеспечение всеобщей грамотности населения - как одной из первостепенных проблем в теории модернизации. На конференции разным ее аспектам были посвящены доклады А. Л. Шемякина, Е. В. Яковкиной, М. В. Лескинен, О. А. Ржанниковой, А. С. Стыкалина на

стр. 98

примерах соответственно Сербии, Царства Польского, России, Болгарии, Венгрии. Из прозвучавших докладов следует, что, несмотря на различия указанных стран по очень многим параметрам, в конце XIX - начале XX в. у них было много общего в постановке и подходах к решению образовательной проблемы. Особенно в том, что касалось крестьянства.

В частности, повсеместно приходилось сталкиваться с центральным, как считает А. Л. Шемякин (ИСл РАН), вопросом, а именно отношением населения к законам об обязательном начальном, а затем и среднем образовании - как к потребности или к принуждению? Ответ был на первых порах практически однозначен: "мотивация для получения образования еще не созрела" среди сербских крестьян, утверждает А. Л. Шемякин; М. В. Лескинен (ИСл РАН), исследовавшая вопрос с точки зрения коммуникации, считает, что доминировал, особенно вначале, элемент принуждения - крестьяне и их дети выступали объектом воздействия, а не субъектом контакта; Е. В. Яковкина (Ставропольский гос. университет) обращает внимание на способы избежать прямого принуждения, например, с помощью общественного мнения ("социологи считают его важнейшим регулятором в традиционном обществе") с его уважительным отношением к религиозному чтению.

Общий для крестьян негатив в отношении образования определялся мотивом, что дети нужны в хозяйстве, для присмотра за скотиной, что в школах не обучают ремеслу, не дают в руки самостоятельного дела. Отпугивал страх перед разрушением традиции - считалась достаточной церковно-приходская школа, школа же, работающая по единому плану казалась чужеродной. М. В. Лескинен отмечает еще одну особенность: русская интеллигенция, шедшая в народ, столкнулась на селе с людьми, о которых не имела верного представления и для которых была чужой и чуждой. И здесь возникла проблема непонимания между учителями и крестьянскими учениками, в частности в первые годы обучения, связанная в том числе с глубокой неразвитостью учащихся, отсутствием у них навыков абстрактного мышления, неумением сосредоточиться. Любопытно, что в других "страновых" докладах такой мысли не прозвучало. Возможно, по причине меньшей разорванности населения по классово-сословным стратам на Балканах.

В этом отношении интересен опыт Болгарии, где учителя были плотью от плоти народа и несли как личный моральный долг возрожденческую традицию развития "своей, болгарской школы", завещанную монахом-писателем Паисием. В XIX-XX вв. здесь по нескольку лет учителями работали и те, кто по получении за границей высшего образования возвращался на родину. Сравнительно высокий уровень болгарской образовательной системы (в 1921 г. было введено 7-летнее обязательное бесплатное обучение) подтверждается материалами доклада О. А. Ржанниковой (филфак МГУ). Она отметила раннее становление болгарской научной периодики: уже в 1840-е годы в прессе стали популяризироваться научные знания по истории, философии, педагогике, географии, агрономии; следующим этапом явилось создание Болгарской Академии наук в 1869 г., в журнале "Периодическо списание" которой публиковались уже не просто описательные работы, а результаты самостоятельных исследований авторов.

Возьму на себя смелость утверждать, что в силу разных обстоятельств именно разветвленная система болгарского среднего, гимназического, профессионального и высшего образования и достигнутые благодаря этому достижения в просвещении населения явились главным направлением модернизационного процесса в Болгарии. Народу было привито стремление к знанию, хотя, в силу тех же обстоятельств, в основном гуманитарному. В 1930 г. отмечалось даже перепроизводство специалистов с высшим образованием, как местным, так и заграничным. Беда заключалась в том, что страна не могла использовать свой образовательный капацитет в полной мере.

О в чем-то схожей ситуации говорил в своем докладе А. С. Стыкалин (ИСл РАН) применительно к Венгрии, которая, как и Болгария, принадлежала к числу стран, потерпевших поражение в Первой мировой войне, и это весьма ограничива-

стр. 99

ло их модернизационные возможности в межвоенный период. А. С. Стыкалин, указав, что образовательный потенциал Венгрии являлся довольно высоким еще в то время, когда она находилась в составе австро-венгерской монархии, подчеркнул, что в послевоенное время упор был сделан прежде всего на элитарное образование. Целью государства становилось утвердиться в научной и культурной областях, превалировала озабоченность государственным престижем, а не экономической потребностью; в результате и здесь возникло перепроизводство высокообразованной интеллигенции.

Пожалуй, "культурно-образовательное" направление можно считать одной из главных составляющих модернизационного процесса, что позволяет некоторым исследователям в качестве оппозиции традиционному обществу видеть не индустриальное общество, а гражданское. На это обращала внимание в своем докладе Е. В. Яковкина, поясняющая, что "в этом случае видообразующим основанием выступает преобладающий тип личности и социальных связей"; в ходе перехода от архаики к современности, конкретизирует она, происходит формирование нового типа личности - человека экономического, с другим стереотипом поведения, новой системой ценностей и культурных потребностей. Нельзя не согласиться с А. Л. Шемякиным, утверждавшим, что школа является одним из инструментов модернизации, что посредством нее осуществляется влияние на сознание всего общества.

Отдельно следует сказать о социальной роли крестьянства, составлявшем в изучаемых странах самый большой слой населения, и более всего страдавшем от тягот модернизационных нововведений. Возникшие в регионе крестьянские партии являлись реакцией на расслоение села, рост ростовщичества, на внедрение новых школ и обязательность их посещения, на рост городов и т.п. Деятельности в начале 1920-х годов Хорватской республиканской крестьянской партии и ее лидера Ст. Радича был посвящен доклад А. А. Силкина (ИСл РАН). По его мнению, Ст. Радич стремился использовать партию, чтобы, с одной стороны, иметь возможность влиять на позицию официальной власти, а с другой стороны, "отвечать ожиданиям плебса".

Последний момент представляется особенно важным, так как трансляция настроений масс хорватского селячества через документы и прочие материалы крестьянской партии позволяет понять, насколько широки или, наоборот, ограничены были здесь модернизационные возможности. Констатации же А. А. Силкина очень характерны в этом отношении: для Радича, утверждает он, "самой важной догмой было прислушиваться к пульсу крестьянского мира, подстраивать под его ритм концепцию и тактику своей политики"; в 1925 г. Радич обещал "рабам государства" - "нейтральную республику Хорватия", в которой не будет ни ненавистной регулярной армии, "разрушающей основы морали, хозяйства, культуры и свободы", ни имущественного неравенства, ни торговых ограничений, ни ненужных крестьянам университетов и т.п.

Сильно ли это отличалось от того, что проповедовал, а придя к власти в 1920 - 1923 гг., узаконивал А. Стамболийский - лидер Болгарского земледельческого народного союза? Так крестьянство, во всяком случае балканское, искало свой, "третий" путь государственного и общественного развития, не поспевая за вообще-то неспешным ходом модернизации в этой части полуострова, а фактически противостоя ей. И, представляется, права в своем поиске М. В. Лескинен, предлагающая подумать о "наличии единого для крестьянства разных народов типа культуры" и об идее о "наднациональной крестьянской общности". Такая постановка вопроса и его разработка представляется весьма перспективной.

Еще один аспект крестьянской ментальности и его изменений "в эпоху перемен", которому мы прежде не уделяли должного внимания, рассмотрела в своем докладе М. А. Крисань (ИСл РАН). Речь идет о так называемом символическом капитале, т.е. о культурном, моральном, личностном богатстве человека, влияющем на его положение в обществе. Это как бы вторичный (после недвижимости) вид собственности, капитал, вкладывающийся в убранство дома, модную одежду,

стр. 100

обувь, уход за собой лично - все, что способствует созданию определенного образа, несет функцию престижа. М. А. Крисань, оперируя материалами Царства Польского конца XIX - начала XX в., подчеркивает, что крестьяне использовали символический капитал для подражания даже не просто городским жителям, а - поднимай выше - шляхте!

Конечно, и на Балканах можно констатировать большое влияние образа городской жизни на сельское население. Но нельзя не обратить внимания на разность балканского и польского контекста с точки зрения описания крестьянских стремлений на переломе веков: если, по мнению М. А. Крисань, польских "крестьян переполняло чувство и желание перемен", сопровождавшиеся стремительным развитием материальной культуры, экономической эмиграцией, в том числе за океан, и все это было направлено "на поддержание крестьянской экономики", то вряд ли такой оптимизм был доступен крестьянскому Homo balkanicus!

Последний тематический раздел конференции "Недорешенные проблемы строительства нации и государства" объединяет несколько докладов, сюжетно дополняющих проведенные ранее исследования по проекту. Доклады Р. Н. Игнатьева (ИЭА РАН) и П. А. Искендерова (ИСл РАН) вновь обращают нас к вопросам этнической переплетенности балканских народов, трудности определения рамок их фактического расселения, а также степени соответствия последнего государственным границам, установленным Берлинским конгрессом 1878 г. Привлекает внимание тщательность исследования Р. Н. Игнатьева, опирающегося на труды 1902 и 1922 гг. сербского ученого Й. Цвиича о миграциях балканского населения в конце XIX - первой четверти XX в.

Р. Н. Игнатьев фиксирует массовый характер переселений балканцев в указанные годы по причинам экономическим и, что часто уходит от внимания исследователей, культурным! Определяя направление миграций, в частности, албанцев, Р. Н. Игнатьев указывает, что этнографическая граница между ними и славянами смещалась на восток. Для начала XX в., например, характерно, что в Тетовско почти все славяне говорили по-албански, албанцы же по-славянски не говорили. По мнению докладчика, албанцы осуществляли "мирную и тихую миграцию" на юг и юго-восток Балкан, проявляя "жизненную силу и экспансивную мощь, интересное этнологическое влияние". Происходило вытеснение славянского населения в Метохии, Косово, Полошко, Дебарско, Кичевско, Поречье. Складывалось огромное перекрестье, где, как отмечал еще Й. Цвиич, наметилась тенденция "растворения сербов в македонцах, а турок в албанцах", где люди, говорящие "по-македонски", носят албанскую одежду, где среди албанцев-мусульман наблюдается соблюдение христианских обрядов. Любопытен конечный вывод Р. Н. Игнатьева: процесс этноисторического возрождения албанцев "не затронул психологического механизма приспособления к окружающей среде у жителей Македонии".

П. А. Искендеров (ИСл РАН) посвятил свой доклад анализу "личностного понимания балканцами тех ценностей", которые стали демократическим фетишем. Так, созданная в 1878 г. в г. Призрене Албанская лига, тут же провозгласила великоалбанскую программу объединения всех балканских земель с албанским населением в одно государственное образование; при этом Призрен одновременно оставался крупным торгово-экономическим центром Сербии еще со времен средневековья.

На конкретном примере П. А. Искендеров обрисовал проявления "совместной жизни албанцев, сербов, мусульман, православных, католиков в одном клубке" сто лет тому назад. Смешение населения доходило до того, что католики в Косово, позволившие себе в 1908 г. осквернить мечеть и преследуемые за это албанцами, стали переходить в мусульманство.

Подобную религиозную толерантность обнаружила Р. П. Гришина (ИСл РАН) и среди болгарского населения, освещая вопрос о Болгарской православной церкви. Она отметила, что в ходе борьбы в середине XIX в. за самостоятельную болгарскую церковь и в стремлении освободиться от засилья греческого духовенства, болгарские священники

стр. 101

по собственной инициативе стали заключать унии или даже переходить в католичество. Этому способствовала интенсивная деятельность на болгарских землях католических миссионеров. В декабре 1860 г. делегация болгар в составе 100- 150 чел. подписала в Константинополе официальный протокол об унии с римско-католической церковью, после чего униатская пропаганда стала быстро расширяться. После Берлинского конгресса католическая церковь активно работала в Македонии и Фракии. В 1879 г. во Фракии насчитывалось 15 болгаро-униатских сел, в Македонии -36.

Р. П. Гришина подчеркнула, что граница между православными и униатами не была четко очерчена, так как не существовало формальностей при переходе в католичество, и религиозная жизнь присоединившихся к Риму болгар была мало отличима от православной. Сама же Болгарская православная церковь, став в 1870 г. самостоятельной, не сумела превратиться в сильное духовное учреждение и не смогла сыграть объединяющей роли в стране, что могло бы быть полезно для создания стабильности и устойчивости модернизирующегося государства.

М. В. Белов (Нижегородский гос. унивеситет) посвятил свой доклад становлению сербской повстанческой государственности (1804 - 1813) и трудностям создания в это время регулярной армии. Вслед за Ю. Вебером М. В. Белов подчеркивает, что инструментами "перековки" крестьян в нацию являются в ходе модернизации "именно армия и школа". На конкретном материале докладчик показал, что, как и в случае со школой, крестьяне отказывались поддерживать новые государственные "дисциплинирующие" структуры (заявляли, что солдатами быть не хотят и готовы скорее зарезаться). "Не хотим кострулек на голове носить", говорили местные жители при попытке сформировать из них отряд до 600 чел. И если для Карагеоргия, претендовавшего на роль единовластного правителя, военный мундир был символом превращения Сербии в европейскую державу, то именно этот символ отвергался рядовыми сербами. М. В. Белов приходит к выводу: "Выстраиваемая "национальная" система господства и подчинения вызывала отторжение в эгалитарно настроенной среде", приведенные же материалы ставят, по его мнению, под сомнение тезис о победе "военной монархии" как механизма властвования в повстанческой Сербии. Закончим наш обзор рассмотрением доклада Л. В. Кузьмичевой (истфак МГУ), которая на основе исследования фондов семьи Романовых в ГАРФ затронула проблемы институирования и изменения функций правящих династий на Балканах в Новое время, и в частности "новоиспеченных" династий Сербского королевства и Черногорского княжества - Обреновичей, Карагеоргиевичей и Петровичей. В докладе прозвучала мысль, что оформление православной монархической системы на Балканах произошло при активном участии России, что Русский двор заботился о повышении международного авторитета балканских правителей. Этому способствовало, подчеркнула Л. В. Кузьмичева, установление родственных связей Романовых и Карагеоргиевичей в 1911 г., и было важно для укрепления легитимности последних.

Постоянный адрес данной публикации: