Автор этого исторического очерка Петр Эдуардович ПОДАЛКО - доктор гуманитарных наук, преподаватель Осакского государственного университета, куда он был приглашен еще будучи студентом исторического факультета Новосибирского государственного университета, занимается исследованиями в области истории российско-японских отношений, затрагивающих две взаимосвязанные темы: историю царской дипломатии на Востоке и историю русской диаспоры в Японии. Он увлеченно работает с неизвестными и ранее не востребованными архивными документами, обследует некрополи и выявляет могилы россиян, похороненных в Японии, много пишет и публикуется и в Японии, и в России, является членом Японского общества историков-руссистов и Российского общества востоковедов. В издательстве Института востоковедения РАН готовится к изданию его книга "Япония в судьбах россиян. Очерки истории царской дипломатии и российской диаспоры в Японии в конце XIX - начале XX века". Некоторые главы из будущей книги с любезного разрешения автора мы публикуем в нашем журнале*.

Эмигрантская тема в сегодняшней России рассмотрена уже достаточно подробно. Но если об эмигрантах, оказавшихся в странах Европы и в США, а также в Китае (преимущественно в Харбине), с начала 1980-х гг. стали много говорить и писать, то тем, кто волею судеб оказался на Японских островах, повезло гораздо меньше. Среди эмигрантов "на самом Дальнем Востоке" не было ни великих князей, ни писателей- лауреатов, ни знаменитых ораторов Государственной думы, здесь преобладали купцы, мелкие торговцы, крестьяне, бежавшие после разгрома колчаковских войск, а интеллигенцию в основном представляли царские дипломаты и военные, чья антибольшевистская позиция, занятая ими после революции, не претерпела заметных изменений и в последующие годы. К тому же их было слишком мало - по самым оптимистичным оценкам, в Японии в 1920 - 1940-х гг. одновременно проживало не более 4 - 5 тыс. беженцев из России. Русская колония в Кобе была одной из самых многочисленных в Японии и дала наибольшее число деятелей разных отраслей, внесших значительный вклад в становление современной японской культуры.

"ТРИ ВОЛНЫ" РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ

Первые месяцы после Февральской революции 1917 г. и последовавшей за ней политической амнистии были отмечены резким увеличением числа транзитных пассажиров с российским гражданством, следовавших через Японию в "западном направлении". Вскоре, однако, в Японии начинают появляться и первые "беженцы на Восток", численность которых растет с конца 1918 г. после участившихся поражений колчаковской армии и по мере приближения "красных" частей к Владивостоку. Интересно, что в тот момент эмигранты из России практически не рассматривали Японию как конечный пункт своих странствий, направляясь в основном в Америку, Австралию и даже через "кругосветное путешествие" в Европу. Экзотическая романтика "страны гейш и хризантем" (так в основном воспринималась в тогдашнем российском обществе Япония) мало ассоциировалась для беженцев с местом, где можно было обосноваться надолго, кроме того, играли свою роль и культурные различия, языковой барьер и многое другое. Это отчасти подтверждает и статистика: например, в 1918 г. в Кобе официально насчитывалось всего 52 российских подданных, даже на 15% меньше, чем до революции. Достоверно выявить динамику численности российских эмигрантов в Японии представляет сегодня весьма сложную задачу. Причин для этого много: попытки произвольной смены эмигрантами гражданства, стремление их уклоняться от официальной регистрации во избежание возможных репрессий и высылки из страны и т.д. Так, например, выходцы из западных губерний Российской империи зачастую предпочитали именовать себя за рубежом "поляками"; верующие мусульмане, многие из которых попадали в Японию благодаря поддержке различных исламских организаций (Ассоциация "Идель-Урал" и др.), называли себя "татарами", а иногда "турками" (впоследствии многие мусульмане из числа бывших российских подданных официально приняли турецкое гражданство, чем и объясняется непропорционально большое число "турецких могил" на японских кладбищах); исповедующие иудаизм евреи именовали себя то "евреями", то "иудеями" (по-японски эти слова звучат

* Читатель может познакомиться с ранее опубликованными статьями П. Э. Подалко, которые после дополнений и переработки включены автором в упомянутую книгу. См.: Подалко П. "Русские хибакуся", "Азия и Африка сегодня", 2002, N11; Япония. Последний посол императорской России, "Азия и Африка сегодня", 2003, N 2.

стр. 59

практически одинаково). В представлении же неискушенной в подобных тонкостях местной японской администрации и те, и другие, и третьи, как правило, были для японских чиновников "русскими" или "белыми русскими" в противоположность "красным русским", то есть большевикам, что со своей стороны не раз порождало дополнительную неразбериху. Отсюда возникают многочисленные разночтения в цифрах, отображающих статистику эмиграции: например, по позднейшим данным Ассоциации евреев - выходцев с Дальнего Востока, только еврейских беженцев в Японии в 19,17 - 1918 гг. насчитывалось до 5000 человек¹ , что как минимум вдвое завышает реальные показатели. При этом, однако, необходимо отметить, что далеко не все эмигранты спешили зарегистрироваться в полиции, а транзитные пассажиры и те, кто находился в Японии временно, ожидая визы в Америку (но не считал себя при этом "транзитником"), вообще не подлежали обязательной регистрации, и многие так и жили месяцами, не фиксируя официально свое пребывание в стране² .

В середине 1920-х гг. в Японии одновременно находились несколько тысяч эмигрантов из России (ставших с января 1925 г. "лицами без гражданства", так как Япония признала советское правительство, что автоматически аннулировало официальный статус всех представителей царской России), основная масса которых более или менее равномерно расселилась в крупных, главным образом, портовых городах, таких как Токио, Иокогама, Кобе, где было легче найти работу и существовали большие, компактные поселения иностранцев со своими школами и больницами. Благодаря этому здесь было легче устроиться и тем самым снизить уровень неизбежных на первых порах проблем, связанных с адаптацией в новой культурно-языковой среде.

Так много иностранцев в течение короткого срока никогда не прибывало в Японию. На какое-то время русские стали в чужой стране самым многочисленным национальным меньшинством - факт сам по себе исключительный³ . Вместе с тем их число несопоставимо с численностью русских эмигрантов, нашедших приют в европейских странах и соседнем Китае (где только в Харбине к началу 1920-х гг. их насчитывалось более 100 тыс.). Тому были свои причины, и среди них прежде всего следует назвать географическую, так как островное положение Японии позволяло местным властям обеспечить более строгий контроль за нежелательной иммиграцией; во-вторых, достаточно эффективно сработали особые ограничительные меры японского правительства, которое, боясь неконтролируемого въезда в страну иностранцев, еще в феврале 1920 г. ввело так называемую "систему предъявления наличных денег". Отныне каждый прибывающий в Японию иностранец (кроме транзитных пассажиров) при отсутствии у него японского гаранта должен был подтвердить таможенным властям наличие у себя денежной суммы, эквивалентной не менее 1500 японских иен (в любой из признанных валют)⁴ . Это рассматривалось как материальный залог, достаточный для обеспечения временного пребывания в стране. Далеко не каждый потенциальный иммигрант (и уж конечно, мало кто из настоящих беженцев) обладал необходимой суммой. Кроме того, по оригинальному определению Д. И. Абрикосова*, "русские отчего- то чувствуют себя в Китае уютнее", чем в Японии⁵ . При этом даже те из эмигрантов, кто так или иначе сумел попасть в Японию, поначалу в большинстве своем не рассматривали ее как постоянное местожительство, ожидая получить со временем разрешение на проезд в США.

В целом в истории русской колонии в Японии, и в частности - в Кобе, можно выделить три этапа ее формирования, иначе говоря, "три волны" русской эмиграции в Японию. В данном случае речь идет о явлении сугубо локальном, имеющем отношение только к Японии и никак не связанном с традиционно принятым в отечественной и зарубежной историографии делением на этапы (периоды) истории русской эмиграции в XX веке. Эти "три волны", или три этапа, формирования русской диаспоры в Японии можно разграничить следующим образом:

1) конец 1917 - первая половина 1923 г.;

2) вторая половина 1923 - конец 1930-х гг.;

3) конец 1940-х - первая половина 1950-х гг.

Водоразделом между первым и вторым этапами стало Кантоское землетрясение 1923 г.**, между вторым и третьим - Вторая мировая война. В целом можно утверждать, что основная масса беженцев, сформировавшая эмигрантскую колонию в Кобе, относится ко "второй волне" эмиграции в Японию, то есть к тем, кто прибыл в эту страну начиная с конца 1923 г.

Катастрофа 1 сентября 1923 г. разделила русскую эмиграцию на "до" и "после" землетрясения. "Первую волну" представляли в большинстве своем люди, случайно попавшие на Дальний Восток, неприспособленные к длительной жизни в чужеродной среде, не имевшие необходимых профессиональных навыков и, как правило, не планировавшие поселяться здесь навечно, а лишь задержавшиеся на неопределенный срок по пути в Америку или Канаду. Среди них было много представителей региональной администрации царской России, мелких чиновников, отставных генералов, министров различных сибирских правительств и просто горожан и крестьян, сбитых с толку происходящим в России и в панике сорвавшихся с места, повинуясь общему порыву бежать, а затем растерявшихся в чужой азиатской стране⁶ . Землетрясение стало для них своего рода толчком к продолжению бегства. По свидетельству Д. И. Абрикосова - непосредственного участника этих событий, мало кто из эмигрантов, переживших землетрясение, остался в Японии, не сделав попытку уехать. Основным пунктом, куда из Токио и Иокогамы вывозили уцелевших людей, стал город Кобе, где существовала многочисленная колония иностранцев и местная инфраструктура позволяла разместить на

* Дмитрий Иванович Абрикосов (1876 - 1951) - российский дипломат, потомок "шоколадных королей" царской России; в 1922 - 1925 гг. - и.о. посла Российского "посольства без правительства" в Японии. (Ред.)

** Разрушительное землетрясение силой 7,9 баллов, произошедшее в районе Канто в восточной части страны, практически полностью уничтожило ряд городов и поселков, включая столицу Токио и крупнейший порт Иокогама, унеся жизни более 100 тыс. человек, 570 тыс. семей остались без жилья. (Ред.)

стр. 60

непродолжительное время большое число людей.

Сразу же после известия о происшедшей катастрофе силами иностранной колонии в Кобе был создан Комитет по оказанию помощи, при котором был образован специальный Подкомитет по оказанию помощи русским беженцам в составе шести человек под председательством Ф. Томаса (F. G. Thomas). Правда, по другим данным, председателем Подкомитета был (или же на деле играл в нем ведущую роль) некто "капитан Джемс" (так его называет Абрикосов). Об этой примечательной личности, оказавшей столь большое участие в устройстве судеб пострадавших от катастрофы русских беженцев, следует рассказать подробнее.

Дэвид Джеймс - влиятельный бизнесмен, представитель английской торговой компании, был в тогдашнем Кобе фигурой поистине легендарной. Прибыв в Японию с родителями в раннем детстве (в возрасте 3 лет, в 1884 г.), он навсегда связал себя с этой страной, откуда, впрочем, регулярно выезжал в другие части света, причем каждый раз - в новом качестве⁷ . Будучи призван в армию США, Джеймс участвовал в испано- американской войне (1898), затем добывал золото во время "золотой лихорадки" на Юконе (Аляска), в качестве военного корреспондента побывал на Русско-японской войне, откуда затем уехал журналистом в Африку, где в составе полка легкой кавалерии участвовал в подавлении восстания зулусов. Был ранен на французском фронте в Первую мировую войну и, наконец, снова как журналист провел некоторое время в Сибири во время иностранной интервенции в годы Гражданской войны. Наконец, много лет спустя, уже будучи в пожилом возрасте, он был пленен японцами в Сингапуре во время капитуляции защищавших город английских войск, после чего провел три с половиной года в японском плену.

И вот этому удивительному человеку выпала задача организовать прием русских беженцев. Д. Джеймс взялся за дело с присущей ему энергией, и в течение трех недель под его руководством были созданы условия для временного проживания почти 400 человек. Многих беженцев поселили в спортивном клубе, членом которого сам Джеймс состоял много лет (и который он же возглавил спустя два года, став его президентом в 1925 г.)⁸ .

С российской стороны ему оказывал помощь сотрудник бывшего консульства в Иокогаме П. П. Боровский, чудом спасшийся во время землетрясения. Боровскому пришлось в этой сложнейшей ситуации решать многие проблемы с размещением пострадавших и оказанием им медицинской помощи. Вскоре сюда прибыл консул В. А. Скородумов, который и принял на себя весь груз тяжелейших решений, связанных с выездом как можно большего числа русских беженцев из Японии.

Сборы денежных средств на оказание помощи беженцам, как сообщал в отчете Совету послов в Париже Д. И. Абрикосов, "превзошли все ожидания". К российским 30 тыс. иен (из средств российского посольства и военного агента) добавились деньги, выделенные Японией, которая была очень заинтересована в скорейшей отправке русских, пострадавших от Кантоского землетрясения.

Японцы строго следили за расходованием средств, которые государство выделило на оказание помощи русским беженцам, и абсолютно не интересовались, как тратятся деньги, собранные российским посольством. Русские эмигранты в Кобе содержались в помещениях, специально снятых для них, а позже постепенно эвакуировались из Японии⁹ .

Следует особо отметить, что Кантоское землетрясение 1923 г., изменив на несколько лет общую карту расселения иностранцев на территории Японии, во многом определило и последующее формирование "лица" местной русской диаспоры, ее социальный и профессиональный состав. Те немногие эмигранты, кто все же предпочел остаться в Японии после землетрясения, в основном представители "второй волны" эмиграции, во многом отличались от своих предшественников.

"Вторая волна" главным образом состояла из представителей низших сословий Российской империи, среди них было много купцов, сибирских крестьян, мелких и средних торговцев, бывших солдат, некогда осевших в Маньчжурии и Владивостоке после разгрома колчаковцев и теперь боявшихся за свою судьбу после нормализации советско- китайских отношений, а также жители Приморья, стремившиеся уйти от внезапно надвинувшейся "красной опасности". Среди этой группы беженцев были и "мигрирующие лица", которые, сохраняя свои позиции в Маньчжурии и Приморье, вместе с тем готовились к возможной срочной эвакуации и переводили за рубеж капиталы, открывали в Японии филиалы своих фирм. Одновременно возросло число эмигрантов, сознательно избравших Японию конечной точкой своих странствий. Многие из них к этому времени уже имели опыт неоднократных переездов из страны в страну, делали попытки поселиться в Китае, Америке и других странах. В отличие от представителей "первой волны", эти люди были инициативны, обладали реальной профессией и в большинстве своем имели конкретные планы относительно своей будущей жизни в Японии. Они быстро освоились на чужой земле, выучили язык и начали "отвоевывать свою нишу" в тогдашнем японском обществе. Вследствие всего сказанного выше, их адаптация к непривычным условиям проходила не слишком болезненно, хотя многие в дальнейшем не выдержали конкуренции и были вынуждены в итоге покинуть Японию, продолжая свой эмигрантский путь в Америку, Австралию и Китай, либо оказывались перед необходимостью в очередной раз сменить профессию, что для них уже было отчасти привычным делом.

Многие из эмигрантов "второй волны" к моменту переезда в Японию уже имели опыт эмигрантской жизни в течение нескольких лет в различных районах Китая или в Америке. Зачастую приезд в Японию представителей "второй волны" был вызван расширением деятельности местных небольших торговых компаний, в том числе и с русскими владельцами, давно живущими в Японии¹⁰ , которые нуждались в дешевой рабочей силе. Выписанные ими из Харбина бродячие русские торговцы, ходившие затем по Японии, нагруженные разной мелкой галантереей, отрезами материи и другими товарами, порой ставили в тупик местную полицию, неготовую к появлению такого

стр. 61

рода иностранцев и первое время неспособную наладить за ними слежку. Торговля отрезами и розничной мелочью была для этих людей привычным занятием - большинство из них занимались этим еще во время их жизни в Китае, где торговля вразнос, по выражению известного историографа дальневосточной эмиграции П. П. Балакшина, была в первые годы "наиболее популярным делом" среди русских беженцев¹¹ . Надо сказать, что русское посольство в Токио с самого начала относилось к таким соотечественникам с большой осторожностью, стараясь по возможности дистанцироваться от излишних контактов с ними. Что же касается критической оценки их действий, то здесь в качестве аргумента выдвигалось соображение о том, что они "...приезжая сюда на свой риск и страх, никак не могут считаться русскими беженцами, коих судьба забросила в Японию"¹² , и, следовательно, не нуждаются в поддержке и защите со стороны посольства. Более того, те из бродячих торговцев, кто, пользуясь неискушенностью жителей японской провинции, торговал подчас откровенно недоброкачественным товаром, пытаясь обмануть местные власти, по мнению Абрикосова, подобными действиями весьма вредили отношению администрации к другим представителям российской диаспоры в Японии¹³ . Многие из эмигрантов "второй волны" в дальнейшем сумели не только врасти в японское общество, но и добиться в нем достаточно высокого положения.

К "третьей волне" относятся те эмигранты, кто прибыл в Японию после окончания Второй мировой войны в связи с "покраснением" Китая и угрозой насильственной депортации тамошних "белых русских" в СССР. Но в связи с тем, что Япония в 1945 - 1952 гг. была оккупирована американскими войсками, въезд в страну иностранцев был ограничен и фактически сведен к узкому кругу лиц, чьи родственники (японцы или иностранцы) ранее уже проживали в этой стране. По этой причине "третья волна" эмиграции была самой малочисленной и потому не оказала заметного влияния на качественное и количественное изменение состава русской диаспоры в Японии.

О ХОЗЯЙСТВЕННОЙ И ТВОРЧЕСКОЙ АКТИВНОСТИ ЭМИГРАНТОВ ИЗ РОССИИ

Нельзя не отметить такой важной особенности восточной ветви российской эмиграции, как ее высокая степень приспособляемости к новой среде, ибо подавляющему большинству эмигрантов пришлось сменить прежнюю специальность, исходя из конкретных потребностей местного рынка товаров и услуг. Стремление выжить и найти свое место в обществе подкреплялось отсутствием иных источников поддержки, кроме опоры на собственные силы, так как в Японии не существовали благотворительные общественные фонды или другие организации, как это было в Европе. Не было в Японии и сколько-нибудь значительной дореволюционной русской диаспоры, как и не было сколько-нибудь влиятельной прорусски настроенной элиты в рядах местной администрации, подобно тому, как это имело место, например в Югославии и Чехословакии¹⁴ ; не было и правительственной заинтересованности в делах эмиграции (как во Франции). Географическая удаленность Японии от основных эмигрантских центров (близок был только Харбин, что и обусловило возникновение между ними тесных связей) также лишала эмигрантов хоть какой-либо внешней поддержки. Все это привело к тому, что не только многие из попавших сюда крестьян, бывших солдат, но и часть представителей интеллигентных профессий легко переходили от своих привычных занятий к предпринимательству и с течением времени стали играть важную роль в деловой жизни страны, заслужив признание и уважение местного населения.

К характеристике русской диаспоры в Японии в полной мере относятся слова великого князя Александра Михайловича, сказанные им в целом о русской эмиграции уже в начале 1930-х гг., когда основная часть беженцев более или менее прочно осела в приютивших их странах:

"В общем и целом они неплохо устроились - для народа, известного своей непредприимчивостью и неповоротливостью. Англичане или американцы едва ли достигли бы большего, если бы довелось им пройти через подобные лишения и невзгоды... Смогли бы они (представители других наций. - П. П.) найти себе место в чужой стране, выучить ее язык, вынести насмешки и унижения, начать новую жизнь? Вопрос немного нелепый, но никак иначе достижения русских беженцев не соизмерить"¹⁵ .

Российские эмигранты сыграли свою роль в бурно идущем в те годы процессе вестернизации Японии. Фигура иностранца с узлом материи на спине, едущего на велосипеде или бредущего по дороге от одной деревни к другой, в котором безошибочно узнавали одного из "белых русских", на какое-то время стала неотъемлемой чертой пейзажа всей японской провинции - от северного острова Хоккайдо до Кюсю на юге страны. Торговля вразнос, через которую в той или иной степени прошли многие беженцы, способствовала как общему знакомству их с Японией, включая самые глухие по тем временам ее уголки, так и накоплению ими первичного капитала, чтобы иметь возможность открыть свое собственное дело¹⁶ .

Как правило, большинство эмигрантов при этом проходили через стандартные этапы своей деятельности, представлявшие собой:

- торговлю вразнос (преимущественно сукном, мелкой галантереей, отрезами тканей, продуктами выпечки);

- мелкое кустарное и полукустарное производство в арендуемой лавке, постепенно ведущее к открытию своей лавки (впоследствии - магазина);

- переход к фабричному производству.

Зачастую в одном и том же здании одновременно размещались и фабрика (точнее - мастерская по производству мелкого ширпотреба либо кондитерских и иных изделий), и магазин для реализации продукции, а в верхних этажах жили сами владельцы и наемные работники (если они вообще были). Некоторые эмигранты сумели достичь известного успеха, расширить производство и даже со временем внедриться на японский рынок. Среди отраслей их занятости постепенно начинают преобладать такие, как пищевая промышленность: создание предприятий по производству европейских сладостей, конфет, шоколада; открытие ресторанов

стр. 62

русской кухни, а также посредническая торговля.

Интересно, что наиболее преуспели русские эмигранты в производстве "сладкой" продукции. Отсутствие в то время мощных рефрижераторных установок на судах ограничивало доставку в Японию шоколада и сладостей из Европы и Америки, а японские производители кондитерской продукции западного образца в начале 1920-х гг. находились на самом раннем этапе своего становления. В стране выпускали тогда главным образом простейшие виды конфет и плиточного шоколада, не удовлетворявшие растущий спрос на высокосортную штучную продукцию. Это и дало шанс эмигрантам при небольшом расходе сырья успешно конкурировать с местными производителями.

Авторитет российских кондитеров (фирмы Жоржа Бормана, Эйнема, семьи купцов Абрикосовых), чьи достижения неоднократно отмечались до революции призами на международных выставках за высокое качество производимой ими продукции, был в мире достаточно высок, и понятие "романовский шоколад" - по имени династии Романовых - прочно вошло с тех пор в быт японцев. Сосредоточение эмигрантов-предпринимателей в крупных портовых городах, с одной стороны, облегчало получение ими сырья (в основном привозного), а с другой - гарантировало сбыт товара. Иностранная колония в Кобе, кроме того, стала местом проживания не только русских коммерсантов, но и представителей интеллигентных профессий - музыкантов, художников, артистов. А в "Первой русской музыкальной школе", открытой в Кобе в середине 1920-х гг., в числе учеников с самого начала было много детей иностранных граждан, которые хотели, чтобы их отпрысков учили русские преподаватели "с именем".

Во многом благодаря русским эмигрантам в этот период закладывались основы культурного явления, получившего впоследствии название "Хансинский модернизм" - по названию района Хансин, включающего в себя города Осака и Кобе. До сих пор в Японии живут и работают ученики преподавателей музыки из России, пианистов и скрипачей Александра Яковлевича Могилевского, Эммануила Меттера, Александра Михайловича Рутина и других талантливых педагогов. Одним из наиболее известных учеников Э. Меттера был скончавшийся в декабре 2001 г. в возрасте 93 лет Т. Асахина, некогда учившийся в Киотоском университете и впоследствии руководивший в течение многих лет симфоническим оркестром филармонии в Осака. Выходцы из России стояли и у истоков зарождения музыкального театра "Такарадзука кагэкидан" (разновидность драматического мюзик-холла, где все роли, как мужские, так и женские, исполняют женщины-актрисы) в городе Такарадзука, расположенном на полпути между Осака и Кобе. В труппе "Такарадзука кагэкидан" работали русские балетмейстеры Осовская (супруга Э. Меттера) и Лузинский, певица О. Каросулова и др., дирижеры, постановщики современного танца.

Особый интерес для исследования представляют проблемы взаимодействия между российскими и японскими предпринимателями в сфере бизнеса, опыт создания ими смешанных акционерных компаний, а также влияние этих контактов на поведение эмигрантов и их отношения с местным населением. На этом пути их подстерегало немало трудностей. Так, зачастую эмигранты терпели фиаско в своих попытках наладить сотрудничество с японскими партнерами, и, как писал об этом неоднократно сталкивавшийся с подобными историями Д. И. Абрикосов, "попав в руки бессовестных японских дельцов, они со временем теряли свое состояние и "ноу-хау" на производство своей продукции"¹⁷ . Так, например, произошло в середине 30-х гг. в с одним из наиболее преуспевавших русских предпринимателей в Японии Федором Дмитриевичем Морозовым (1880 - 1971).

Пройдя, как и многие эмигранты, путь сначала "отрезчика" (то есть торговца тканями вразнос), Морозов в марте 1926 г. открыл лавку кондитерских изделий собственного производства. К этому же времени относится его знакомство с коллегой и будущим конкурентом Макаром Гончаровым, в прошлом - работником владивостокской кондитерской фирмы, принадлежавшей известной на Дальнем Востоке купеческой семье Ткаченко. Гончаров, эмигрировав из России, начал в Сеуле в 1923 г. производство и продажу шоколадных изделий, а в 1925 г. перебрался в Японию (ныне его имя носит одна из крупнейших в Японии кондитерских компаний "Goncharoff", главная контора которой по-прежнему находится в Кобе). Поступившее от Гончарова предложение о совместной деятельности не вызвало интереса у Морозова, и, хотя контакты между ними не прекращались полностью, в дальнейшем оба предпринимателя действовали самостоятельно. Любопытно, что, вопреки традиционным представлениям о законах конкуренции, они на редкость мирно решили между собой "вопрос о первенстве", и это при том, что нынешние продолжатели дела как в фирме Морозова, так и в фирме Гончарова всегда подчеркивают в рекламе свой приоритет в производстве "российского романовского шоколада" в Японии. Дело в том, что формально оба они были первыми и имели основания это утверждать. Возможность подобного "двойного первенства" заключена в нюансах событий недавней истории. После установления протектората над Кореей (ставшего, по сути, захватом ее со стороны Японии) в 1910 г. и вплоть до 1945 г. Сеул, как и вся корейская территория, считался частью японской империи, так что М. Гончаров, в данной ситуации, мог формально претендовать на первенство "по времени". На территории же собственно Японии, то есть Японского архипелага, и в частности в городе Кобе, он по-

стр. 63

явился позднее, чем Морозов, и здесь "пальма первенства" принадлежит последнему. Впрочем, никаких конфликтов между ними по проблеме первенства или авторского права в рассматриваемый период отмечено не было¹⁸ .

Во время всемирного экономического кризиса конца 1920-х - начала 1930-х гг., затронувшего также Японию, Ф. Морозов и М. Гончаров не сумели сохранить семейный характер своих предприятий и в целях укрепления финансовой базы и расширения производства акционировали свои компании, вступив в партнерские союзы с местными японскими промышленниками. Однако отношения между ними складывались весьма непросто, и по прошествии некоторого времени оба русских предпринимателя в итоге потеряли свои фирмы, в которые вложили столько труда. Кроме того, Морозов, который попытался судебным путем разрешить возникший между ним и японскими партнерами конфликт, в результате последовавшего неблагоприятного решения суда утратил право использовать в своем производстве торговую марку "Morozoff", хотя она являлась производной от его собственной фамилии и к моменту вынесения приговора уже в течение десяти лет служила фирменным знаком его продукции.

Дальнейшая жизнь "отцов японского шоколада" заметно различается между собой: Федор Морозов нашел силы начать все заново и восстановил кондитерское производство под названием "Валентайн компани" (взяв для этого в качестве торговой марки имя своего сына Валентина Федоровича). При этом Морозовы навсегда отказались от акционерной формы организации капитала (их фирма, существующая в настоящее время под именем "Космополитан", до сих пор остается чисто семейным предприятием). Со своей стороны, Макар Гончаров, полностью передав все дела своему японскому партнеру, покинул с семьей пределы Японии, а существующая до настоящего времени компания "Goncharoff по-прежнему является акционерным предприятием, где практически ничего не напоминает о ее создателе и первоначальном владельце, а холл главного здания украшен скульптурным изображением его преемника-японца И. Мито¹⁹ .

Но были и другие примеры весьма успешной предпринимательской деятельности российских эмигрантов в Японии. Зачастую в более выгодном положении оказывались те из эмигрантов, которые, не поселяясь в Японии окончательно, вели здесь торговлю через филиалы и представительства своих компаний (так, как это делали, например, Н. Г. Анкудинов, В. М. Наумов, П. Ильин и др.). При этом их торговые фирмы, как правило, располагались за пределами Японии, хотя владельцы имели право свободного посещения Японии и другие льготы, вплоть до возможности вести антрепренерскую деятельность и даже, не будучи при этом гражданами Японии, выступать в качестве гарантов (!) для русских артистов, приезжающих на гастроли из Шанхая и Харбина. Иные из этих предпринимателей ухитрились со временем получить советское гражданство, что при сохранении фактического статуса эмигранта во многом облегчало для них (с юридической стороны) ведение торговых операций.

Интересна деятельность нашего соотечественника Владимира Михайловича Наумова, который, эмигрировав из Владивостока в Харбин осенью 1922 г., начал работать в 1923 г. в фирме у И. Я. Чурина простым приказчиком, а через пару лет сумел открыть свое дело по экспорту-импорту товаров повседневного спроса, имея постоянные представительства в Токио и Иокогаме. До начала Второй мировой войны он регулярно увеличивал обороты своей торговли, параллельно содействуя проведению гастролей в Японии харбинских артистов. Сам будучи "лицом без гражданства", он тем не менее имел визу на регулярное посещение Японии, где и проживал почти постоянно, ведя активную торговлю в городах Токио, Иокогама, а впоследствии в Осака и Кобе. В качестве исполняющего обязанности главы японского отделения Союза монархистов "За веру, царя и отечество!" Наумов в середине 1930-х гг. однажды специально посетил в Токио министерство императорского двора, где оставил поздравительную запись в связи с рождением у императора Сева (Хирохито) наследника Акихито (будущий император Хэйсэй, родился 23 декабря 1933 г.), о чем позднее упомянул в своих мемуарах²⁰ .

ПЕРЕМЕНЫ В ЖИЗНИ ЭМИГРАНТОВ

Середина 20-х гг. ознаменовалась созданием первых эмигрантских обществ на территории Японии²¹ . В 1927 г. в Кобе по адресу: Камицуцуи-дори, 2 состоялось учреждение Общества русских эмигрантов города Кобе, целью которого являлась организация помощи и поддержки соотечественникам, проведение среди них культурных мероприятий (так, одной из популярных форм деятельности Общества было устройство танцевальных вечеров)²² . Кроме Общества эмигрантов города Кобе, возникли и другие подобные организации, например, в Токио - Общество русских эмигрантов в Японии (1930) и, опередившее его на год Хоккайдское общество русских эмигрантов (1929)²³ . Среди активных членов Общества русских эмигрантов города Кобе, в разное время входящих в его руководящий орган, можно назвать такие фамилии, как Крайнев, Долматов, Шрубак (Щербак?), Гончаров, Лазарев, Никольский, Черников, Шмаков и др. Впоследствии Общество несколько раз переезжало с места на место, пока в начале 1930-х гг. не обосновалось по адресу: Ямамото-дори, 2 - 25 - 15. Сколько-нибудь заметной политической деятельности его члены в Кобе не вели, и в дальнейшем оно просуществовало еще полтора десятка лет, пока естественная убыль членов не привела к фактическому прекращению его деятельности.

В октябре 1929 г. русская колония в Кобе пополнилась еще одним членом - в Японию из СССР прибыла Александра Львовна Толстая, младшая дочь великого писателя. Формальным поводом ее приезда было "чтение лекций о Толстом и изучение преподавательского дела в Японии", фактически же это была эмиграция из страны, где дела становились "очень плохи", а на свободе "жить там невыносимо"²⁴ . Жизнь А. Л. Толстой после революции в России была тяжелой, она неоднократно подвергалась арестам, несколько месяцев провела в заключении. С большим трудом (официально - по приглашению японских газет "Токио Нити-Нити" и "Осака Майнити") ей наконец удалось

стр. 64

получить разрешение на временный выезд из России. Вместе с Александрой Львовной в Японию в качестве секретаря и помощницы приехала ее компаньонка (одно время преподававшая в Ясной Поляне) О. П. Христианович с дочерью Марией. Они поселились в местечке Асия возле Кобе, откуда А. Л. Толстая регулярно ездила по стране для чтения лекций и встреч с японской общественностью, на которых рассказывала о своем великом отце. На жизнь ей приходилось зарабатывать, кроме лекций, еще и преподаванием русского языка, давая частные уроки японским студентам²⁵ .

Необходимо отметить, что, вопреки ожиданию, заметным явлением в культурной жизни русской колонии Кобе появление здесь дочери великого писателя не стало. На это, впрочем, были свои причины. Во-первых, одним из условий получения ею разрешения на выезд из СССР было не вступать в контакт с представителями эмиграции (сама Толстая писала позднее, что в ответ на вопрос, почему она хочет ехать именно в Японию, а не в Европу, она объяснила, что поскольку русских в Японии мало, то в глазах большевистских властей ее появление там наделает меньше шума, как впоследствии и подтвердилось). Кроме того, официально имея на руках советский паспорт, Толстая должна была, по крайней мере на первых порах, соблюдать известную осторожность. Как она писала сестре, русских в Японии действительно было мало, но даже несмотря на это, она однажды в Асия "чуть не налетела на провокатора"²⁶ . В итоге вышло так, что основную часть ее окружения, включавшего "много милых благородных людей", составляли японцы, среди которых она особо отмечала М. Кониси, встречавшегося в России с Л. Н. Толстым, профессора М. Енэкава (переводчик произведений Л. Н. Толстого на японский язык) и вдову писателя Р. Токутоми, также бывавшего в Ясной Поляне. Вместе с тем, по свидетельству В. Ф. Морозова, он и особенно его отец, Федор Дмитриевич, регулярно встречались с А. Л. Толстой во время ее визитов в Кобе. Позднее, будучи в 1949 г. в США, В. Ф. Морозов вновь виделся с А. Л. Толстой, о чем говорят сохранившиеся с тех времен фотографии, хотя сама она и не упоминает об этих встречах ни в русской, ни в английской версии своих воспоминаний о Японии²⁷ . Причины такой забывчивости человека, известного своей изумительной памятью, неясны, возможно, за этим стояло нежелание хотя бы косвенно повредить подобной публикацией своим "русским японским" знакомым. Постепенно обстановка вокруг дочери Толстого стала накаляться и, опасаясь подвергнуться принудительной высылке в СССР, она уехала в середине 1931 г. в Америку, прожив в Кобе в общей сложности около двух лет. Уже живя в США, А. Л. Толстая выпустила серию очерков о своей жизни в Японии, где ею был дан целый ряд интересных наблюдений и выводов, касающихся японского общества начала 1930-х гг., отношения японцев к России и русским, где, в частности, она отмечала повальное увлечение японской молодежи и представителей интеллигенции конца 1920-х - начала 1930-х гг. революционными идеями - настолько, что, по ее словам, признаком хорошего тона в определенных слоях общества тогдашней Японии считалось проявление "сочувствия большевикам"²⁸ .

Как правило, русские эмигранты, попадая в новую страну и едва окрепнув, сразу же стремились к созданию здесь каких-либо культурных центров, школ, и в первую очередь - православных церквей²⁹ . Так, на собранные с их участием деньги был восстановлен Токийский православный собор, построенный еще в 1891 г. и позднее разрушенный землетрясением 1923 г. (он и сейчас широко известен в Японии под именем "Николай-до", в честь первосвященника Архиепископа Николая)³⁰ . В то же время в Кобе, силами местного эмигрантского комитета и при активном содействии крупного предпринимателя Крайнева (предоставившего участок земли), а также семьи кондитеров Морозовых (фактически оплативших все строительство), в свою очередь была построена православная церковь, сохранившаяся до наших дней. Проводились также сборы пожертвований на инвалидов, ветеранов войн. Когда в ноябре 1929 г. в Токио было проведено освящение восстанов-

стр. 65

ленного храма, на это торжество собралась не только почти вся русская колония района Канто, но и прибывшие специально представители от Кобе, а также харбинские делегаты и священники во главе с архиепископом Харбинским Нестором и архимандритом Ювеналием³¹ .

Токийский собор играл одну из центральных ролей в жизни всей русской православной колонии в Японии, и факт его восстановления в столь быстрые сроки был очень важен. Многие русские пели в соборном хоре, причем бесплатно (на небольшом жалованье в 25 иен в месяц был только регент хора), принимали участие в общественных сборах "на храм", "на церковную школу", проводили концерты и благотворительные спектакли в пользу церкви. Так, часто устраивались театральные постановки в Иокогаме, которая понемногу возрождалась из развалин и заново отстраивалась, как правило, их проводили на сцене "Иокогама Гранд Отель", где большой зал позволял собрать многочисленных зрителей. В Иокогаме, где находились дипломатические представительства, издавна проживала многочисленная иностранная колония, что также обеспечивало полные залы. Любопытно, что многие сотрудники иностранных представительств имели в то время русских жен, которые активно помогали эмигрантским комитетам в организации и проведении благотворительных концертов³² .

Для поднятия духа русских беженцев начиная с 1924 г. стали проводиться регулярные гастроли артистов русских театров из Харбина и Шанхая, а также выступления оперы с участием русских певцов. Большим событием для русской колонии стали выступления Ф. И. Шаляпина, прибывшего в Японию в сопровождении дочери в 1936 г. и давшего в Токио и Кобе несколько концертов. После одного из концертов певцу был устроен отдых, во время которого дочь Шаляпина вместе с его концертмейстером совершили поездку в город Нара, куда их возила на своей машине младшая дочь Ф. Д. Морозова - Нина Федоровна.

В конце 1930-х - начале 1940-х гг. (уже после начавшейся войны Японии с США) у некоторых эмигрантов в Кобе неожиданно появился новый источник дохода - киносъемки. В Японии стали выпускать подчеркнуто пропагандистские фильмы, призванные поднять боевой дух населения в условиях, когда военная обстановка становилась все мрачнее³³ . Для изображения неприятеля, прежде всего американцев, понадобились "иностранные" (то есть европейские) лица, и здесь сумели найти себе работу некоторые эмигранты. Роли при этом могли быть самые разные, вплоть до изображения президента США Ф. Д. Рузвельта (на этом "специализировался" эмигрант из Казани Старков). В данном случае история, как это часто бывает, повторилась с обратным знаком: полвека назад, в годы Русско-японской войны, американским и английским китобоям, заходившим в Кобе, случалось изображать русских солдат и офицеров в уличных театральных постановках, рисующих картины осады Порт-Артура; теперь же русские стали играть роль "врагов-янки".

В годы Второй мировой войны, при общем ухудшении жизни населения, русские эмигранты терпели лишения наравне с японцами. Те из эмигрантов, кто сумел развить в предвоенные годы собственную предпринимательскую деятельность, вынуждены были сворачивать торговлю, так как ограничения на импорт в Японию различных товаров обострили проблему закупки сырья: это особенно ударило по пищевой отрасли, в частности пострадали наиболее известные на тот момент российские кондитеры - фирмы Морозовых и Гончарова. Как и прочие "нейтральные" иностранцы, оставленные на свободе, эмигранты подпадали под действие карточной системы, обеспечение по которой было нерегулярным и весьма скудным. К тому же, как это часто бывает в экстремальных условиях, обострились внутренние противоречия в эмигрантской среде, на поверхность вышли старые обиды и та взаимная нетерпимость, которая обычно отличает общество людей, подвергающихся лишениям.

По мере того как Япония начала терпеть поражения в войне, положение иностранцев стало ухудшаться. Часть из них была интернирована в специальные лагеря: иногда - как представители "враждебной" страны, иногда - по доносу, а кто-то - и просто так, "на всякий случай". Русские эмигранты исходно не рассматривались японскими властями как "опасный элемент" и в основном оставались на свободе, но передвижение их внутри Японии было ограничено расстоянием в несколько миль от места жительства, как это было почти сто лет назад, а на прочие поездки требовалось специальное разрешение, получить которое было

стр. 66

трудно. Многие эмигранты потеряли работу в самом начале войны, и чтобы выжить в этих условиях, некоторые из них становились осведомителями в полиции, но плохое знание ими японского языка, а также специфическая "иностранная" внешность ограничивали возможную сферу их использования слежкой по преимуществу друг за другом и за прочими немногочисленными иностранцами.

* * *

В целом же можно утверждать, что русская диаспора в Японии, несмотря на свою малочисленность, сумела стать заметным явлением в экономической и общественной жизни страны. Это тем более удивительно, что, не имея исходно в своих рядах личностей уровня И. Бунина, И. Сикорского, Ф. Шаляпина и состоя в основном из представителей низших сословии, лишенных (в отличие от европейской и американской ветвей эмиграции) реальной поддержки со стороны международных и местных организаций, эмигранты в Японии могли рассчитывать исключительно на собственные силы и способности. И тем не менее они добились успеха, проявив при этом творчество, мужество и созидательную деятельность.

¹ По материалам, опубликованным в Бюллетене "Игуд Иоцей Син" N 35, 1997 г. (Телль-Авив - Яффа), "в годы большевистской революции еврейская община Кобе приняла около 5 тысяч беженцев из России" (с. 47). Правда, в публикации не говорится, о каких беженцах идет речь, как и о том, были это лишь транзитные пассажиры или же кто- то из них остался в Японии на более длительный срок.

² Подробнее об этом см.: Курата Юка. Российская эмиграция в Японии между двумя мировыми войнами: динамика, численность, состав.

³ Правда, присутствие более чем 70 тыс. иностранных солдат во внутренних российских губерниях, а именно столько японцев находилось в Сибири и на Дальнем Востоке в период интервенции 1918 - 1922 гг., - тоже явление небывалое в России со времен войны с Наполеоном, так что "ирония истории" коснулась здесь обеих сторон.

⁴ Курс иены составлял 0,8 долл. США за 1 иену.

⁵ Дословно: "...though I do not know why, Russians generally feel more at home in China"- См. Revelations of a Russian Diplomat, с. 294.

⁶ См. об этом также: Подалко П. Русские предприниматели-эмигранты в Японии в 1920 - 1930-х гг. - ЭКО, 2000, N9, с. 181 - 187.

⁷ Williams U. S. Kobe Regatta and Atletic Club. - The First 100 years. KR&AC. 1970, c. 41 - 42, 49 - 50. Он же: Foreigners in Mikadoland. Tokyo&Vermont. 1983, с 209 - 210.

⁸ Kobe Regatta and Atletic Club, p. 42.

⁹ Донесение от 10.09.1923 г. Всего же Комитетом по оказанию помощи было собрано уже к 30 сентября 300674 иен.

¹⁰ Абрикосов называет их "несолидными русскими предприятиями". См.: Донесение от 12.01.1924 г. Также об этом: Подалко П. Указ. соч., с. 17 - 29.

¹¹ Балакшин П. П. Финал в Китае. Сан-Франциско, 1958 - 1959, т. 1, с. 330.

¹² Донесение от 12.01.1924 г.

¹³ В отличие от своих донесений Совету послов, отправляемых, так сказать, "по горячим следам", в написанных значительно позднее мемуарах Абрикосов не раз с восхищением говорит об эмигрантах "второй волны", их предприимчивости, стремлении при любых обстоятельствах не терять бодрость духа и веру в конечный успех. Будучи в целом не слишком высокого мнения о своих соотечественниках (видимо, это объясняется особенностями эмигрантской среды, однообразием круга общения и неизбежно возникающих при этом проблем), Абрикосов вместе с тем подчеркивает активную деятельность этих русских переселенцев, сравнивая их мобильность и приспособляемость с коренным японским населением в провинции, причем далеко не всегда в пользу последнего.

¹⁴ В качестве одной из причин сравнительно благополучного устройства многих русских беженцев в Чехословацкой республике можно назвать покровительство, оказываемое им правительством бывшего лидера младочехов Карела Крамаржа (1860 - 1937), женатого на НН. Абрикосовой, деятельность которой в этом направлении позволила ее называть "матерью русской эмиграции". В некрологе, посвященном К. Крамаржу, известный деятель культуры А. А. Амфитеатров писал: "Во мраке нашей юдоли, богатой только лишениями, огорчениями и разочарованиями, Карел Петрович 20 лет сиял неугасимым приветным светочем" ("Минувшее" N22, СПб, 1997, с. 32). Также см.: Бурышкин П. А. Москва купеческая. М., Высшая школа, с. 173 - 174.

¹⁵ Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Париж, 1933, с. 370 - 371.

¹⁶ Здесь автор включил фрагменты статьи, ранее опубликованной в журнале "ЭКО" (См.: Подалко П. Э. Русские предприниматели-эмигранты в Японии в 1930-х гг. - ЭКО, 2000, N 9).

¹⁷ См.: Lensen G. A. (ed.). White Russians In Wartime Japan: Leaves from the Diary of Dmitri Abrikossow. - Russian Review, N 25, July, 1966, с 276 - 277.

¹⁸ В работе над этим разделом автор, помимо официальных источников и интервью, использовал также многочисленные материалы частного характера, любезно предоставленные руководством компаний "Космополитан", "Морозофф", "Гончарофф".

¹⁹ О судьбе Гончарова существуют две версии: по первой, "официальной", которой придерживается руководство компании "Гончарофф", "за 12 лет, проведенных в Японии, М. Гончаров не смог полностью адаптироваться к жизни в этой стране, и около 1934 г. передал управление компанией и торговую марку своему партнеру Мито Иноскэ, после чего сам уехал в Австралию". По другой версии, рассказанной автору В. Ф. Морозовым, Гончаров с семьей уехал из Японии в Шанхай, при этом к отьезду его побудило некое происшествие на фабрике, повлекшее за собой значительные убытки (т.е. отъезд стал, по сути, бегством).

²⁰ См. Наумов В. М. Мои воспоминания. Сан-Франциско, 1975, с. 54.

²¹ Существовавшие до этого объединения русских в Японии не включали в свои названия слово "эмигрант". Так, еще до революции была создана "Дзай-Нити Росия ке:кай" (Ассоциация российских граждан в Японии с послом В. Н. Крупенским в качестве почетного председателя (см.: "Токио Нити-Нити симбун" от 17 декабря 1917 г.); в июле 1918 г. возникла "Нихон Рококудзин ке:кай" (Ассоциация русских в Японии).

²² См.: Наймусе кэйхокекухэн. Гайдзикэйсацу гайке (Отчеты министерства внутренних дел по слежке за иностранцами), Рюкэй-сеса. 1980, т. 2, с. 178.

²³ Наймусе кэйхокекухэн. Гайдзикэйсацу гайке, т. 3, с. 158 - 159.

²⁴ Письмо А. Л. Толстой к ее сестре Т. Л. Сухотиной-Толстой от 2 апреля 1930 г. - См.: Неизвестная Александра Толстая. М., ИКАР, 2001 с. 45.

²⁵ Плата с одного ученика в месяц составляла в среднем 5 иен (около 5 долл.). Уровень цен позволял втроем жить на 40 иен в месяц (половина уходила на аренду дома, остальное шло на питание, а также на обучение Марии Христианович в американской школе). - См.: Толстая А. Л. Дочь. М., 1992, с. 363. Интересно, что хотя ее лекции имели успех и приносили неплохие деньги, сама Толстая на это смотрела иначе и признавалась сестре: "Лекции читать я ненавижу, это для меня самое большое мучение". - См.: Неизвестная Александра Толстая, с. 46. В то же время уроки стоили мало, и, как признавалась сама А. Л. "в материальном отношении овчинка выделки не стоит" (там же, с. 53).

²⁶ Неизвестная Александра Толстая, с. 49.

²⁷ Обе версии различаются между собой в некоторых незначительных деталях. Однако английское издание снабжено в отношении ряда лиц и явлений довольно подробными примечаниями и пояснениями, которые в русском издании отсутствуют. См.: Толстая А. Л. Дочь. М., 1992. Tolstoy, Alexandra. Out of the Past. NY, Columbia Univ. Press, 1981. Tolstoy, Alexandra. The Daughter. London-Ontario, 1979.

²⁸ Неизвестная Александра Толстая, с. 50.

²⁹ В 1930 г. в Кобе состоялось открытие при православной церкви русской школы, которая, правда, просуществовала в общей сложности менее года.

³⁰ Большой Токийский собор был основательно разрушен: обвалились купол, колокольня, уцелели лишь главные стены, при этом сгорели почти все мелкие постройки. Архиепископ Токийский Сергий и епископ Владивостокский Михаил, проживавшие на территории духовной миссии, первоначально нашли убежище в российском посольстве; потом их устроили у себя японские христиане. Разумеется, общая малочисленность русских беженцев в Японии и преобладание среди них малоимущих лиц не позволяли набрать сразу нужную сумму, чтобы отстроить собор заново. Это побудило архиепископа Токийского Сергия неоднократно выезжать в Харбин и Шанхай для проведения там сбора средств среди местного русского населения. В итоге, уже к концу 1927 г. было собрано около 100 тыс. иен - сумма, позволившая начать строительство.

³¹ Наумов В. М. Мои воспоминания, с. 50.

³² Там же, с. 52 - 53.

³³ Интересно, что именно с таких работ начинал свою творческую биографию знаменитый режиссер Акира Куросава.

Постоянный адрес данной публикации: