Саратов. Издательство "Научная книга". 2006. 376 с., илл.

Среди плеяды талантливых русских историков XX века встречаются люди, чье значение не ограничивается только их научными заслугами и не зависит от того, являлись ли они первопроходцами на своем поприще или шли по проторенной дорожке. Они имели право претендовать на большее - быть подлинными magistri vitae, наставниками жизни, являя собой эталон чести и достоинства ученого, образец бескорыстного служения науке и людям. Таким остался в памяти знавших его С. Н. Чернов. Художник нередко создает портрет человека только по одной, но, пожалуй, самой типичной для него характеристике. "Эта жизнь, где в прекрасной гармонии переплетаются тонкая настроенность с изящным и нежным движением чувства". По одной этой фразе из письма к С. Ф. Платонову, где дана оценка известной корреспондентки русских историков Е. Н. Кушевой, узнается человек, может быть, житейски наивный, но трогательный в своей чистоте. Таких людей можно с полным правом назвать "идеалистами 1920 - 1930-х годов", прямо унаследовавшими стиль поведения своих знаменитых предшественников 1840 - 1860-х гадов - тех, кто вызывал уважение даже у желчного Ф. М. Достоевского, не жаловавшего либералов. Отметим и его мужество. Он без колебаний заменил своего отца-заложника, содержавшегося в тяжелейших условиях в заключении в 1918 г., - а о расстреле заложников в то время знали не понаслышке.

Показан человек, бездуховности и моральному релятивизму противопоставивший благородство, готовность помочь нуждающимся, негодование по поводу нарушения святых для него традиций науки, создание культа дружбы, основанной на общих этических целях.

"Ученый и власть" - эти слова стоят первыми в заголовке книги. Она убеждает: Чернов, насколько было в его силах, старался не замечать этой власти, не ожидал с трепетом ее милостей, не сверял с ней каждый свой шаг. В его биографии 1920-х - начала 1930-х годов есть, конечно, страницы, которые на первый взгляд могут быть восприняты как уступки общим конформистским настроениям. Таковыми могут показаться сам факт его обращения к истории декабристов или стиль его общения с М. Н. Покровским, в котором в меньшей степени проявляются интеллектуальная неуступчивость и нравственный ригоризм, характерные для его отношений с руководством Саратовского университета. Заслуга Т. В. Андреевой и В. А. Соломонова состоит том, что они предельно объективно и психологически точно оценили специфику этой своеобразной "дружбы". Определяющую роль здесь играли не какие-то карьерные устремления, а характерное (и обязательное) для этики Чернова чувство благодарности за оказанную поддержку. В том, что это было именно так, убеждают приводимые авторами книги свидетельства о поведении Чернова во время кампании по дискредитации Покровского и его "школы". Чернова не было среди тех, кто не отказал себе в удовольствии бросить комок грязи в человека, перед которым еще недавно трепетали и чьего острого слова боялись - для скольких историков это стало свидетельством о лояльности. Да и трудно себе представить, чтобы Чернов, так дороживший своей репутацией, мог принять участие в кампании, во время которой труды покойного историка назвали "базой для вредительства со стороны врагов народа, разоблаченных НКВД".

Интерес Чернова к истории декабристов, как показано в книге, едва ли получил импульс лишь вследствие "социального заказа". Иной историк уж точно обнаружил бы в облике декабристов все характеристики "пламенных революционе-

ров", соответствующие известной ленинской статье. От всего этого Чернов, говоря словами той же статьи, был "страшно далек". Тщательное рассмотрение авторами книги "декабристских" изысканий Чернова может показаться даже утомительным и едва ли оправданным в труде, который посвящен все же не изучению литературы о 14 декабря 1825 года. Однако то внимание, которое уделено этой теме, абсолютно правомерно. Именно в "декабристских" исследованиях, оказавшихся центральными в творческом наследии ученого (в том числе в монографии о П. И. Пестеле, но также и в книге о семье Н. Г. Чернышевского), раскрылась с наибольшей полнотой свойственная ему методика. Чернова отличал педантизм в доказательности установления точных фактов. Источники он оценивал придирчиво и скептично, учитывая их происхождение. Попытки "упорядочить" и систематизировать факты на основе социологических схем-интерпретаций он отвергал, хотя прямых нападок на марксизм не допускал.

Приводимые в рецензируемой монографии документы свидетельствуют о том, что невозможно всем выпадам Чернова против "формационных" и "классовых" построений приписывать исключительно антимарксистскую направленность. Порой он был готов поправить своих оппонентов и вполне "по-марксистски". Усвоение Черновым марксистского метода было непоследовательным и противоречивым по результатам, но в целом он не отрицал эвристическую ценность такого подхода. Он не принимал примитивные социологические конструкции, исключающие историзм, порой выступая в обличье начетчика-позитивиста, возможно, демонстративно-вызывающе. Историк как казуист - так можно обозначить основополагающий исследовательский прием Чернова, характерный для всех этапов его творчества 1920 - 1930-х годов. Он видел, что даже сторонники фальсифицированной концепции не могут полностью игнорировать очевидные факты. Попытки хотя бы примитивно объяснить их и включить в готовую схему неизбежно начинают "разъедать" эту схему и в любом случае способны ее видоизменить. В этом смысл интеллектуального сопротивления Чернова. В этом и заключалось значение фактографического фетишизма Чернова, как и Ю. Г. Оксмана и С. А. Рейсера, которые своим педантичным "позитивизмом" смогли сберечь, насколько это было возможно в тех условиях, достоинство науки.

Средства этого интеллектуального сопротивления не ограничивались нарочитой приверженностью "факту". Сюда относится и необычный язык Чернова, не стесненный академическими канцеляризмами и советскими идеологическими терминами. Это не образный, умеренно яркий, но в целом нормативный для академического стиля язык С. Ф. Платонова и не виртуозная игра со словом В. О. Ключевского. Это язык, где выражения, возможно, укоренившиеся в саратовском купеческом быте (с детства привычном для Чернова), порой выглядят как чрезмерно "народные", красочные, не поддающиеся изглаживанию канонами академической лексики. Этот язык оказывался едва ли не единственно адекватным там, где Чернов переходил от казуистического разбора сложных источников к художественным наброскам портретов исторических персонажей.

Научная честность, предельная осторожность при анализе документов, чувство ответственности за обоснованность выводов - общепризнанные качества Чернова-исследователя. Иное дело - его историко-психологические опыты. Конечно, не ими определялось по преимуществу значение его трудов. Он порой без особых пререканий готов был согласиться с замечаниями о шаткости тех или иных психологических реконструкций и интерпретаций. Но они возникли не случайно. Для яркого, импульсивного, чуткого человека потребность вчувствоваться в поведение изучаемых героев, угадать, досказать то, о чем молчит автор документа, была естественной. И это тоже объективно противостояло чуждым историзму социологическим интерпретациям. Метод психологической индивидуализации выявляет подвижность граней духовного облика человека, делает его менее отчетливым, порой трудноуловимым, требует не примитивных, а более сложных инструментов исследования, хотя и может казаться менее "научным".

Последний, самый "темный" период жизни Чернова - в оккупированном немецкими войсками Пушкине - документирован крайне скупо. Обстоятельства, которые привели к смерти историка, не ясны. Порой возникает ощущение какой-то оберегаемой тайны его гибели, вынужденных умолчаний даже его родных и близких. Возникли и легенды о его деятельности во время оккупации. Отвергая надуманные версии, авторы не берутся дописывать недостающую страницу биографии историка. Единственное, что вызывает здесь несогласие, - их утверждение о том, что уже само пребывание советских людей на оккупированных территориях считалось тяжким преступлением и влекло за собой суровое наказание. Так далеко органы госбезопасности все же не заходили.

Данная монография продолжает традицию лучших новейших исследований о жизни русских историков. Ныне утверждается высокий уровень научных жизнеописаний историков: уходит в прошлое торопливое, поверхностное и тенденциозное, в отрыве от контекста времени, прочтение их работ, с умолчанием о тех стеснениях, в которых протекала их жизнь, и наведением "хрестоматийного глянца" и благообразия на облик тех, чей путь был труден и извилист.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - С. В. ЯРОВ:

Комментарии: