Т. МЕРАИ. 13 дней. Имре Надь и венгерская революция 1956 года. М., 2007. 272 с.

Вышедшая на русском языке биография Имре Надя, принадлежащая перу известного политолога и публициста венгерской эмиграции Т. Мераи, относится к числу в известном смысле классических работ по истории венгерского кризиса 1956 г. Т. Мераи, родившийся в 1924 г., в 1940-е годы примкнул к компартии, подобно многим тысячам своих соотечественников увидев в ней конструктивную силу в стране, прежняя политическая элита которой, сделав губительный выбор в пользу третьего рейха, привела Венгрию к бесславному поражению в войне. В начале 1950-х годов он уже был преуспевающим журналистом центральной партийной газеты "Szabad Nép", был удостоен престижной премии Кошута за репортажи о войне в Корее. Позже, после XX съезда КПСС, пришло прозрение. "Не мы сфабриковали обвинение и не мы произнесли приговор, но мы уверовали в ложь и сами повторяли ее", - писал Мераи в венгерской реформ-коммунистической прессе 6 октября 1956 г., в день торжественного перезахоронения Ласло Райка, деятеля компартии, ставшего осенью 1949 г. жертвой инсценированного судебного процесса, сфабрикованного от начала до конца в целях разоблачения противника Сталина - маршала Тито. Впрочем, уже с 1953 г. Мераи относился к числу журналистов, всецело поддерживавших реформаторскую программу первого правительства И. Надя, что стоило ему после отката реформ в 1955 г. изгнания из партийной газеты и других неприятностей. После драматических событий осени 1956 г., в парижской эмиграции, он приступил еще при жизни И. Надя (казненного летом 1958 г. по обвинению в организации в октябре - ноябре 1956 г. "контрреволюционного заговора") к написанию биографии человека, который, не перестав быть в душе коммунистом, ищущим пути примирения выношенных им идей с объективной реальностью и национальными ценностями, стал для многих тысяч венгров символом перемен, направленных на ликвидацию монопольной власти компартии.

Вышедшая в 1958 г. во Франции книга "Тринадцать дней, которые потрясли Кремль (Имре Надь и венгерская революция)" тут же стала бестселлером, была переведена с французского оригинала на несколько языков, в том числе и русский - в 1961 г. ее опубликовало в несовершенном, наспех сделанном переводе нью-йоркское эмигрантское издательство (к новому русскому изданию 2007 г., подготовленному на основе 8-го, исправленного и дополненного, венгерского издания 2006 г., Мераи написал специальное, принципиально важное послесловие). Почти три десятилетия Т. Мераи редактировал газету "Irodalmi Ujság", продолжавшую в эмиграции традиции венгерской революционной прессы осени 1956 г. Возглавлял международный Пен-клуб писателей-изгнанников. В год 30-летней годовщины казни И. Надя по инициативе Мераи был воздвигнут памятник Имре Надю и другим жертвам репрессий в Венгрии конца 1950-х годов на известном своими историческими традициями парижском кладбище Пер Лашез. Этот акт поддержали в своем письме 27 лауреатов Нобелевской премии. На родину после третьвековой разлуки Мераи впервые приехал летом 1989 г., чтобы участвовать в торжественном перезахоронении праха

Имре Надя, и по просьбе семьи покойного произнес речь над его могилой.

Точность свидетельств очевидца (Мераи лично знал героя своего жизнеописания) и живость, образность изложения сочетаются в этой, как и других работах Мераи, с мастерством конкретного политического анализа и глубоким знанием исторического контекста. Впрочем, свидетель и очевидец событий ненавязчиво уходят в тень, уступая место исследователю, владеющему всеми доступными ему в то время источниками по изучаемой проблеме. Деятельность Надя показана на фоне исторических процессов, происходивших в его стране в первое послевоенное десятилетие и достигших своей кульминации в остродраматических событиях "будапештской осени".

Вышедшая в год, когда был проведен судебный процесс по делу И. Надя и его соратников, работа Мераи была полемически заострена против обвинительного заключения, предъявленного бывшему премьер-министру на неправедном суде. Так, реконструируя события 23 октября, автор начисто опровергает версию о преднамеренной подготовке мятежа и захвата власти, показывает, что Надь вел себя в первый день восстания предельно осторожно и сдержанно, не желая давать своим недоброжелателям повод для обвинений во фракционности и подстрекательстве против правящей партии недовольной режимом молодежи. Во взрывоопасной обстановке середины октября 1956 г. он предпочел как бы внешне устраниться и возвратился к активной политической деятельности лишь под сильным давлением не только близких единомышленников, но всего партийного актива. Конечно, Надь опасался провокаций, которые помешали бы ему вернуться в правительство и заняться осуществлением назревших реформ. Но его позиция была довольно четкой, он последовательно придерживался той реформаторской программы, которую не успел реализовать в 1953 - 1955 гг., хотел сделать эффективнее коммунистический режим и совсем не собирался вводить многопартийность (даже в рамках левого крыла послевоенной антифашистской коалиции), содействовать формированию легальной оппозиции. "Это не дело партии самой создавать себе оппозицию", - спорил он со своими молодыми единомышленниками и не был склонен ни на минуту примкнуть к движению, которое ставило бы под сомнение политическую монополию компартии. Возражал он и против свободных выборов: "А что, если после всех разочарований венгерский народ изберет своим лидером кардинала Миндсенти? Что тогда будет с нашей народной демократией?"

И все-таки Надь был не просто не чуждым патриотическим ценностям национал-коммунистом, он обладал и чувством ответственности перед народом, гораздо острее большинства партийцев столь высокого ранга осознавал противоречие между коммунистической доктриной (а тем более советской политикой) и реальными чаяниями миллионов венгров. Надь старался и в теории, и на практике способствовать их примирению, хотя и не чураясь компромиссов (ведь политика - искусство возможного). Именно это предопределило его политическую эволюцию в трагические дни "будапештской осени". Человек, совсем недавно принципиально отвергавший многопартийную систему с позиций традиционной коммунистической ортодоксии, к 28 октября Надь, приняв во внимание голос народа, пришел к признанию политического плюрализма, как и требования о выводе советских войск из Венгрии. Выбор, что и говорить, оказался нелегким, пришлось ломать самого себя. Как замечал в этой связи левый французский политолог Клод Лефор, ранее Надь "не мог себе представить, чтобы местом исторических решений была не партия. Он не был способен осознать и то, что массовые выступления зашли далеко и найдут свой путь и без руководителей и без лозунгов. Его рефлексы были рефлексами партийца!" Но к концу октября, с выходом на политическую арену независимых общественных организаций, ревкомов, рабочих советов возникло новое положение. Путь В. Гомулки и А. Дубчека был перед Надем закрыт (хотя он был создан именно для такой роли!). "Он хотел быть хорошим коммунистом и хорошим патриотом в одно и то же время. Это было невозможно" в новых условиях, - замечает Мераи. Приверженность национальным ценностям и неравнодушие народным чаяниям должны были рано или поздно вступить в конфликт с жесткой коммунистической доктриной, и это произошло осенью 1956 г. Все прежние попытки Надя примирить большевистско-ленинскую концепцию социализма с национальными интересами, создать социализм, отвечающий не только этим догмам, но и конкретным венгерским условиям, продемонстрировали в октябрьские дни свой утопический характер и были, если не отброшены, то на время оставлены. В ситуации, когда надо было делать решительный выбор, венгерский патриотизм перевесил преданность наднациональной идее и

первой стране "победившего социализма". Сделав решительный шаг к сближению с массовым народным движением за суверенитет, он переступил грань, отделяющую функционера-партийца, исходящего прежде всего из интересов своего узкого движения, от политика общегосударственного, общенационального масштаба. Верный "московит" коминтерновской выучки превращался в венгерского национального революционера, последователя традиций 1848 г. В книге Мераи впервые возник аллегорический мост через бездну, отделяющую партию от народа, и образ Надя, стоящего на этом мосту, впоследствии нашедший яркое художественное воплощение в скульптуре выдающегося мастера Имре Варги на площади Кошута в Будапеште возле парламента.

Правдой, однако, было и то, что решающий шаг был сделан Надем слишком поздно, чтобы закрепить завоевания антитоталитарной революции ("революции потерянных 48 часов"). Мераи отнюдь не идеализирует своего героя, проявлявшего очевидные просчеты в практической политике. Так, Надь оказался явно не на высоте положения и стоявших перед ним задач утром 4 ноября, в момент решающей советской военной акции. Его известное заявление по радио с обращением к народу только дезориентировало многие тысячи венгров, а последующее бегство в югославское посольство не просто нанесло удар по легитимности правительства, но было само по себе проявлением человеческой слабости. Все-таки Надь избежал морального падения, отказавшись признать новое правительство, навязанное извне. А позже, своим героическим сопротивлением попыткам заставить себя играть по чужому сценарию искупил в моральном плане свои ошибки, допущенные в минуту слабости.

По мнению Мераи, трагедия Имре Надя заключалась в том, что он не поспевал за изменениями в настроениях масс, будучи пленником собственных идей и проектов (в том числе планов коренного реформирования правящей партии), и долго не понимал, что для народа не представлял уже актуальности вопрос о неприемлемости некоторых партийных вождей, неприемлема была вся коммунистическая система. Именно постоянное запаздывание с решением насущных задач и не всегда адекватные меры по их решению вели к углублению кризиса, для выхода из которого советское руководство (надо сказать, после длительных колебаний) избрало жесткий силовой вариант. Значения первопроходческой работы Мераи для осмысления мотивов действий Имре Надя в дни венгерского кризиса не перечеркивают исследования историков новых генераций, в частности фундаментальная биография Имре Надя, принадлежащая перу крупнейшего специалиста по новейшей истории Венгрии Яноша Райнера.

Некоторые конкретные гипотезы Мераи также получили документальное подтверждение в 1990-е годы, когда были рассекречены документы из советских и венгерских архивов. Так, он первым в историографии обратил внимание на взаимосвязь между поворотами в советско-югославских отношениях и развязкой в деле И. Надя. Обнародованные в 1996 г. записи заседаний Президиума ЦК КПСС по "венгерскому вопросу" в целом подтверждают также справедливость представлений Мераи относительно логики, во многом двигавшей в конце октября 1956 г. Н. С. Хрущевым при окончательном принятии силового решения. Лидер КПСС должен был в интересах сохранения власти предотвратить формирование враждебной ему оппозиции, доказав соратникам по партии, что он дорожит унаследованной от Сталина системой социализма (по Мераи, "советской империей") не меньше других.

Симпатизируя венгерской революции, Мераи в то же время, не в пример многим западным авторам, не был склонен замалчивать ее теневые стороны, когда "гнев народа обрушивался на жертвы, неповинные в преступлениях", вплоть до того, что в последние несколько дней октября "линчевание стало обычным явлением". Он признавал также, что в дни революции в Венгрии можно было наблюдать некоторые крайне правые тенденции. Но основной характер событий определяло, по его мнению, другое - доминировавшее требование соединения национальных и социалистических ценностей, с которым выступали все наиболее значительные силы, заявившие о себе на политической сцене. К 3 ноября, доказывает автор, отчетливо обозначилась тенденция к нормализации, пресеченная советским военным вмешательством.

Правительство Имре Надя, свергнутое 4 ноября вследствие крупномасштабной советской военной акции, сменило правительство Яноша Кадара, принявшее правила игры, диктуемые из Москвы. По мере последующей эволюции режима Кадара, формирования специфической венгерской модели социализма, при которой Венгрия всего за десять лет из обузы для СССР превратилась в витрину "социалистического

содружества", западным политологам приходилось сопоставлять потерпевшего тяжелое поражение идеалиста Надя с более успешным, хотя и циничным прагматиком Кадаром, попытавшимся в непростой обстановке, сложившейся после поражения венгерской революции, реализовать на практике с оглядкой на Москву хотя бы некоторые из реформаторских идей 1956 г. Иногда сравнение даже оказывалось в пользу Кадара, чьи эксперименты с реформированием "реального социализма" в начале 1970-х годов привлекали пристальное внимание на Западе и внушали кое-кому неоправданные иллюзии (разочарование пришло к концу 1970-х). Конечно, реформаторскому имиджу Кадара здорово вредила жестокая расправа над Надем и для того, чтобы образ венгерского лидера выглядел более незапятнанным, приходилось многое, если не все, списывать на Москву. Только в 2000-е годы в рамках трехтомного проекта "Президиум ЦК КПСС. 1954 - 1964" были опубликованы документы из архивов ЦК КПСС, неопровержимо свидетельствующие о том, что в феврале 1958 г. Москва предоставила Кадару шанс закончить дело без вынесения смертных приговоров, но он этим шансом сознательно не воспользовался. Впрочем, и сейчас не трудно столкнуться с инерцией прежних стереотипов о диктате Москвы. Достаточно взять в руки биографию Хрущева, принадлежащую перу американского историка У. Таубмана и опубликованную в 2005 г. и в русском переводе в серии ЖЗЛ. Книгу, нашумевшую, удостоенную Пулитцеровской премии, но неровную по качеству.

Не обходит проблемы Кадара и Мераи. В специально написанном для российского читателя послесловии он, изменив приобретенному амплуа историка и политолога в пользу публицистики, дает Кадару такую характеристику, которую едва ли можно считать объективной: прилагающий "людоедские усилия" "фанатичный, одержимый человеконенавистник", который долгие месяцы не мог смириться с тем, что ему никак не удается отправить Имре Надя на эшафот, и все же дождался удобного для Москвы момента и сделал свое черное дело. Не прислушавшись к опытному китайскому коммунисту Чжоу Эньлаю, посоветовавшему не казнить главных деятелей контрреволюции, дабы не делать из них мучеников.

По Мераи, идея отправить Имре Надя на эшафот созрела у Кадара в первые же недели после прихода к власти. Недаром, "заполучив" так и не подавшего в отставку премьер-министра, задержанного при выходе из югославского посольства и отправленного 23 ноября в Румынию, он, не скрывая радости, заметил в беседе с соратниками: "Никакой отставки не надо, дело сделано". Если так, то все позднейшие высказывания Кадара в беседах с западными политиками о том, что Надь остался бы жив, уйди он вовремя и уступи дорогу новому правительству, - это не более чем создание мифов. По мнению Мераи, в течение трех десятилетий Венгрией управлял "закоренелый, кровожадный, циничный, хладнокровный, расчетливый и жадный до власти убийца", и этого "вовсе не смягчает, не компенсирует тот факт, что позже он ловко использовал позицию советского руководства, которое, опасаясь нового 1956 года, дало венграм, этому странному, ни славянскому, ни германскому, ни латинскому народу, чуть-чуть больше свободы, чуть-чуть больше "либерализма", чем жителям остальных своих колоний. Не компенсирует этого ни то, что он притворялся "отцом народа", простецким пролетарием, ни то, что многие западные "политики-реалисты" спустя какое-то время не только считали его вполне приличным человеком, но просто-таки наперегонки искали его благосклонности" - к нему приезжали Тэтчер, Миттеран, его принимали Жискар Д'Эстен и папа Павел VI. Таким образом, под пером биографа Имре Надя успешный коммунистический лидер-прагматик Янош Кадар, более 30 лет стоявший во главе Венгрии, не просто демонизируется, он криминализируется.

Но можно ли оценивать роль Кадара в новейшей венгерской истории только по тому, как он проявил себя в деле И. Надя? Конечно же, нельзя снимать с многолетнего лидера ВСРП тяжелой ответственности за репрессии, совершенные после 1956 г. Верно, и то, что Кадар умело эксплуатировал сложившийся на Западе образ либерального коммуниста-прагматика, пользуясь недоступностью документов о своей подлинной роли в расправе над И. Надем. Но показательно и другое. Как только угроза режиму была отодвинута, Кадар тут же предпринял далеко идущую амнистию. Уже это свидетельствует о том, что он был не убийцей-маньяком, а жестким прагматиком. Кроме того, Кадар сам добился у советского руководства (в известном смысле отвоевал) для своего народа большей свободы - взамен за послушание в принципиальных внешнеполитических вопросах. На протяжении всей 30-летней эпохи на человека, стоявшего во главе Венгрии,

налагали ограничения объективные условия. Любой политик, который хотел что-то сделать для страны, должен был соблюдать определенные правила игры в отношениях с Москвой, подчиняться блоковой дисциплине. Только люди приемлемые для руководства КПСС могли после 1956 г. активно проявить себя на поприще государственной деятельности. Своим несомненным политическим реализмом Кадар выгодно отличался от тех, кто склонен был безответственно призывать на баррикады. Его позиция была востребована эпохой, ведь именно компромисс в тех условиях отвечал интересам нации, точно также, как в 1867 г. венгерская политическая элита во главе с Ференцем Деаком пошла на компромисс с домом Габсбургов, тем самым обеспечив оптимальные условия для развития страны в течение нескольких десятилетий. Своей внешнеполитической лояльностью Москве Кадар отвоевал себе поле для проведения более самостоятельной внутренней политики, осуществления ограниченных реформ, все-таки превративших Венгрию на какое-то время в витрину соцсодружества. Значит, можно говорить о политическом мастерстве человека, который из ненавидимого подавляющим большинством венгров ставленника другого государства через 12 - 15 лет превратился в наиболее популярного в своей стране восточноевропейского лидера. Однако, правда, и то, что компромиссная политика Кадара, хотя и сделала менее болезненной смену систем, вместе с тем отнюдь не предотвратила экономический кризис и последующий политический крах венгерской модели социализма. В 1958 г. Тибор Мераи задавался в своей книге вопросом: "Каков будет финал этой системы управления, прибегающей к подобного рода средствам?" Кадар частично ответил на этот вопрос эволюцией своей системы. Но финал все-таки мало чем отличался от того, как завершили свои дни другие коммунистические режимы.

Кончина Кадара в июле 1989 г., символизировавшая завершение целой эпохи в истории Венгрии, почти совпала по времени с перезахоронением Имре Надя и случилась день в день с его полной реабилитацией судебными органами. Человек, с большим или меньшим успехом управлявший Венгрией более 30 лет, еще при жизни мог увидеть сделанный своей нацией выбор в пользу чуждых ему западных моделей, основанных на политическом плюрализме. С 33-летней дистанции стал очевиден парадокс: не будучи в отличие от Кадара сильным практическим политиком и хуже представляя себе пределы возможного, И. Надь, ставший знаменем сил, выступавших в конце 1980-х годов за смену системы, заочно доказал свою историческую правоту. Более того, личность этого неудачливого на практике коммуниста-реформатора выросла до размеров моральной антитезы всем несправедливостям, допущенным в Венгрии в эпоху коммунистического правления. Главный же вывод, к которому приходишь при прочтении книги Т. Мераи, таков: политические ошибки И. Надя, его неспособность овладеть ситуацией в трагические дни октября 1956 г. не перечеркивают значения морального примера, который он дал в последние полтора года жизни последовательным отстаиванием убеждений, в своих основных, наиболее значительных моментах совпадавших с чаяниями венгерской нации.

Постоянный адрес данной публикации: