В отечественной и зарубежной историографии образ Сергея Семеновича Уварова как бы двоится. В одних исследованиях перед нами предстает ловкий и беспринципный карьерист, который, подсунув Николаю I "триединую формулу" "православия, самодержавия и народности", использовал умонастроение монарха для своего служебного взлета ¹ . Эта линия как бы продолжает желчную характеристику, которую дал министру народного просвещения С. М. Соловьев: "Он не щадил никаких средств, никакой лести, чтобы угодить барину - императору Николаю,... и придумал эти начала, т.е. слова: православие, самодержавие и народность; православие - будучи безбожником, не веруя во Христа даже и по-протестантстски; самодержавие - будучи либералом; народность - не прочтя во всю жизнь ни одной русской книги" ² . С другой стороны, в последнее время появились исследования, в которых деятельность Уварова не рассматривается в упрощенных координатах лицемерия и карьеризма; его политический консерватизм для авторов этих работ не является синонимом подлости и пресмыкательства перед властью ³ .

Разумеется, Уварову были свойственны эти качества (как, пожалуй, и каждому бюрократу высокого ранга), но его деятельность далеко не исчерпывалась этими чертами. Он был первым министром народного просвещения в России, который сознавал значение своего ведомства и имел глубоко продуманную программу его деятельности. Триединая формула, в его глазах, должна была стать не только залогом стабильности, но и ответом России на вызов национализирующейся Европы. АЛ. Зорин подчеркивает, что Уваров испытал сильнейшее влияние немецкого романтического национализма, в лоне которого разворачивалось философско-историческое обоснование таких категорий, как Volkstiimlichkeit, Volksgeist, nationale Eigenart (народность, дух народа, национальное своеобразие). Этот интеллектуальный императив ощущал не только Уваров, но и все поколение 1830-х годов. Как писал профессор Петербургского университета П. А. Плетнев: "Идея народности есть главная черта, которой современники требуют от литературных сочинений,... но никто не знает, что это значит" ⁴ . "Народность" предстояло найти. Но где?

Уваров считал, что главнейшим средством ее отыскания должна стать историческая наука, а мощным инструментом утверждения - преподавание истории. Об особой роли истории Уваров думал давно. Еще в 1813 г. он

Володина Татьяна Андреевна - кандидат исторических наук, доцент Тульского государственного педагогического университета.

стр. 117

напечатал брошюру, в которой доказывал огромную важность истории не только для университетов, но и для народных училищ, а также обосновывал идею конкурса по написанию учебников истории. Именно история в российском юношестве должна была, по его мнению, "возбуждать и сохранять народный дух" ⁵ . Заняв пост министра народного просвещения, он мог приступить к осуществлению этих планов.

В январе 1836 г. Уваров рассылает в округа циркуляр о конкурсе на написание учебника российской истории и программу такого учебника. Тексты необходимо было представить в министерство к 1 января 1837 года. Приглашение к конкурсу извещало: победитель получит премию в 10 тысяч рублей. Его "учебное руководство" будет введено министерством во всех средних учебных заведениях, но право издания останется за автором с условием, что он будет поставлять в будущем необходимое количество экземпляров не дороже 10 коп. за печатный лист ⁶ . Таким образом, помимо почета и престижа, победа в конкурсе обещала солидные материальные выгоды. Текст самой программы нам не удалось обнаружить в ведомственных изданиях министерства ⁷ , но главный ее принцип цитировался во внутриведомственной переписке: "Необходимо, чтобы выражение идеи православия, самодержавия и народности не ограничивалось одними пышными фразами, кои вообще должны быть тщательно избегаемы, а предоставлялось доказывать самыми фактами". ⁸

Кроме того, в фондах Российского государственного исторического архива (РГИА) сохранился интересный документ, который позволяет конкретизировать требования Уварова к учебнику истории. Речь идет о его записке от 29 мая 1835 г., представленной в военное министерство. Поводом к ее написанию послужили программы преподавания русской и всеобщей истории, составленные профессором Петербургского университета И. П. Шульгиным для военных учебных заведений. Раскритиковав программу Шульгина, Уваров привел ряд положений, о которых заключил: "Надо желать, чтобы в этом смысле и с этими предосторожностями были составлены все наши исторические учебные книги". Он требовал соединения "национального" взгляда с историзмом: с одной стороны, "необходимо все, что имеет отношение к нам, представлять так, как должны смотреть мы, русские, сообразуясь со своею специальной точкой зрения", с другой - глупо порицать древние республики "за то, что они не имели твердой идеи наследственного единодержавия". Уваров особо перечисляет "щекотливые" темы, которые могут быть потенциально опасны для юного поколения в силу "неправильной" интерпретации. Во всеобщей истории это: "перевороты, которые ниспровергли систему средних веков и открыли новую историю Европы"; крестовые походы и папская власть; и особенно Реформация, ибо "свобода рассуждать о предметах веры, на коей основан протестантизм, противна нашему порядку вещей". В русской истории, по мнению министра, подводными камнями могли выступать: "нераздельность Руси даже во времена удельные, заслуги нашего духовенства, нравственная сила русского народа, его религиозность, отношение России к Польше, система Петра I" ⁹ . Надо отдать должное Уварову, он глубоков осознавал болевые точки интерпретации отечественной и всемирной истории.

Кто же мог претендовать на лавры победителя в министерском конкурсе? Кажется, в первую очередь - М. П. Погодин. В середине 1830-х годов он был едва ли не самой заметной фигурой в академической иерархии историков. За плечами у Погодина уже был "Московский вестник", участие в журнальной полемике, две диссертации, битвы с представителями скептической школы; в 1835 г. он получил кафедру русской истории, был лично знаком с министром народного просвещения и воспринимался в Московском университете как представитель "уваровской партии". Но самое главное - за год до объявления конкурса Погодин уже выпустил в свет свой учебник ¹⁰ . Получив циркуляр министра, попечитель московского учебного округа граф Строганов ни минуты не сомневался в выборе; он сразу же известил историка:

стр. 118

"Вследствие сношения моего по сему предмету с г. Министром Народного Просвещения я уведомлял Его Превосходительство, что составлением означенной книги может заняться Ваше Высокоблагородие". Погодин уже тешит себя надеждами на победу и записывает в дневнике: "Думал об успехе моей Истории и тогда... Я показал бы им, что можно делать для просвещения" ¹¹ .

Однако Погодина ожидал болезненный удар: сначала появилась разгромная критика в "Северной Пчеле", а затем специальный комитет, составленный по приказу министра для рассмотрения его учебника, пришел к заключению, что "Русская История г. профессора Погодина не соответствует правилам, изложенным в программе Министерства Народного Просвещения, ... ["Начертание"] в настоящем своем виде не может быть употребляемо как учебное руководство в гимназиях". Почти одновременно Строганов сообщил Погодину, что министерство не удостоило одобрением его "Начертание русской истории", которое выдвигалось на соискание Демидовской премии. Это было унижение: петербургский профессор Н. Г. Устрялов уже дважды удостаивался Демидовской премии, а Погодина сочли недостойным ¹² .

Вдобавок к правительственному непризнанию, критика шла и со стороны западнического лагеря. В. Г. Белинский в рецензии на учебник Погодина писал: "Эта книга решительно недостойна имени своего автора", а А. И. Герцен саркастически высмеивал его исключительную привязанность к древности: "Погодин и Булгарин - историки, но с разных концов: один идет от происхождения Руси до X века, другой - от нашего благодатного времени до 1810 г. и даже до Аустерлицкой битвы".

Погодин негодовал: самоуверенные юнцы не желали почтительно благоговеть перед авторитетом признанного ученого. Обида была тем большей, что рядом с критикой его учебника на страницах "Молвы" был напечатан положительный отзыв Белинского о "Русской истории для первоначального чтения" Н. А. Полевого. Рассыпаясь в похвалах Полевому, критик не останавливался перед прозрачным намеком в адрес авторов, из-под пера которых выходит "плотническая работа, наскоро произведенная топором и скобелью, с целию зашибить деньгу" ¹³ . (Корыстолюбие, в глазах современников, было очень свойственно Погодину.)

Понятно, что Погодин был для Герцена и Белинского олицетворением того официозного правительственного лагеря, с которым нужно вести непримиримую борьбу. Но почему не угодил Погодин правительственным требованиям? Дело в том, что история в его интерпретации не слишком удачно вписывалась в рамки уваровской триады. Возьмем, например, самодержавие. В учебнике подчеркивалась добровольность призвания Рюрика, ведь, с точки зрения Погодина, именно это было одной из причин коренного несходства русской и западноевропейской истории. Однако уже с исконностью самодержавия дело обстояло шатко. Применительно к древности (862 - 1054 гг.) Погодин рисует государство в некоем зародышевом состоянии: князья просто взимают дань с подвластных народов, оставляя у них в неприкосновенности племенное управление, и проявлением этих племенных традиций подчас бывает решение "разорвать князя надвое, привязав его к верхушкам деревьев". А уж удельный период в плане "самодержавности" выглядит и вовсе непрезентабельно: "С этого времени начинаются беспрерывные междоусобные войны, наполненные злодеяниями всякого рода, - кои впрочем не считались злодеяниями, - грабежами, убийствами, опустошениями, клятвопреступлениями... отношения между князьями были таковы по причине их необузданности и одичалости. Вооруженные толпы в поисках добычи переходили с одного места на другое" ¹⁴ .

Ну никак не тянут у Погодина князья IX-XII вв. на роль самодержцев! Только применительно к XIV в. он пишет о первых признаках новой формы власти: "Самодержавие возникало вместе с единодержавием... Власть князей увеличивалась, ибо они повелевали от имени ханов, и все древние обычаи, несовместные с оною, были отменены; притом число их после первых нашествий монгольских в ХIII в. и моровой язвы, свирепствовавшей несколько

стр. 119

раз в XIV столетии, весьма уменьшилось" ¹⁵ . А первым самодержцем Погодин вообще называет Ивана III. Легко представить себе недоумение Уварова при чтении подобных абзацев: где же исконная приверженность русского народа самодержавию, если само самодержавие зарождается так поздно, да еще в силу внешних и явно отрицательных факторов - татар и чумы?

Со вторым членом триады - православием - тоже было не все благополучно. Конечно, Погодин писал и о крещении Руси, и о митрополите Илларионе; но при этом неизменно создавалось впечатление, что церковные сюжеты нужны ему лишь для того, чтобы показать действия государства. Для Погодина главное в православии то, что оно подчинено светской власти; самостоятельной роли религиозный фактор в русской истории не играет и потому находится для историка на втором плане. Он отмечает, например, что христианство сыграло большую роль в распространении письменности, но при этом последствия христианства - сама книжность и грамотность, разделение языка на письменный и устный - для Погодина важнее и интереснее, чем православие как таковое ¹⁶ . Одним словом, религия не выступает у Погодина как самостоятельный и полноценный фактор русской истории. Она всегда рассматривается в подчиненном отношении к другим сюжетам: развитию государственности, летописанию или возвышению Москвы.

Еще труднее было с народностью. В юности Погодин увлекался философией Шеллинга, причем особенно его привлекали мысли о своеобразии истории разных народов. Желание доказать существование некой общности, которая не равна государству, у Погодина действительно было. В своих многочисленных историко-публицистических выступлениях, охваченный риторическим воодушевлением, он с легкостью выделяет характерные черты русской народности: единодушие, целостность, патриархальность, терпение и покорность. В этих случаях текст Погодина начинает пестреть все большим количеством риторических вопросов и восклицаний; пока не заканчивался каким-нибудь фантастическим пассажем, например: "Пусть выдумают русскому Государю какую угодно задачу, хотя подобную тем, кои предлагаются в волшебных сказках! Мне кажется, нельзя изобрести никакой, которая была бы для него с русским народом невозможна" ¹⁷ .

Однако жанру учебника подобные "воспарения духа" были противопоказаны. Погодин и хотел бы сосредоточиться исключительно на "единодушии и целостности" русского народа, но тогда нужно было напрочь забыть о междоусобицах, конфликтах, восстаниях и казнях. Так или иначе, но в своем учебнике Погодин не сумел дать соответствующую интерпретацию событий, чтобы наполнить жизнью и подтвердить фактами идеальный образ русской народности. С точки зрения правительства, многие характеристики выглядели сомнительными. Так, например, говоря о глубоком влиянии монгольского ига на Русь, Погодин утверждал: "Забыв гордость народную, мы выучились низким хитростям рабства; обманывая татар, более обманывали друг друга; откупаясь деньгами от насилия варваров, стали корыстолюбивее и бесчувственнее к обидам". Или вдруг, развивая мысли о единении народа и власти, он признавался, что великокняжеская казна в XIV-XV вв. обогащалась благодаря монгольскому игу, принесшему с собой такие неизвестные Киевской Руси явления, как перепись в число, поголовная подать и разнообразные налоги. Великий князь богател, собирая деньги "будто бы для хана, но баскаки - сперва тираны, а после мздоимные друзья наших владетелей - легко могли быть обманываемы" ¹⁸ . "Хорошенькое единение!" - мог бы заметить какой-нибудь гимназист при чтении этого места. Погодин слишком хорошо знал факты, и это знание подчас прорывалось, как будто помимо его воли он просто "проговаривался".

Не слишком удачно, с точки зрения Уварова, Погодин подходил к проблеме роли Литвы и Польши. В его интерпретации борьба Москвы и Литвы представала как борьба соперничающих враждебных государств. Литва, а затем и Польша, в "счастливейшее для себя время" отняли древние русские земли; но затем наступило "счастливейшее время" для России, когда она

стр. 120

смогла у Польши, ослабленной "уродливым республикански-избирательным правлением", отнять эти земли обратно. "Все сии страны (Волынь, Подолия, Белоруссия, Литва), - писал Погодин, - возвращены нам не в том виде, в каком нами потеряны". Он признавал, что в результате действия иных законов, распространения унии и польского языка, население этих территорий оказалось окатоличенным и ополяченным. Мы должны, призывал Погодин, "напомнить жителям их древнее происхождение". Получалось, что русскость может быть утеряна, что это не имманентное свойство, данное раз и навсегда. Но если "влиться в русское море" можно ополяченной Литве, то в принципе это возможно и для поляков, чехов, болгар и сербов, - вот что было важно для Погодина. Ведь уже в молодые годы романтическое шеллингианство кристаллизовалось у него в мысль о славяно- русском союзе ¹⁹ . Именно поэтому в учебнике Погодин не слишком акцентировал "русскость" Западного края. Для него все эти территориальные приобретения были законны и благодетельны потому, что присоединялись славянские земли. Такое прочтение истории, в глазах Уварова, должно было выглядеть не слишком привлекательно; такая концепция была сомнительна внутри страны и опасна за ее пределами.

В январе 1837 г. министерством было официально заявлено, что итоги конкурса подводиться не будут, т. к. никто не представил своего учебника. Одновременно во все учебные округа был разослан циркуляр Уварова от 7 января 1837 г., который извещал попечителей: "Признавая, что Русская История г.Устрялова более прочих доселе изданных, соответствует своей цели, предлагаю Вашему Превосходительству употреблять ее в гимназиях впредь до особого распоряжения" ²⁰ . Здесь многое кажется непонятным. Почему при подведении итогов даже не упоминается имя Погодина? Почему нельзя было прямо объявить победителем Устрялова? Почему так быстро провернулись на этот раз министерские шестеренки, - конечным сроком представления рукописей было 1 января 1837 г., а уже 7-го последовал циркуляр министра?

Однако все эти вопросы снимаются, если допустить одно предположение: объявляя конкурс, Уваров уже знал, кто должен стать победителем. А дело так и обстояло; конкурс был объявлен под конкретного человека - Н. Г. Устрялова, который в 1834 г. занял кафедру русской истории в Петербургском университете. Погодина и Устрялова, на первый взгляд, многое объединяет. Они были почти ровесниками, оба происходили из крепостных, выбились в люди благодаря образованию и упорной работе. Наконец, оба придерживались консервативных взглядов - и в жизни, и в науке. И в то же время трудно представить себе более различных по складу характера людей.

Погодин всю жизнь переживал свое "подлое" происхождение обостренно и эмоционально; комплекс ущемленного самолюбия выражался одновременно в неприязни к аристократам и в болезненной зависимости от светского общества. Он слишком сильно стремился доказать себе самому и всему свету, что благодаря своим личным усилиям и талантам он полностью преодолел расстояние, отделявшее его от "благородных" ²¹ . По темпераменту своему Погодин принадлежал скорее к типу ученого-публициста, бойца, нежели к типу историка-анахорета. Кафедра и кабинет не были его главным местом обитания. Погодин бросался в омут журнальной полемики, писал драмы, участвовал в публичных диспутах. Все это он делал с присущей ему открытостью и эмоциональностью, оттого часто и с перехлестом. Резко отрицательно относясь к Погодину, С. М. Соловьев писал об этой его особенности жить "нараспашку": "Что другой только подумает - Погодин скажет; что другой подумает или только скажет - Погодин сделает" ²² . Откровеннее всего эта черта проявляется в "Дневнике" Погодина. Стоит ему начать - "вообразил себя", и далее следуют какие-нибудь честолюбивые откровения - любимым учеником и преемником Карамзина, великим живописцем, наставником наследника престола, мыслителем ранга Гердера и Вико ²³ .

Рядом с открытостью "московского" Погодина Устрялов выступает как "человек в футляре", олицетворение холодного и сдержанного "Петербурге-

стр. 121

кого" начала, о котором любили писать русские литераторы, сравнивая старую и новую столицу. Устрялов всецело погружен в свои ученые и служебные занятия, замкнут, в эмоциональном отношении застегнут на все пуговицы. Понятно, что освобождение от крепостной зависимости должно было и для него стать жизненным событием, хотя бы потому, что именно с этим связывалась возможность поступления в университет. Однако в своих воспоминаниях Устрялов об этом не обмолвился ни словом. Нельзя сказать, что он скрывает свое происхождение; он ясно и недвусмысленно заявляет: "По старому обычаю, родители мои и дети их были в безотчетном распоряжении помещика" ²⁴ . Однако эмоции и переживания по этому поводу Устрялов не позволял себе выплескивать - ни на бумаге ни в жизни. Более того, нет у него горечи и сетований на обиды и несправедливости со стороны сильных мира сего или товарищей по цеху. Он не горячится, не вступает в полемику, он просто делает свое дело. При этом у него начисто отсутствует желание "сравняться" с теми, кто занимает более высокое положение. Всякую иерархию - социальную, бюрократическую, родовитую или ученую - он принимает как норму, как данность. Погодин всякое замечание в свой адрес воспринимал в штыки, а вину возлагал на "других". Устрялов же всегда с готовностью признавал свои ошибки и спешил исправить их.

Погодин, будучи секретарем Общества истории и древностей Российских, видел в его деятельности главным образом свою заслугу и умалял значение остальных членов. Из-за этого разгорелся конфликт, и Погодин покинул пост секретаря. При этом винил он всех, кроме себя: "Несносный Строев говорил грубости.... Граф Строганов поддерживал меня слабо. Бодянский взялся написать конституцию. Комедия! Жалко бросать их, то есть дело, но терпения не достало. Впрочем, я не был тронут. Бог с ними! Могу взяться опять, когда они увидят, что не могут сделать ничего без меня" ²⁵ .

Реакция Устрялова на любые неприятности всегда гораздо спокойнее и сдержаннее. Вспоминая о своей работе по подготовке к изданию второго тома актов Археографической комиссии, он сообщает о допущенной ошибке в нумерации страниц. В этот период историк находился в очень тяжелом состоянии: жена его была при смерти. Казалось бы, в подобных обстоятельствах казниться из-за какой-то мелочи не стоило, и тем не менее Устрялов писал: "Вина была не малая, и поделом председатель комиссии князь Ширинский-Шихматов порядочно пожурил меня, сказав, что свои книги я издавать умею, а казенные кое-как" ²⁶ .

Конечно, при прочих равных условиях любой министр предпочтет иметь дело с человеком устряловского склада; однако Уваров, за редким исключением, умел ладить и с людьми неудобными, если это шло на пользу делу. В данном случае он, несмотря на то, что с Погодиным был знаком ближе, сделал выбор в пользу Устрялова и сделал это сознательно. Доказательство мы находим в воспоминаниях Устрялова. В 1835 г. Уваров изъявил желание ознакомиться с сочиняемой Устряловым историей; профессор представил рукопись своего труда Уварову и товарищу министра просвещения графу Н. А. Протасову, которому был вверен контроль за белорусским учебным округом. Вот как Устрялов описывает дальнейшее: "Оба они делали замечания; но вообще были в восторге. ... Уваров сказал ему [Протасову] мимоходом тихо по-французски, что доложит о моем труде государю. Решено..., что будет объявлен конкурс. Программа его составлена мною...". Что же привело в восторг высоких сановников? Устрялов отмечает, что они читали с большим интересом, "особенно о Литовском княжестве,.. Очень важно было тогда Литовское княжество по политическим соображениям; дело представлялось как-то смутно. Теперь же все стало ясно" ²⁷ . Причины восторга можно понять, если вспомнить: что польское восстание 1830 - 1831 гг. в значительной степени питалось энтузиазмом учащейся молодежи; что Виленский университет пришлось закрыть как рассадник "безумного буйства", а в новооткрытом Киевском - бороться с "польским духом"; что Протасов, будучи адъютантом генерал-фельдмаршала Дибича-Забалканского, участвовал в по-

стр. 122

давлении восстания; и что белорусский учебный округ, в глазах повстанцев представлял собою "Wschodnie kresy polskie" ("польские Восточные окраины"). Недаром, инспектируя в 1835 г. учебные заведения Белоруссии, Протасов увидел опасность в том, что преподавание русской истории начинается в уездных училищах лишь с 4-го класса, в то время как значительная часть учащихся оставляет училище после 3-го класса. Немедленно последовало распоряжение, которым предписывалось изучать русскую историю в 3-м классе и не менее 2 часов в неделю ²⁸ .

Требование представить роль Литвы в учебнике было связано не только со стремлением умиротворить польскую молодежь. Польское восстание 1830- 1831 гг. поставило правительственную идеологию и общественное мнение перед необходимостью осмыслить трудный вопрос: совпадает ли понятие "Российская империя" с понятием "Россия". Погодин, получив известия о восстании, записал в своем дневнике: "Польша начинается за Смоленском. Страшно" ²⁹ . Все это было напрямую связано с третьим членом уваровской формулы - народностью.

Очевидно, на взгляд министра народного просвещения, с задачей отыскания "народности" Устрялов справился лучше Погодина. Именно поэтому Уваров явно поддержал Устрялова в 1837 г., хотя и не мог официально назвать его победителем конкурса - опубликованный к тому времени первый том многотомной "Русской истории" Устрялова мог служить лишь канвой для написания будущего учебника. Это "руководство" выйдет в свет лишь в 1839 году. В последующие двадцать лет устряловские учебники для гимназий и уездных училищ будут занимать монопольное положение в преподавании русской истории.

Какие же компоненты привлекли Уварова и явились результатом самостоятельной работы Устрялова? Прежде всего, оригинально выглядела периодизация. Вся русская история делилась у него лишь на две части - древнюю (862 - 1689) и новую, которую автор в каждом последующем издании учебников доводил фактически до современности. Это шло вразрез с общепринятой концепцией Н. М. Карамзина, которая выделяла особые периоды древней, средней и новой истории. Главной чертой второго периода Карамзин считал уделы. Устрялов же доказывал, что никакой "средней" истории в России не было, и никаких принципиальных изменений при Иване III не произошло. Россия скачкообразно перешла из древней сразу в новую историю, и произошло это при Петре Великом.

Отрицание средневековья, как такового, с неизбежностью ставило перед Устряловым вопрос о феодализме. На него историк давал четкий и недвусмысленный ответ: феодализм - это "европейское зло, коего Русь не испытала". При этом феодализм понимался Устряловым прежде всего как политическое всевластие земельной аристократии вкупе с самостоятельностью городов и политической властью Ватикана. Рассказывая о судьбах Польши, он подчеркивал: "Тесная связь с Германиею познакомила высшие сословия с феодальными понятиями. Польские магнаты, присвоив обширные поместья, искали тех же прав, коими пользовались германские бароны, хотели господствовать в своих отчинах независимо от князей и самовольно располагали Краковским престолом, предлагая оный тому из Пястов, кто обещал не касаться их вольностей" ³⁰ .

В отличие от Карамзина, Устрялов проводил четкое различие между феодализмом и удельной системой: уделы, утверждал он, появились в результате разделения территории между потомками Владимира Святого. Это было своего рода "семейное дело", в которое не могли вмешиваться ни бояре, ни горожане, ни церковь. Во взаимоотношениях удельных и великих князей не было и следа вассалитета, как не было его и в поместной системе. В первом случае, по мнению Устрялова, все Рюриковичи выступали суверенными государями, во втором - речь шла лишь о более или менее богатых подданных ³¹ .

Но после этого неизбежно вставал вопрос: почему в России не было феодализма? Очень соблазнителен был вариант, который взял на вооруже-

стр. 123

ние Погодин: нет завоевания - нет феодализма ³² . Именно фактом мирного призвания Рюрика Погодин объяснял отсутствие на Руси непримиримой сословной розни и феодального строя. Ведь французские историки (Гизо, Тьерри, Минье) связывали зарождение феодализма с варварским завоеванием: победители-франки составили господствующее сословие, а побежденные галло-римляне - угнетенное.

Устрялов же не видел принципиальной разницы между призванием и завоеванием. Рюрик, вероятно, был приглашен, однако главным инструментом норманнского господства в первые века существования Руси был меч. Именно насилием первые князья "удержали власть над славянскими народами, старавшимися от нее избавиться". Итак, завоевание было, но оно не привело к губительному разъединению победителей и побежденных. Устрялов объясняет это быстрым и мирным распространением христианства: "Основанная мечом завоевателей, она [Русь] утвердилась христианством; различие между славянами и поселившимися среди них норманнами вскоре исчезло; оба племени слились в один народ русский и образовали могущественное государство". Сравнительно спокойная христианизация Руси, по Устрялову, объяснялась неразвитостью собственного славяно- норманнского язычества, притягательностью культурно-политического облика Византии и наличием переведенных на славянский язык богослужебных книг. Под влиянием этих факторов "православная вера, при самом введении, слилась с русскою жизнью и стала необходимым для нее условием" ³³ .

Как видим, первый пункт уваровской триады - православие - органично встраивался в концепцию Устрялова. Сюжеты церковной истории не были в его учебниках неким "довеском" к политической истории страны, они выступали как важная составляющая развития народного духа. Столь же органичным представало самодержавие, однако и здесь оценки Устрялова отличались от взглядов Карамзина. Убеждение в хранительной силе самодержавия для России разделялось им в полной мере, однако, в формуле Карамзина: "Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спаслась мудрым самодержавием" ³⁴ , он бы решительно вычеркнул средний элемент - "гибель от разновластия". С его точки зрения, серьезно рассматривать такой вариант в прошлом или настоящем России нельзя, так как он был просто невозможен - самодержавие вошло в плоть и кровь народа.

Еще раз повторим: в раздробленности, которую Карамзин оплакивал как гибель самодержавия, Устрялов видел "конфедерацию самодержцев", принадлежавших к одному роду. Каждый князь в своей отчине был самодержавным властителем, а все вместе они "тщательно берегли право своего дома на обладание русскою землею; если угасало одно поколение, другое спешило занять его место". Подтверждение своим взглядам Устрялов находил в своеобразном "коллективизме" правителей: "если один князь не в силах был бороться с иноплеменниками, другие спешили ему на помощь, нередко забывая личную вражду, и прогоняли коварных соседей... они отнимали княжества друг у друга, но иноземцев не пускали в русскую землю, держась правила: не тронь нашего" ³⁵ .

Правда, Устрялов различал самодержавие и единодержавие: великий князь Владимирский был неограниченным правителем в своем княжестве, но он не был единственным правителем всей Руси. Однако и в этом историк не видел оснований для признания особого характера XII-XIV вв., ибо и в это время "не исчезала мысль о необходимости единодержавия. Эта мысль обнаруживалась неоднократно, не только в действиях Владимира Мономаха, но и в политике Андрея Боголюбского, Всеволода Суздальского, Мстислава Удалого" ³⁶ .

Даже в характеристике Смуты он избегал сгущения красок и утверждений о "гибели самодержавия". Россия Смутного времени в учебнике Устрялова выглядит как богатая невеста, внезапно оставшаяся без родительской опеки. Вот и налетели прохвосты-женихи, вскружили красавице голову претенденты на богатое приданое. Однако семейные традиции, заветы предков

стр. 124

и воспитание всегда уберегут ее от падения: Россия безошибочно и неизбежно вернется на стезю добродетели - к традиционному самодержавию. Таким образом "православие и самодержавие" раскрывались в учебнике Устрялова как основополагающие факторы русской истории.

Но нужно было и "народность" вплести в ткань концепции. В этом отношении можно говорить даже о новаторстве Устрялова. В чем же видел он проявление духа народности в русской истории? Уже в первые века русской государственности, по его мнению, "крепкие узы соединяли все части русской земли в одно целое. Эти узы были язык, вера, господство одного дома, стремление князей к единодержавию, гражданское и церковное устройство". Доказательством реального существования этой целостности он считает образование некоего "русского ядра", причем не только в территориальном, но и в духовном плане. "При Ярославе установились и границы русской земли; т.е. все, чем владел он, оставалось русским навсегда. Хотя впоследствии многие земли отошли к иноплеменникам, но чуждое господство не могло истребить в них ни православной веры, ни русского языка". Фактор "русскости" исконных земель превратился во внутренний мотор российской истории, ибо, как писал Устрялов, "главным явлением истории русского царства было постоянное развитие мысли о необходимости восстановить русскую землю в тех пределах, которые имела она при Ярославе и около трех веков после него; из этого источника проистекали все споры российских государей с соседями" ³⁷ . Получалось, что сформировавшаяся еще в древности русская народность стала неким культурно- политическим магнитным полем, рано или поздно притягивавшим обратно отторгнутые куски. "Русскость", однажды оформившись, становится неизгладимым и неистребимым качеством, каким бы враждебным внешним влияниям она ни подвергалась.

На основе этих теоретических посылок Устрялов и строил свою оригинальную концепцию литовско-русской истории. Исходным пунктом ее является тезис о разделении в XIII веке Руси на две части - восточную и западную. О Великом княжестве Литовском Устрялов говорит не мимоходом, как о чем-то чуждом. С его точки зрения, Литва - это Русь, причем Русь не в меньшей степени, нежели Московское царство. Россия, как Янус, становится единой в двух ликах, и обоим ликам - западному и восточному - Устрялов уделяет равное внимание. Собственно литовское племя, с его точки зрения, было "народом малочисленным, подвластным чуждому влиянию... Никогда не имела она [Литва] и гражданственности самобытной, заимствовав внутреннее устройство или от русских, или от поляков, удержав один язык, и то в низших сословиях". Секрет, благодаря которому Литве удалось распространить свою власть на русские территории, был прост: литовские князья по сути были... русскими. Это утверждение, выглядящее на первый взгляд парадоксально, Устрялов подтверждает разнообразными аргументами: "Народ литовский оставался большею частию в язычестве; но князья его, рожденные от русских княжен, женатые на русских княжнах, крещенные в православную веру, видели в потомках Владимира Святого своих единоплеменников. Русские князья смотрели с своей стороны также точно и на литовских". Красноречивым доказательством "русскости" Великого княжества Литовского у Устрялова выступают цифры: собственно литовские области "не составляли и двенадцатой части великого княжества; в прочих одиннадцати частях обитал русский народ" ³⁸ . Устрялов доказывает, что объединение восточной и западной Руси было не только естественным и необходимым, но и вполне возможным. То, что внешне в XV-XVII вв. выглядело как столкновения между Москвой и Литвой, на самом деле являлось проявлением внутренней тенденции к объединению. Единственный фактор, который помешал этому и отсрочил соединение, был, по мнению Устрялова, внешним и случайным - Польша присоединилась к Литве.

По Устрялову происходит не соединение двух государств (что предполагает некое равенство элементов), и не Литва присоединяется к Польше (что предполагает доминанту польской составляющей). Нет, именно Польша, по

стр. 125

мнению Устрялова, была слабой и обреченной на угасание, ибо главной чертой ее государственности было разногласие: короля и аристократии, горожан (немцы и евреи) и шляхты, католиков и диссидентов. Она просто не могла существовать как самостоятельное государство, и для своего спасения вынуждена была в 1385 г. присоединиться к сильному Литовскому княжеству (то есть Руси). Соединение же Западной и Восточной Руси, по Устрялову, было неизбежным и закономерным. Но при этом правителям России "пришлось взять" и Польшу, которая претензиями на Западную Русь и внутренней анархией сама подготовила свое падение. Устрялов подчеркивает, что политика Алексея Михайловича подчинялась по сути теми же соображениями, что и политика Дмитрия Донского или Ивана III - задачей воссоединения русского народа: "Он [Алексей Михайлович] доказал, что рано или поздно Польша должна войти в состав России". В свете этой концепции политика Екатерины выглядела просто как выполнение "категорического императива"; к тому же Устрялов всюду подчеркивал, что в результате разделов Речи Посполитой Россия получила русские земли, а Царство Польское было своеобразной наградой России от всей Европы за сокрушение Наполеона ³⁹ .

Эту "западно-русскую составляющую" учебника Устрялова и оценил высоко Уваров. Подводя итоги своего десятилетнего пребывания на посту министра, он напоминал императору, что одной из основных задач, поставленных перед министерством в 1833 г., было смягчение духа вражды к России среди населения Западных губерний. Уваров считал, что "слияние политическое не может иметь другого начала, кроме слияния морального и умственного" и в этой связи особо отмечал учебник Устрялова: "Эту книгу нельзя не почесть весьма значительным орудием министерства при образовании училищ в западных губерниях: там особенно приняла она отличительное достоинство от местных обстоятельств и содействовала к сближению умов и к распространению в юношестве основательных сведений о России и о ее истории, раскрывая на непреложном ряду фактов, что Западная Русь, в особенности Литва, составляла часть российского государства". ⁴⁰

Насколько успешной оказалась устряловская концепция в качестве интеллектуальной альтернативы "польскому прочтению" истории Западной Руси? Однозначно ответить на этот вопрос трудно. Представляется, что она была усвоена подавляющей частью образованного общества внутри России. Во всяком случае, Л. Ф. Пантелеев писал в своих воспоминаниях, как поразили его, недавнего выпускника провинциальной Вологодской гимназии, ожесточенные настроения студентов-поляков: "От них я узнал о тех ненормальных условиях, в которых применялась конституция 1815 г., о том, что вскоре после 1831 г. был издан "Органический статут" (1832 г.) И многое другое я узнал от моих случайных собеседников, что было для меня, еще не вполне вышедшего из-под идей Устрялова, совершенно неожиданной новостью" ⁴¹ . Следовательно, средний русский юноша, покидая стены гимназии, смотрел на польский вопрос и на проблему Западных губерний сквозь призму устряловской концепции.

Однако польской и полонизированной интеллигенцией Западных губерний концепция Устрялова не могла быть воспринята. Просто после 1831 г. не было шансов на появление в печати аргументов "той стороны", как это было, например, в случае выступления Лелевеля против Карамзина. И все же сведения о несогласии с устряловской концепцией иногда можно найти в источниках.

Одно из таких свидетельств мы встречаем у того же Пантелеева. Студент конца 1850-х годов, он утверждал, что в Петербургском университете была жива память об исключительном диспуте при защите Устряловым магистерской диссертации на тему о месте Великого княжества Литовского в русской истории. Поначалу защита шла обычным порядком: мелкие рутинные замечания и признание диссертации крупным вкладом в науку. Но после обязательного обращения к публике, не желает ли кто-нибудь выступить, "поднимается какой-то старичок и просит слова. В течение почти часовой речи он,

стр. 126

ссылаясь на авторитетные источники, доказал не только полное невежество Устрялова, но и констатировал самое непозволительное извращение исторических фактов. Оппонентом оказался Онацевич, бывший профессор Виленского университета, в то время библиотекарь Императорской Публичной библиотеки. Серьезность, спокойствие и изысканная вежливость оппонента отнимали всякий повод остановить его, а между тем провал Устрялова был провалом патриотически-официальной теории. Можно себе представить" в каком трепете находился весь ученый синклит" ⁴² . Симпатии Пантелеева в этом столкновении явно не на стороне Устрялова, однако это было уже мнение студента-шестидесятника с присущим ему спектром увлечений: Чернышевский, революционные кружки, подпольные листовки. Любопытно, что сам Устрялов ни словом не обмолвился об этой истории в своих мемуарах. Докторскую степень он получил лишь в 1836 г. за диссертацию "О системе прагматической русской истории".

Следует отметить, что Устрялов вообще избежал соблазна "славянской взаимности", как на языке 1930 - 1940-х годов называли различные идеи оформления некоего славянорусского единства. Для Устрялова Россия - это Россия, и ее интересы - это ее интересы, но они отнюдь не совпадают с интересами всех славян. Пристальное его внимание к литовско-украинским сюжетам объясняется именно тем, что для него это русская история. Польша же входит в Российскую империю, но собственно Россией она не является. Такое прочтение "народности" было чревато скрытой идейной ловушкой. Если суть России составляет некое ядро, которое являлось духовным и территориальным носителем "русскости" еще в глубокой древности, то что и как может удержать вокруг нее окраины, которые входят в империю, но не входят в "Россию"? Устрялову ответ был ясен - сила, которая обеспечивает спокойствие. Уваровскую триаду он воспринимал не как приказ министерства, а как истинный фундамент российской государственности, соответствующий его собственным научным и политическим убеждениям.

Примечания

Исследование проведено при поддержке РГНФ. Проект N 01 - 01 - 00041а.

1. См. например: ДУРЫЛИН С. Н. Друг Гете - Литературное наследство. - Т.4 - 6. - М. 1932; RYASANOVSKY N.V. Nicholas I and Official Nationality in Russia. 1825 - 1855. Berkley, Calif. 1967, p. 70 - 73.

2. СОЛОВЬЕВ C.M. Сочинения. Кн. XVIII. М. 1995, с. 571 - 572.

3. См. например: ШЕВЧЕНКО М. М. Сергей Семенович Уварон. - Российские консерваторы. М. 1997, с. 95 - 136; ЗОРИН А. Л. Идеология "православия-самодержавия- народности" и ее немецкие источники. - В раздумьях о России. М. 1996; WHITTAKER С. The Origins of Modern Russian Education. An Intellectual Biography of Count Sergei Uvarov. Northern Illinois Univerity Press. 1984.

4. ПЛЕТНЕВ П. А. О народности. - Журнал Министерства народного просвения (ЖМНП), 1834, N 1, с .2.

5. УВАРОВ С. С. О преподавании истории относительно к народному воспитанию. СПб. 1813, с. 24.

6. См.: УСТРЯЛОВ Н. Г. Воспоминания о моей жизни. - Древняя и новая Россия. Т. XVII. 1880, с. 626.

7. ЖМНП за 1836 г.; Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. 1825 - 1839. Т.2. Отд. 1. СПб. 1875; Сборник распоряжений по Министерству народного просвещения. 1835 - 1849. Т. 2. СПб. 1866.

8. РГИА, ф. 772, оп. 1, ед. хр. 1341, л. 4.

9. РГИА, ф. 735, оп. 1, ед. хр. 656, л. 13 об., 10 - 17 об.

10. ПОГОДИН М. П. Начертание русской истории для училищ. М. 1835.

11. БАРСУКОВ Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 1 - 4. СПб. 1881 - 1910 гг. Т. 4, с. 38.

12. См.: Северная Пчела, 1835, N 187 - 188; БАРСУКОВ Н. П. УК. соч., с. 40; В конце концов Погодин получит в 1839 г. Демидовскую премию за своего "Нестора". См.: 25-е присуждение учрежденных П. Н. Демидовым наград. СПб. 1856, с. 35.

13. Молва. 1835, N 36, с. 149; ГЕРЦЕН А. И. Сочинения в 9 тт. Т. 2. М. 1955, с. 404.

стр. 127

14. См.: ПОГОДИН М. П. Начертание русской истории для училищ, с. 9, 28 - 29, 35 - 36.

15. Там же, с. 133.

16. Там же, с. 33.

17. См. например: ПОГОДИН М. П. Письмо к наследнику престола. - Соч. Т. 4. М. 1874, с. 2 - 12.

18. ПОГОДИН М. П. Начертание русской истории для училищ, с. 141, 136.

19. ПОГОДИН М. П. Польский вопрос. М. 1867, с. 351; Пятидесятилетие гражданской и ученой службы М. П. Погодина. М. 1872, с. 107 - 111; ПОГОДИН М. П. Историко- политические письма и записки в продолжении Крымской войны. М. 1874, с. 4; БАРСУКОВ Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 1, с. 56; т. 2, с. 129 - 130, 201, 206.

20. См.: РГИА, ф. 737, оп. 1, ед. хр. 138, л. 2.

21. См. об этом, например: УМБРАШКО К. Б. М. П. Погодин: Человек. Историк. Публицист. М. 1999, с. 29 - 30, 93 - 97.

22. СОЛОВЬЕВ С. М. Сочинения. Кн. XVIII, с. 567.

23. См. об этом: БАРСУКОВ Н. П. Т. 4, с. 172; УМБРАШКО К. Б. УК. соч., с. 33.

24. УСТРЯЛОВ Н. Г. УК. соч., с. 603.

25. См. БАРСУКОВ Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 3, с. 149.

26. УСТРЯЛОВ Н. Г. УК. соч., с. 627.

27. Там же, с. 626.

28. См.: Сборник распоряжений по Министерству народного просвещения. Т. 2. СПб. 1866, стлб. 93.

29. БАРСУКОВ Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 3, с. 271.

30. УСТРЯЛОВ Н. Г. Начертание русской истории. СПб. 1856, с. 90, 91.

31. См.: там же, с. 32 - 33, 46 - 49, 109 - 110.

32. См.: ПОГОДИН М. П. Взгляд на русскую историю. - Историко-критические отрывки. Т. 1, с. 1 - 18.

33. УСТРЯЛОВ Н. Г. Начертание..., с. 22, 27, 28.

34. КАРАМЗИН Н. М. Записка о древней и новой России. - Сборник материалов по истории исторической науки в СССР. М. 1990, с. 71.

35. УСТРЯЛОВ Н. Г. Начертание..., с. 47.

36. Там же, с. 48.

37. Там же, с. 44, 31, 10.

38. Там же, с. 84 - 85, 95.

39. Там же, с. 88 - 92, 175 - 176, 261 - 264, 284.

40. УВАРОВ С. С. Десятилетие министерства народного просвещения. 1833 - 1843 гг. СПб. 1864, с. 142, 97.

41. ПАНТЕЛЕЕВ Л. Ф. Воспоминания. М. 1958, с. 170.

42. Там же, с. 212 - 213.

Постоянный адрес данной публикации: