"В Китае все жители китайцы, и даже сам император - китаец "

Г. Х. Андерсен

Обсуждая историю и политику Китая, часто подчеркивают его уникальность в том смысле, что его историческое развитие не вписывается в тенденции, общие для большинства государств. Например, нередко можно встретить мнение, что, несмотря на то что Китай не единожды завоевывался иноземцами, при этом, в силу ряда особенностей своей культуры, он не становился частью других государств (что бывает с завоеванными народами), так как иноземцы быстро растворялись среди своих подданных и становились их частью. Это мнение, отчасти верное (ассимиляционные способности китайской культуры и правда очень велики), как представляется, коренится в традиционной синоцентристской концепции истории, разработанной китайскими историками-конфуцианцами много веков назад. Ее суть, помимо прочего, состояла в том, что Китай является единственным государством в своем роде, главным в мире, и поэтому не может быть частью никакого другого государства. В рамках этой концепции периоды иноземного правления рассматривались как династии - иностранные по происхождению, но мало чем отличающиеся от своих китайских предшественниц или последовательниц.

В данной статье мы постараемся разобраться в том, насколько эта концепция близка к истине. Это особенно важно потому, что она оказала сильное влияние на мировую синологию, а китайская наука, которая в последние десятилетия занимает все более важное место в мировой иерархии, почти официально считает эту концепцию своей методологической основой. Во многом это объясняется тем, что данные идеи крайне удобны для современных политических целей руководства КНР, которые зачастую далеки от стремления к научной строгости и правде [Кузьмин, Дмитриев, 2010 - 2011].

Ключевые слова: Китай, Срединное государство, государственная идеология, историческая мифология, национализм.

Важнейшие наши источники - естественно, китайские, написанные в разное время. Однако нельзя упускать из виду, что традиционная китайская историография носила официальный характер. Например, в империи Цин даже в Новое время независимого историописания фактически не было, печатаемые исторические трактаты подвергались цензуре, а тексты, не соответствующие официальной доктрине, - зачастую и уничтожению. Понимание предназначения истории и трактовка исторического процесса всегда оставались конфуцианскими: никакой другой исторической науки в императорском

Китае быть не могло. Поэтому необходимо опираться и на некитайские источники, в частности тибетские и монгольские, которые зачастую освещают одни и те же события и понятия совсем по-другому.

При анализе проблемы полезно прежде всего проанализировать само понятие "Китай" и его аналоги. Понимание термина Китай (кит. Чжун-го  - Срединное государство, или Тянь-ся  - Поднебесная) и его эквивалентов разными народами и в разное время было неодинаковым. Впервые эти термины упоминаются в текстах, восходящих к эпохе правления династии Чжоу (1122 - 249 гг. до н.э.), причем скорее всего к ее позднему периоду - Восточной Чжоу (770 - 249 гг. до н.э.). Возможно, именно полиэтничность княжеств, группировавшихся вокруг чжоуского вана, объясняет специфику столь малоконкретного термина, определяющего ареал китайской культуры. Династия Шан (1766 - 1122 гг. до н.э.), свергнутая чжоусцами, судя по всему, представляла в основном моноэтничную общность. Окружавшие Шан племена, многие из которых были близкородственны шанцам и находились под сильнейшим влиянием шанской культуры, могли столетиями признавать себя вассалами шанского правителя, но от этого ни в коей мере не становились шанцами, остававшимися единственным государствообразующим народом, дающим этому государству имя. При этом влияние шанской культуры на соседей было столь сильно, что многие из них к концу существования династии, видимо, мало отличались от собственно шанцев, но слияния не происходило, поскольку такая концепция полностью противоречила воззрениям шанцев на государство и народ.

Система, установленная чжоусцами (которые были одними из давних вассалов Шан), изначально была совершенно иной. Строить государство на шанских принципах, объявив единственным государствообразующим народом чжоусцев, было уже невозможно. Во-первых, судя по всему, покоренные шанцы были гораздо многочисленнее и культурнее завоевателей. Во-вторых, чжоусцы во многом восприняли шанскую культуру и были не столь уж отличны от завоеванных (по всей видимости, на заре истории Шан отличия между шанцами и окружавшими их племенами были заметнее, что и повлияло на формирование их картины мира). Это облегчало принятие мультиэтничной концепции государства. В-третьих, готовя свержение Шан, чжоусцы сформировали коалицию из союзных племен, которые, конечно, требовали своей доли в новом государстве. В любом случае завоеванные чжоусцами земли были слишком велики, чтобы править ими централизованно, поэтому большинство вновь присоединенных территорий было отдано в управление членам чжоуского правящего дома Цзи и наиболее отличившимся военачальникам. Ван был сильнее любого из своих вассалов по отдельности, но не более того; к тому же со временем наметилась тенденция к смене баланса сил в пользу удельных княжеств.

Таким образом, Западночжоуское государство представляло собой скорее конфедерацию, стержнем которой был чжоуский правящий дом, но не сами чжоусцы, как племя. Все, управлявшиеся правителями, признававшими себя вассалами чжоуского вана и следовавшими установленному политическому этикету, считались его подданными и соответственно частью Срединного государства, или Поднебесной. По-видимому, в наиболее древних случаях употребления термина Чжун-го он означал ванскую столицу или ванский домен, что вполне вписывается в нашу концепцию, так как именно факт признания власти вана и политическая ориентация на его столицу были главными объединяющими факторами той конфедерации политый, которые впоследствии станут Китаем.

Новая модель государства оказалась весьма эффективной: территории, контролировавшиеся вассалами чжоуского вана, значительно превосходили пределы Шанского государства и быстро расширялись: фактическое отсутствие узкоэтнической составляющей в новой концепции государства значительно облегчало подчинение иных народов, их вовлечение в орбиту китайской культуры и ассимиляцию. Свою роль сыграло

и то, что при раздаче земель основатели чжоуского государства особенно щедро раздавали соратникам территории на границах с иноземными народами. Эти земли зачастую еще только предстояло завоевать и подчинить, но зато, если это удавалось, у такого удела были все шансы на быстрый рост и усиление за счет захвата территорий "варваров". У внутренних уделов, которые на начальном этапе считались более престижными и чьи правители очень высоко стояли в чжоуской иерархии, такого "простора для маневра" не было.

В период Восточного Чжоу, когда, по всей видимости, входят в оборот рассматриваемые термины, реальная власть вана фактически сошла на нет. Это не мешало четкому осознанию его подданными, пусть и формальными, своей принадлежности к одной общности - скорее культурной, чем политической. Иначе и не могло быть, ведь вплоть до воцарения династии Цинь (221 - 206 гг. до н.э.) центральная власть в китайской ойкумене если и существовала, то была в значительной степени сакральной и номинальной: чжоуский ван, конечно, признавался Сыном Неба, верховным владыкой всей земли, посредством своей благой силы обеспечивающим правильную смену времен года и плодородие почвы, но власть его в период Восточного Чжоу вне границ довольно скромного ванского домена носила скорее религиозно-магический, нежели политический характер. Поднебесной (или Срединным государством) в то время называлась совокупность политий, признающих верховный авторитет чжоуского вана и, следовательно, разделяющих основные ценности чжоуской культуры. Ведь признание такого авторитета считалось главным критерием приобщения к цивилизации.

Далеко не всегда эти политий были китайскими по этническому составу: царство Чу населяли предки современных хмонгов (мяо), жители У и Юэ были родственны вьетам (юэ), циньцы, возможно, изначально были одним из кочевых прототибетских племен. Собственно говоря, частью этого кочевого мира изначально были и чжоусцы, но к периоду Восточного Чжоу они, восприняв шанское наследие, стали законодателями культуры, которой суждено было стать собственно китайской. В ряде княжеств, где управляли китайские династии (Ци, Янь), среди населения, очевидно, были значительные иноэтничные группы: наречия даже разных китайских царств сильно отличались друг от друга. Недаром еще один обобщающий термин, обозначающий китайцев как этническую общность (хуа-ся  "все ся"), хранит в себе следы этого разнообразия внутри этноса, которое, конечно, было следствием того, что к концу Восточного Чжоу собственно китайцы были потомками очень многих племен, ассимилированных и собранных воедино во многом благодаря гибкой политике чжоусцев.

Авторитет чжоуской (т.е. китайской) культуры был столь велик, что иноэтничные царства не только охотно воспринимали ее¹, но и сознательно включались в борьбу за место в чжоуской политической иерархии, признавая себя вассалами чжоуского вана, а свои государства - частью Поднебесной. Те, кто не включался в эту систему, считались племенами, а не государствами, хотя, конечно, часто это было не так: в шанский и западночжоуский периоды среди этих "племен" (например, в среднем и нижнем течении Янцзы) были политий, если и уступавшие китайским государствам по степени развития, то незначительно. При этом надо понимать, что, например, чусцы, получая от вана не сишком высокое (согласно чжоуской иерархии) звание цзы для своего правителя, конечно, не хотели стать очередным вассалом слабого чжоуского вана, а стремились включиться в борьбу за гегемонию на Китайской равнине, что можно было сделать, только приняв правила этой борьбы. Даже заклятые враги чжоуского вана, и не помышлявшие о признании его сюзеренитета, все равно находились под сильнейшим влиянием китайской культуры, которая уже тогда стала доминировать в регионе, по своему размеру значительно превышавшем границы политического влияния чжоуского вана.

¹ Впрочем, во многих случаях (У, Юэ, в меньшей степени - Чу) китаизация была чисто верхушечной, массы населения китайской культурой были затронуты довольно слабо.

Видя, как правители некитайских народов стремятся воспринять плоды китайского просвещения и принести клятвы верности чжоускому вану, а вчерашние "варвары" (т.е. носители некитайских культур) начинают писать китайскими иероглифами (одно из важнейших достижений китайской культуры, которое пользовалось наибольшей популярностью у соседей) и следовать китайским обычаям, философы и политики уверились, что подчинение всех окружающих "варваров" - лишь вопрос времени и правильного поведения правителя - источника силы дэ, которая, по этой концепции, смягчает нравы даже отдаленных народов и постепенно готовит их к признанию верховенства чжоуского правителя.

Однако со временем эта система перестала удовлетворять большинство князей, принявших концепцию Срединного государства. Чжоуский ван выглядел уже слишком слабой фигурой, чтобы обеспечивать единство. В Поднебесной участились войны. Все более популярной была идея объединения под властью одного правителя. В итоге в IV в. до н.э. правители семи крупнейших княжеств принимают титулы ванов, что знаменует разрыв с чжоуской традицией и открытые претензии на единоличное господство. В борьбе побеждает царство Цинь - далеко не самое китайское этнически: изначально циньцы были, видимо, тесно связаны с прототибетской кочевой периферией верховьев Хуанхэ, хотя в дальнейшем полностью восприняли китайскую культуру. Как показали недавние эпиграфические находки, "варварство" циньцев на позднем этапе -не более чем пропагандистское изобретение их противников. Эта династия продержалась сравнительно недолго, но пришедшая ей на смену Хань² (206 г до н.э. - 220 г. н.э.) правила достаточно, чтобы заложить основы почти всех базовых концептов единой китайской культуры, в рамках которой довольно важное место занимало представление о том, что Поднебесная - это единая империя, управляемая китайским императором.

Итак, чжоуская концепция конфедерации ушла в прошлое вместе с разнообразием письменностей, систем измерения и летописных традиций, которые были отменены первыми же императорскими указами и заменены единой системой. Впрочем, с многообразием диалектов, которое делало фактически невозможным устное общение китайцев из разных областей империи, сделать ничего не удалось. Но удалось главное - люди с очень разными этническими корнями, носившие разные костюмы, жившие в разных природных условиях, весьма непохожие внешне и фактически говорившие на разных языках, отныне считали себя китайцами, поскольку являлись подданными одного императора, разделяли общий набор культурных концептов, имели общую историю, реальную и мифологическую. Именно этот феномен стал основой постоянного расширения границ китайского государства и ареала проживания китайского этноса - явления более культурного и политического, нежели этнического. Он же позволил Китаю всякий раз объединяться после многовековой раздробленности и подчинения иноземцам: чувство принадлежности к единому этносу жило в китайцах вопреки всему. Нам представляется, что чувство это, спаянное империей, коренилось именно в порядках, установленных чжоуской конфедерацией, открытой для всех. Вместе с тем осознание себя общностью, которая следует единым культурным концептам в едином государстве, вело к ассимиляции, консолидировавшей китайский этнос.

Именно в "плавильном котле" империи Хань и горниле раздробленности и порабощения "варварами" сложился китайский народ, каким мы его знаем, -ханьцы, выбравшие своим самоназванием имя первой долговечной империи. В состав ханьцев вошло огромное количество разных племен и народов: от близкородственных, ассимилированных еще при Чжоу, до более отдаленных хмонгов и вьетов, а также разнообразных

² Название династии, впоследствии ставшее одним из самоназваний китайцев, было выбрано по титулу Хань-ван  полученному основателем династии Лю Баном от Сян Юя, главы антициньского сопротивления, после победы над Цинь. Удел Лю Бана находился на юге современной пров. Шэньси и севере Сычуани, со столицей в г. Ханьчжун  Вскоре Лю Бан начал войну против своего покровителя и победил его, но полученный от него титул увековечил в названии своей династии.

северных кочевников. Часть последних, попав под обаяние китайской культуры, стали считать себя китайцами, зачастую восприняв только письменность, но не восприняв ни китайского языка, ни китайской материальной культуры. В эпохи раздробленности само понятие Поднебесной все больше принимало черты национальные: региона, населенного людьми, считавшими себя китайцами и долженствующего когда-нибудь быть объединенным под властью единого императора. Самосознание было неотъемлемым фактором сложения китайской нации, перевесившим многовековую раздробленность и иноземную власть, а также различия в разговорном языке³, привычках и даже антропологическом типе, которые стали последствием быстрого расширения ареала и численности людей, считавших себя китайцами.

Термин "китаец" (кит. чжунго-жэнь  букв. "человек Срединного государства") обозначал всю совокупность людей китайской национально-культурной общности, наследников чжоуской культуры (хотя, кажется, использовался довольно редко). В этом плане он принципиально отличался от локальных определений ("шаньдунец", "гуандунец"), которые, учитывая разнообразие и пестроту местных типов китайцев, всегда играли (и продолжают играть) важную роль в самоидентификации каждого ханьца. По этой причине термин этот всегда носил довольно торжественный характер, приобретая особо важную роль в периоды раскола страны или ее порабощения иноземцами. Фактически он заменял термин "ханец", но в более высоком, культурно-идеологическом регистре.

В то же время в периоды единства (Тан, Северная Сун) национальный компонент становился несколько менее значимым, и империя начинала жить по своим законам, которые ставили верность подданного или вассала и исполнение им необходимого церемониала по отношению к правителю выше его национальной принадлежности. В эти периоды понятие Чжун-го становилось более размытым. Однако нам неизвестно ни одного случая употребления термина чжунго-жэнь для обозначения иноземцев, пусть и подчиняющихся центральной власти императора, правящего Китаем.

Разные территории были включены в состав империи на разных правах и находились под разным управлением. Например, многие земли, которые сейчас в китайских академических исторических атласах обозначаются как территория империи Тан (см. например: [Чжунго лиши, т. 5, 1996, карты 32 - 33, 50 - 51, 63 - 64]), на деле были либо номинально вассальными государствами, либо протекторатами (например, ряд территорий Восточного Туркестана и Средней Азии). То, что не различают современные исследователи, четко различали люди того времени: эти территории, пусть и подконтрольные Тан, Китаем никогда не назывались и с "внутренними", собственно китайскими провинциями не смешивались. Например, в "Новой [версии] истории [династии] Тан" (Синь Тан-шу ) собственно китайские провинции империи описаны в цз. 38 - 42 (главы 1 - 5 раздела Ди-ли  ("Устройство земли") [Синь Тан шу, 1986, цз. 38 - 42, с. 4236 - 4247]), о южных, недавно присоединенных провинциях (прежде всего вьетнамские земли) повествуется в цз. 43 (А), причем степень подробности описаний гораздо ниже, чем в "китайских" главах [Синь Тан шу, цз. 43 (А), с. 4248 - 4250]; северные и западные окраины, земли вассальных племен и государств перечислены в цз. 43 (В), причем гораздо более низкая степень контроля центральной власти над этими землями вполне очевидно выражается, помимо прочего, в том, что в этой главе нет сведений о численности населения того или иного района (что составляет, по сути, основное содержание "китайских" глав) [Синь Тан шу, 1986, цз. 43 (В), с. 4250 - 4254].

"Китайская империя" - вне зависимости от фамилии или национальности династии, которая сидела на троне, - была примером универсалистской империи, напо-

³ Многие диалекты китайского языка настолько отличаются друг от друга, что не только делают невозможной коммуникацию между их носителями, но и, в сущности, с лингвистической точки зрения могут рассматриваться как отдельные, хотя и родственные, языки.

добие Рима или Византии, воспринимавшей себя как центр обитаемого мира и полагавшей, что лишь она является носителем цивилизации и культуры. Эта концепция подразумевала, что соседи-варвары, по мере повышения своего культурного уровня под благим влиянием китайской цивилизации и лично императора, будут становиться его вассалами, а затем и вовсе станут китайцами. Разница состояла в том, что древнеримский культурный концепт первоначально не предполагал превращения "варваров" в римлян, хотя такая тенденция усиливалась, особенно в поздний период, когда римское гражданство было даровано большинству населения империи.

Естественно, что в синоцентристской схеме те народы, которые не признавали власть китайского императора, рассматривались как непокорные и могли стать объектом монаршего гнева. Китай по определению не мог вести разговор на равных с каким бы то ни было иным государством, так как в мире была лишь одна империя - Срединная (Китай) и остальные могли рассчитывать только на более или менее высокие места в иерархии ее вассалов. Конечно, со временем странам, считавшимся Срединным государством, становилось все тяжелее сохранять реалистичность этой парадигмы, многие вассалы записывались в таковые лишь формально или вовсе без их ведома. Но в целом империям удавалось поддерживать имперскую концепцию неизменной вплоть до поражения Цин в "опиумных" войнах, когда экономически более развитые страны Запада заставили ее переходить от международных отношений по типу данничества к договорным.

Как видим, изначально в концепциях Китая и Поднебесной (кит.: Чжун-го и Тянь-ся), равно как и в самой идее империи, этнический компонент почти не присутствовал (хотя примат единой культуры и языка все равно вел к ассимиляции). Однако история Китая сложилась таким образом, что китайцам пришлось не только наслаждаться жизнью в единственной империи обитаемого мира, но и переживать времена многовекового порабощения иноземцами. Многие территории, населенные китайцами, веками находились под управлением иноплеменников. Дважды - с 1279 по 1368 г. и с 1644 г. по 1911 г. - иноземцам (соответственно монголам и маньчжурам) удавалось покорить Китай целиком, присоединив его к своим империям.

* * *

Иноязычные названия Китая не указывают ни на концепцию Чжун-го, ни на китайский этнос. Русское слово "Китай" и монгольское "Хятад" произошли от киданей (кара-китаев) - названия народа, вероятно, монгольской группы, жившего с глубокой древности на территории Северной Монголии и Маньчжурии, в X в. создавшего империю Ляо от Тихого океана до Восточного Туркестана и от Монголии до Центрального Китая. Индийское, арабское, японское, малайское и латинское названия Китая -"Чин", "Махачина", "Син", "Sina" - имеют единый корень, и, вероятно, происходят от названия первой империи Цинь. Современное слово "China" в разных вариантах может происходить как от "Цинь" - через средневековые "Чин и Мачин", так и от названия маньчжурской династии Цин.

Следует остановиться на том, что такое эти "династии". Термин "династия" в Европе и его китайский перевод имеют разный смысл. В Европе это фамилия правителей из одной семьи, сменяющих один другого, существование одной династии не исключает одновременное существование других. Китайская "династия " - это наименование государства по периоду правления одной фамилии, принявшей китайскую концепцию монархической власти, причем это такое государство, в которое включен Китай целиком или частично, или пограничное государство, правитель которого, провозглашая себя императором, претендует на китайский трон. Правили эти фамилии по мандату Неба - тянь-мин  Это западночжоуская концепция, согласно которой династия правит по прямому указанию свыше. При этом такой мандат можно как получить, так и

потерять: в случае, если правитель поступает неподобающим образом, он теряет благоволение Неба, и должен быть свергнут. Бывали и случаи, когда титул императора принимал правитель государства, заведомо недостаточно сильного, чтобы рассчитывать покорить весь Китай. Но обаяние титула, наиболее почитаемого в китайской ойкумене, делало обладание им желательным для правителя разных народов. В данном случае уместна аналогия с Римом, которую мы приводили выше.

Конечно, далеко не все такие претенденты признавались китайскими историками настоящими императорами и настоящими династиями: это право обычно закреплялось за этническими китайцами. Исключений немного: это династии Юань и Цин, основанные монголами и маньчжурами, которым удалось подчинить весь Китай, и потому китайским историкам ничего не оставалось, как признать их полноправными династиями, пусть и "варварскими". Еще две иноземных династии, правившие лишь в Северном Китае - киданьская Ляо и чжурчжэньская Цзинь - получили статус династий только потому, что их официальные истории были написаны и включены в корпус династийных историй при Юань. Вряд ли они могли бы рассчитывать на это, если бы монгольские правители Китая не посчитали нужным, в целях легитимации собственного правления, объявить династиями и их. Все это содержало определенное концептуальное противоречие: законный император - олицетворение Чжун-го - был "варваром".

Вне рамок китайской (теперь уже ханьской) культуры "законную" династию в Китае создать было невозможно, сама проблема легитимации была чисто китайской. При этом, конечно, такая легитимация была необходима иноземным захватчикам, чтобы удержать Китай.

Если в Европе понятие династии (как ряда правителей из одной фамилии) разделено с понятием и обозначением государства, то в Китае - соединено. В результате в традиционной китайской историографии не Китай входит в состав стран, завоевавших его, а просто сменяется династия в самом Китае. В значительной степени это происходило потому, что и сами завоеватели были удовлетворены подобной ситуацией: во-первых, это облегчало контроль над китайскими подданными, которые в каждом из таких государств составляли подавляющее большинство, а во-вторых, как сказано выше, в рамках региона вокруг Китая, титул императора "главного государства в мире" был наиболее желаемым. Ни монголы, ни маньчжуры во время образования их государств не имели собственных концепций мировой монархии - точнее, эти концепции сводились к общим положениям, что прочие народы должны покориться им и их монархам, правящим по велению свыше. В виде Чжун-го и мандата Неба великие ханы получали хорошо разработанную готовую концепцию, не противоречившую их собственным традициям.

Здесь можно увидеть аналогию с претензиями разных европейских правителей на преемственность с Римской империей. Эту преемственность декларировали Византия (которую ее жители называли - царство римлян), Священная Римская империя, Россия до революции 1917 г. (особенно в XVI-XVII вв., когда государствообразующей считалась концепция Третьего Рима). Турецкий султан Мехмет II, захвативший Константинополь, считал себя преемником византийского императора и взял титул Кайсар-и-Рум (Цезарь Рима). Византия и Священная Римская империя в разное время владели Италией и некоторыми другими территориями бывшей Римской империи (но это, отметим, не дает оснований современной Италии претендовать на все территории, входившие в эти империи).

* * *

Монгольские и маньчжурские императоры для своих подданных использовали разные способы легитимации. Для китайцев они были преемниками "китайских династий", а для своих народов - преемниками основателей их государств.

Внук Чингисхана, великий хан Хубилай в 1264 г. издал указ, согласно которому Великое Монгольское государство (Их Монгол улс) отныне именовалось на китайский манер Великое Изначальное (Да Юань). В тексте указа никак не оговаривалось, что он имеет силу только на территории Китая [Юань ши, цз. 4, с. 7245 - 7246], но написан он по-китайски и, по всей видимости, не был доведен до других чингизидских государств, формально являвшихся частью Монгольской империи и подчинявшихся Хубилаю. Тем не менее указ великого хана по определению был обязателен для всех его подданных. Таким образом, если быть до конца последовательным в отождествлении государства Юань и Китая, то следует признать, что границы Китая в тот момент простирались до Венгрии и Палестины, и вся Великая Монгольская империя (включая Русь) - это Китай.

Монгольские ханы других улусов признавали старшинство великих ханов по старой монгольской традиции - на основе преемства от Чингисхана. Китайцы же признавали власть юаньских императоров как очередной династии Чжун-го, по воле Неба свергнувшей предыдущую династию Мин. Своим предшественникам Хубилай дал китайские храмовые имена; такие имена давались и его правящим потомкам. При этом у всех юаньских императоров были и монгольские имена - равно как императоры маньчжурские носили, наряду с китайскими, маньчжурские и монгольские имена. Так монгольская концепция Великого государства Чингисхана теперь пересекалась с китайской концепцией Срединного государства. При этом монголы лишь в последние десятилетия своего правления стали воспринимать китайскую культуру. Но китаизация была явно недостаточной, чтобы сделать монголов китайцами. Несмотря на название, империя Юань до самого конца оставалась монгольским государством, включавшим в себя покоренный Китай, хотя ее столица и располагалась в Китае.

Аналогичной была и легитимация династии Цин, также претендовавшей на вселенскую власть. Она легитимировала себя в глазах китайцев как очередную династию Чжун-го, правящую по мандату Неба, в глазах монголов - как династию преемников Чингисхана, а в глазах тибетцев - как покровителей буддийской религии. При этом империю Цин монголы называли не Китаем, а Манж Чин улс (Маньчжурское государство Цин)⁴, тогда как Китай продолжали называть Хятад, то есть различали названия всего государства и одной из его частей. Однако с конфуцианской точки зрения государства монголов и маньчжуров - это государства "варваров" (чтобы перестать быть таковыми, им следовало бы стать китайцами). Тогда выходит, что империи Юань и Цин в целом -это не Китай.

Все государства, включавшие территорию Китая частично или полностью, официально назывались не Китаем, а по династиям. Именовать их Китаем (Чжун-го) не было нужды, т.к. с конфуцианской точки зрения никаких других государств сравнимого уровня, т.е. империй, в мире не существовало. Интерес представляло лишь то, какая династия правит в этой единственной империи, и это надлежало указывать. Косвенное подтверждение этому - иностранные наименования Китая, производные от названий династий Цинь или Цин. Цинскую империю именовали Китаем в ее официальных документах с государствами Запада и Россией лишь по инициативе этих государств. Но можно ли ставить знак равенства между империей Цин и Китаем?

Империя Цин была создана маньчжурами (народом, этнически и культурно далеким от ханьцев) вне Китая. То, что сейчас Маньчжурия является северо-восточной частью КНР, не значит, что она была частью Китая всегда. Маньчжурия, наряду с Монголи-

⁴ Основное значение монгольского слова улс - государство (при этом не стоит забывать, что в кочевых культурах, в отличие от оседлых, понятие "государство" прежде всего связано с народом, а не с конкретной территорией или границами). Позже, под китайским влиянием, монголы стали использовать его и для обозначения китайской "династии" (чао ). Однако изначально в монгольском языке, по-видимому, не было однозначного эквивалента европейского термина "династия"; ближе всего к нему слово угсаа, одно из главных значений которого - "царский род".

ей, Тибетом и Восточным Туркестаном, была одним из важнейших мест формирования не-китайских государств, многие из которых (например, чжурчжэньская империя Цзинь) успешно воевали с Китаем. Абахай, или Хунтайджи, - основатель государства Цин - для повышения своего статуса среди соседей и получения китайского титула признавал свою зависимость от Китая, хотя de facto был независимым. Позже он дал своему государству название Цин  (Чистое) - как противопоставление соседнему китайскому Мин  (Светлое). Некоторое время империя Цин существовала одновременно с Китаем - империей Мин. Ханьцы называли маньчжуров гуань-вай ды жэнь  - "люди вне застав", т.е. не-китайцы.

Маньчжуры, в 1644 г. захватив Пекин, посадили на китайский престол Фулиня (девиз правления Шуньчжи) - императора уже существовавшего государства Цин. Затем они постепенно захватили остальной Китай. До этого императоры династии Мин (так называемой Южной Мин) продолжали контролировать части Китая вплоть до 1662 г. Во время завоевания маньчжурами Китая было убито более 10 млн. человек, многие миллионы умерли от эпидемий, голода и лишений, многие стали рабами или были изгнаны из своих домов. Покорение Северного Китая прошло относительно мирно, поскольку маньчжуры воспринимались многими как спасители от хаоса и бесчинств армий восставших крестьян. Однако к южным китайцам (оказавшим ожесточенное сопротивление) относились как к "сопротивляющимся варварам" и при покорении истребляли сотни тысяч. Причем делали это в основном те войска империи Мин, которые перешли на сторону маньчжуров. Следовательно, теперь под "варварами" понимались китайцы - те люди Чжун-го, которые сопротивляются "спасителям" - иноземцам, однако, успевшим легитимировать себя основанием "новой династии".

Китайцы не прекращали попыток отделиться от империи Цин. Только за первые 18 лет после завоевания произошло более сотни антиманьчжурских восстаний. Династия Цин применяла множество дискриминационных мер в отношении китайцев, призванных сохранить главенствующее положение маньчжуров и предотвратить их ассимиляцию. В империи Цин глубокое разделение между маньчжурами и ханьцами сохранялось фактически до конца монархии.

Как правившие монголы, а затем маньчжуры, так и покоренные китайцы на деле ясно различали "собственно Китай" и "варварские" части обеих империй, Китаем не являвшиеся. Это видно, например, из заявлений первого минского императора Чжу Юаньчжана, свергшего династию Юань, а также Сунь Ятсена, свергавшего династию Цин.

В манифесте Чжу Юаньчжана, в частности, говорилось: "В недавнем прошлом варвары - ху [монголы] воровски захватили [земли] хуася [китайцев] и господствовали над ними более 100 лет. Кто из имеющих разум может сдержать гнев, когда головной убор и обувь меняются местами? <...> Я основал главное в Поднебесной государство. Назвал его Да Мин (Великое Светлое)" (цит. по: [Мартынов, 1978, с. 48]).

В декларации революционного союза Тунмэн-хуэй  ("Объединенная лига"), который возглавил Сунь Ятсен, в 1905 г. были изложены цели революции и будущего управления страной: "С самого основания китайского государства им всегда управляли китайцы, и, хотя случалось, что власть захватывали иноплеменники, наши предки всегда находили силы изгнать их, возродить славу Родины и сохранить ее для потомков. И ныне провозглашение ханьцами борьбы за справедливость и изгнание северных варваров - это продолжение славных подвигов предков. <...> Те, кого мы ныне называем маньчжурами, восходят к восточным варварским племенам, жившим за пограничными крепостями. Во времена Минской династии они часто беспокоили границы нашего государства. Позднее, воспользовавшись смутами в Китае, они вторглись в его пределы, уничтожили наше китайское государство, захватили власть и вынудили нас, ханьцев, стать их рабами.<...> Китай должен быть государством китайцев, и управлять им должны китайцы. После изгнания маньчжуров наше национальное государство возродится

во всей его славе" [Сунь Ятсен, 1964, с. 113 - 117]. Некоторые революционеры называли Синьхайскую революцию даже "расовой революцией", отметая в сторону социальные вопросы. В этом они следовали традициям тайных обществ, веками боровшихся с маньчжурами под лозунгом "Свергнем Цин, восстановим Мин".

При вступлении на пост временного президента Китайской Республики 1 января 1912 г. Сунь Ятсен заявил о необходимости слить земли всех народов Китая в одно государство, а народы- "в одну семью" [Сунь Ятсен, 1985, с. 121 - 122]. Когда шесть недель спустя после вступления в должность Сунь Ятсен отрекся от нее в пользу Юань Шикая, обряд своего отречения он провел у могилы Чжу Юаньчжана [Сидихменов, с. 288 - 289]. Было зачитано его послание, где говорилось об установлении свободной республики в Китае и уничтожении врага нации, то есть маньчжуров. Сунь Ятсен обратился к духу основателя Минской династии, восхваляя его за восстановление Китайского государства и изгнание северных варваров - жестоких и диких маньчжуров, повинных в уничтожении китайских патриотов, осквернении китайских рек и холмов, забвении памяти мудрецов древности, торговле священной китайской землей и т.д. Действия революционеров Сунь Ятсен сравнил с борьбой Чжу Юаньчжана за возрождение Китайского государства.

Все эти заявления, как и длительные войны монголов, тибетцев и уйгуров с китайцами, ознаменовавшие падение империи Цин, можно считать признанием того, что ни китайская империя Мин, ни Китайская Республика не имели преемственности с империями Юань и Цин, а две последние не были тождественны Китаю. Понятие "китаец" отождествлялось с понятием "ханец" - в полном соответствии с традиционной концепцией Китая, в который не входили ни Тибет, ни Монголия, ни Восточный Туркестан. Следовательно, несмотря на признание официальной конфуцианской историографией юаньской и цинской династий как легитимных, ни монголы, ни маньчжуры не рассматривались как китайцы - в отличие от этносов, давших начало Китаю в древности (см. выше). В империи Мин проводилась активная политика по ликвидации монгольского влияния и ассимиляции монголов - т.е. по превращению их в китайцев, "народ Чжун-го". Однако "иноземные династии", юаньская и цинская, проводили противоположную политику. Кратко рассмотрим ее на примере цинской династии.

Монголы понимали подчинение маньчжурскому императору не как вхождение в Китай, а как вассальную присягу императору родственных им маньчжуров. Императрица Бумбутай (Сяочжуан), мать императора Фулиня, происходила из рода Боржигин, т.е. была родственницей Чингисхана. Некоторые другие цинские императоры также имели жен из этого рода. Монгольская традиция легитимировала маньчжурское правление через кровное родство, т.е. преемственность от юаньской династии. При этом большинство представителей старомонгольской историографии придерживалось мнения о единстве родословной линии монгольских, китайских (т.е. минских) и маньчжурских императоров [Бира, 1960, с. 55]. Существовала легенда о происхождении третьего минского императора Чжу-ди (девиз правления - Юн-лэ, 1403 - 1424 гг.) и, соответственно, его преемников от Тогон-Тэмур-хана - юаньского императора, на котором закончилось правление монголов Китаем. Летопись "Эрдэнийн толь" пыталась связать происхождение династии Цин с одним из ближайших сподвижников или потомков Чингисхана. В "Болор толь" сказано, что маньчжурский хан стал монгольским ханом потому, что завладел печатью Чингиса, отданной ему двумя женами Лигдэна-хана. В "Эрдэнийн эрихэ" сказано, что маньчжурский хан отыскал Нефритовую драгоценность - печать юаньских императоров, поэтому ему был поднесен почетный титул богдыхана (императора), а название годов правления изменено. Основываясь, несомненно, на сведениях от монголов, члены посольства лорда Макартнея в конце XVIII в. сообщали, что цинскую династию создали потомки князей, изгнанных из Китайской империи и вступавших в браки с маньчжурками [Стонтон, 1804, с. 104].

Все это укреплялось особым положением монголов в империи, родственными связями с ними правящей династии и покровительством тибетскому буддизму. Каждый цинский император имел маньчжурское, монгольское и китайские имена. Важнейшие указы издавались на маньчжурском, китайском и монгольском.

Маньчжурский хан Абахай для управления Восточной Монголией в 1636 г. создал Монгольскую палату, одной из главных функций которой было отслеживать порядок жалования титулов монгольским феодалам, заявившим о лояльности. Позже она была преобразована в Палату внешних сношений (Лифаньюань) и регулировала также отношения с тибетцами и русскими. Для монголов уже с 1627 г. принимались особые законоположения. В их основе лежали правовые обычаи монголов, оформленные в законодательном виде. Позже они вошли в общий законодательный свод "Уложение палаты внешних сношений" ("Лифаньюань цзэли"). В четырех его изданиях общая структура и тематика разделов не изменялась.

В "Уложении" Монголия и Тибет рассматривались как "области вне Китая", имевшие отдельное законодательство [Липовцов, 1828, т. 1]. Вот лишь некоторые меры сохранения их самобытного строя: в Монголию купцы могли ездить только по разрешениям, должны были возвращаться в срок; всем китайцам из внутренних областей Китая запрещалось переходить границу Монголии и пахать; при долговых сделках монголов с китайцами запрещалось брать и отдавать в залог землю; китайцы-хлебопашцы, издавна жившие в 4 отделах Хорцина и Тумэта, были обязаны платить монголам поземельные деньги, а прибытие новых земледельцев из Китая запрещалось; за разбои и грабежи в Монголии монголов судили по монгольским законам, китайцев - по китайским. Постановления, запрещавшие китайцам селиться в Монголии, неоднократно издавались в конце XVIII - начале XIX в.

Маньчжурские правители еще со времен Нурхаци установили религиозные контакты с Тибетом. Кроме того, они хотели использовать авторитет Далай-ламы для подчинения монголов. Далай-лама был заинтересован обрести в них сильных покровителей Учения. Постепенно распространяя свое влияние на Тибет, цинские императоры использовали ранее существовавшую модель: отношения с Далай-ламами по принципу "наставник-покровитель", хотя и в несколько другой форме, чем аналогичные отношения глав школы Сакья с юаньскими императорами. Эти отношения не были фикцией, используемой тибетцами. На период Цин приходится "золотой век" тибетского буддизма. Династия Цин следовала тибетскому буддизму, как и конфуцианству. Очевидцы считали даже, что "император китайский - первосвященник всех религий, исповедуемых в пределах государства" [Тимковский, 1824, с. 39 - 40].

В Тибете, как и в Монголии, в этот период практически прекратились междоусобицы, страну контролировали собственные правители, влияние имперской администрации, хотя и росло, но было не большим, чем в ряде других случаев зависимости одного государства от другого. Законодательство Лифаньюаня для Тибета было более коротким и регулировало в основном привоз "дани" императору, утверждение перерожденных лам, сбор налогов, поступавших в казну Тибета и т.д. [Липовцов, 1828, т. 2, с. 191 - 277].

Почти до конца Цинской империи ее правители заботились не о китаизации монголов и тибетцев (а также маньчжуров), а, наоборот, о сохранении их самобытности - фактически, о том, чтобы Монголия, Тибет и Маньчжурия не стали Китаем. Это не мешало им, например, издавать законы, запрещающие продажу монголам и тибетцам огнестрельного оружия. Политика маньчжуров была вполне прагматичной: они не хотели китаизации этих народов потому, что видели в них (особенно в монголах) опору своей власти в случае восстаний китайцев, но при этом их собственных восстаний они также опасались. Так или иначе, маньчжуры четко разделяли своих подданных разных национальностей. Следовательно, мироустроительная политика династии Цин противоречила традиционной китайской модели: страны "варваров" не старались превратить

в Китай, а их самих "окультурить". С другой стороны, вся империя обозначалась как Китай (по крайней мере, в отношениях с Западом) - в то время как часть ее подданных свои земли Китаем не считали. Это показывает, что концепция Китая использовалась маньчжурами лишь там, где этого требовала политическая целесообразность и не являлась государственной идеологией (в отличие, например, от ханьской империи Мин).

В результате экспансии стран Запада и проникновения в Китай националистических идей, которые все больше вдохновляли противников маньчжурской монархии, а также нарастающего брожения на национальных окраинах вкупе с прогрессирующей ассимиляцией самих маньчжуров, режим Цыси в Пекине в начале XX в. взял курс на превращение Монголии и Тибета в китайские провинции (фактически - в колонии). Проводя эти мероприятия, режим Цыси разрушил старые связи цинской династии с Монголией и Тибетом. Ответом стало провозглашение независимости этих стран и национально-освободительное движение. В отличие от народов государства Чжоу, тибетцы и монголы не считали себя народами Китая. Не считали их китайцами ни сами китайцы, ни правители империи Цин. Эти территории не стали Китаем ко времени развала империи Цин - ни этнически, ни культурно. С точки зрения правления, Монголия и Тибет были связаны лишь с маньчжурской династией, но не с Китаем и китайцами. Это сохранилось в монгольском и тибетском понимании истории до наших дней.

В эпохи подчинения иноземцам и, особенно, краха господства императоров но мандату Неба концепция Срединного государства для китайцев все больше приобретала национально-культурный характер. Это была земля, населенная ими, носителями китайской культуры, которые противопоставляли себя захватчикам и верили в возрождение Китая под китайской властью. Именно эта идея была в основе китайского (ханьского) национального движения. К началу XX в. национализм стал ключевой движущей силой в международных отношениях, т.к. традиционная синоцентристская система потерпела крах вследствие столкновения империи Цин с западными державами [Chen Zhimin, 2005, p. 52 - 53].

В 1912 г. по указанию Юань Шикая императрица-регентша Лунъюй от имени малолетнего императора Пу И объявила указ о том, что пять народностей (маньчжуры, ханьцы, монголы, мусульмане и тибетцы) должны стать Великой Китайской Республикой, в полной мере управлять страной, а она сама с императором уходят с поста и будут жить частной жизнью. Юань Шикаю поручалось сформировать временное республиканское правительство. 12 февраля было объявлено об отречении Пу И. Этот документ трудно считать легитимным: функция регента - временное правление от имени малолетнего монарха, а не упразднение монархии. Китайская Республика и КНР не декларировали свою преемственность с империей Цин.

* * *

В первые месяцы Китайской Республики среди ханьского истеблишмента шли дебаты о "пяти национальностях". Разногласия касались концепций Великого Китая (Да Чжун-го чжу-и ) и Коренного Китая (Бэнь-бу Чжун-го ). Сторонники первого принципа признавали ханьцев единственным народом, способным к государственному строительству. Сторонники второго были за независимость "пограничных" народов с тем, чтобы благодаря им обезопасить внешние границы республики. Верх взяла та точка зрения, что монголов, тибетцев и тюрков надо включить в республику, чтобы они составляли защиту Внутреннего Китая, но не создали свои страны, которые смогли бы использовать зарубежные силы [Esherick, p. 244].

Соответственно, ханьскими националистами была принята концепция "китайской нации" (кит.: чжунхуа миньцзу ), состоящей из "пяти национальностей": ханьцев, маньчжуров, монголов, тибетцев и мусульман). Термин "китаец" (чжунго-жэнь) впервые в истории стали использовать для обозначения не только ханьцев, но

вообще для всех граждан этой новой республики. Этот концепт стал костяком для рассуждений о некой всегда существовавшей общности народов, представители которых ныне являются гражданами Китая. При этом, поскольку данный термин, прежде всего, связан с "собственно Китаем" и ханьцами (см. выше), то ненавязчиво подчеркивается примат последних в этой общности, что вполне соответствует официальной идеологии современного китайского государства. Постоянное обозначение "нацменьшинств" как "китайцев" вносит вклад в их ассимиляцию, хотя это и не декларируется.

Конечно, из того факта, что сейчас тибетцы, монголы и тюрки являются китайскими гражданами, вовсе не следует, что они всегда были частью общности чжунго-жэнъ и потому им самой судьбой предначертано влиться в "семью национальностей" КНР. Более того, само это понятие изначально было связано именно с ханьцами и их культурой, и включение в него любых других народов только по факту наличия китайского паспорта не говорит о том, что они стали китайцами. На протяжении многих веков китайский народ включал в себя разные народности, но всегда такое включение предполагало добровольное принятие ими базовых концептов китайской культуры, желание стать китайцем. Современные "национальные меньшинства Китая" такого желания не выказывали и не выказывают. Наоборот, они делают все, чтобы сохранить собственные этнокультурные концепты. Потому никакой единой общности чжунго-жэнъ или чжун-хуа миньцзу, включающей всех граждан Китая, не существует. Эти термины могут быть отнесены лишь к ханьской нации в процессе ассимиляции "нацменьшинств".

Таким образом, после падения монархии понятие Китай трактовалось уже с внешней (европейской) точки зрения: как национальное государство с международно признанными границами и договорными отношениями - в противоречии с традиционным пониманием (см. выше). Тем не менее в границы этого государства включались все земли, входившие в погибшую империю. Это противоречило и новой, и старой концепциям Китая.

Подходящий пример для аналогии - Османская империя. Так же как Цинская (маньчжурская) империя захватила Минскую (китайскую), Османская (турецкая) поглотила Византийскую (греческую). И маньчжуры, и турки-османы сделали своими столицами столицы захваченных государств (соответственно, Пекин и Константинополь). Маньчжуры распространили свою власть на Монголию, Джунгарию и Восточный Туркестан, влияние - на Тибет и другие территории. Турки присоединили балканские страны, Египет, Ирак и т.д., распространили влияние на Алжир, Аравию, Молдавию и другие страны. И там, и там были вассальные и зависимые государства. Обе империи развалились, в обеих произошли революции. Вследствие национально-освободительного движения от них отделились национальные государства, чьи империи когда-то были захвачены: Греция и Китай. Греция вернула себе часть исконно греческих земель и не претендует на остальное "наследие" Османской империи - например, на Йемен или Молдавию; не считает, что арабы и молдаване испокон веков связаны с греками в "одну семью", а ныне составляют одну "римскую нацию". Но Китай в подобной ситуации объявляет своими неотъемлемыми частями Монголию, Тибет и Восточный Туркестан, а их жителей - китайцами, издревле связанными в "единую семью" с ханьцами.

* * *

Монголы, тибетцы и тюрки не участвовали в выработке доктрины китайской нации и в Синьхайской революции. Их восстания были направлены не на создание Китайской Республики, а на создание своих независимых государств. Монголы, тибетцы и тюрки не считали свои земли Китаем, а себя - китайцами или гражданами Китая ни в старом, ни в новом понимании Чжун-го.

В этом смысле показательны аргументы, приводившиеся тогда монархами Монголии и Тибета - соответственно, Богдо-гэгэном VIII и Далай-ламой XIII. Богдо-гэгэн

в марте 1912 г. объяснял в послании Юань Шикаю, что Монголия "никогда не была подчинена Китаю, а признавала лишь власть Цинской династии, которая ныне пала, и, значит, связь монголов с Китаем прервалась" (цит. по: [Белов, 1999, с. 60]). В 1913 г. он писал президенту: в результате отречения маньчжурской династии образовалось два отдельных государства - Монголия и Китай, и "у нас не может быть притязаний друг к другу. То, что Вы стали во главе китайского народа, а я - монгольского, и есть самое правильное разрешение вопроса, и это, кажется, не дает оснований для разжигания взаимной вражды" (цит. по: [Белов, 1999, с. 103]). В других телеграммах Юань Шикаю он приводил пример Америки, отделившейся от Британской империи; указывал на то, что монголы и китайцы ничего общего не имеют в вере, языке, обычаях и образе жизни; опровергал заявления президента, будто Цинская династия "уступила свои верховные права китайскому народу" [Белов, 1999, с. 102; Коростовец, 2004, с. 281 - 282]. В 1915 г. Богдо-гэгэн отказался принять инвеституру от китайского президента. Он указал в телеграмме, что в будущем вообще отказывается от подобных пожалований со стороны Китая [Tang, 1959, р. 356 - 357].

Далай-ламе XIII Юань Шикай послал телеграмму, в которой извинился за эксцессы китайской военщины и сообщил о "восстановлении" Далай-ламы в его сане [Шакабпа, 2003, с. 259]. Иерарх ответил, что не просил этого, поскольку сам намерен осуществлять власть в Тибете. В одной из телеграмм Юань Шикай писал Богдо-гэгэну и Далай-ламе, что Китай, Монголия и Тибет издавна составляли "одну семью" и что связь Монголии и Тибета с Китаем разрушилась вследствие притеснений цинскими правителями, а теперь пришло время "искоренения злоупотреблений" маньчжуров [Сведения о государствах, 1912, с. 3]. Оба иерарха проигнорировали это обращение.

Признание автономии Внешней Монголии и формирование на основе этого монархического, а затем республиканского Государства Монголия было бы невозможно без внешней поддержки Российской империи, действий барона Р. Ф. Унгерна, а затем прямого вмешательства СССР. Последующее противостояние СССР с США и нежелание великих держав обострять отношения с Китаем в итоге привели к включению в КНР Внутренней Монголии, Тибета и Восточного Туркестана.

* * *

Итак, если рассматривать историю вне синоцентристской модели, можно сделать вывод, что концепция одного Китая (единого или раздробленного), в течение многих веков управлявшегося разными династиями, но никогда не становившегося частью других государств - это исторический миф. Китаем (и аналогичными терминами) обозначали разные государства, хотя это понятие всегда сохраняло связь с областью происхождения и обитания ханьцев - хуася и их предков. Официальные названия, этнокультурные концепты и границы этих государств были разными. Само понятие "Китай" при разных обстоятельствах использовалось для разных целей: национального освобождения китайского народа от порабощения иноземцами; обоснования междоусобной борьбы и/ или централизации государства; обоснования прав чужого государства на захваченный Китай; на создание мировой империи и подчинение других государств.

Ляо, Цзинь, Юань и Цин надо рассматривать не как "династии Китая, созданные нацменьшинствами", а как многонациональные империи, созданные не-китайскими народами: киданями, чжурчжэнями, монголами и маньчжурами, к которым покоренный Китай (или его часть) был присоединен полностью или частично. В последней из этих империй - Цинской - правители использовали разные инструменты влияния на разные народы: для монголов они провозгласили свою преемственность с домом Чингисхана, для китайцев - концепцию Мандата Неба, для тибетцев - отношения "наставник-покровитель". Никакой из этих концепций нельзя отдавать приоритет, так как

каждый народ считал себя связанной одной из них. Последующее республиканское руководство Китая не унаследовало ни одну из них.

Китайская Республика и КНР не имеют преемственности от империи Цин, разрушенной Синьхайской революцией. Современная концепция Китая как единого национального государства связана с предыдущими концепциями Китая лишь ареалом обитания ханьцев. Для того чтобы обосновать свои "права" на Монголию, Тибет и Восточный Туркестан, никогда не являвшиеся Китаем, ханьские националисты разработали и в начале XX в. приняли новую концепцию - "единой китайской нации", которую позже унаследовала КНР. Концепция "единой китайской нации", чуть ли не со средневековья включавшей монголов, тибетцев и тюрок - это еще один исторический миф.

Мировые державы, признававшие появление новых государств на месте разваливавшихся европейских империй, не стали признавать развал империи Цин. Они согласились с тем, что указанные выше территории (за исключением современного государства Монголия) являются Китаем. В этом важнейшую роль играют политическая и экономическая целесообразность и некритическое восприятие исторических мифов о Срединном государстве.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Белов Е. А. Россия и Монголия (1911 - 1919 гг.). М., 1999.

Бира Ш. Монгольская тибетоязычная историческая литература (XVII-XIX). Улан-Батор, 1960.

Коростовсц И. Я. От Чингис хана до Советской республики. Улан-Батор, 2004.

Кузьмин С. Л., Дмитриев С. В. Китай о Тибете (рсц. на кн.: "Китай: Тибет. Факты и цифры 2009". Пекин: Изд-во лит-ры на иностр. языках. 2009, 222 с.) // Буддизм России (2010 - 2011). N 43 .

Липовцов С. Уложение Китайской палаты внешних сношений [изд. 2 от 1818 г.]. Т. 1 - 2. СПб., 1828.

Мартынов А. С. Статус Тибета в XVII-XVIII веках. М., 1978.

Сведения о государствах Дальнего Востока (Иркутск). 1912. N 3.

Сидихмснов В. Я. Маньчжурские правители Китая. М., 1985.

Синь Тан-шу  (Новая [версия] истории [династии] Тан) / Сост. Оуян Сю. - Эр-ши у ши  (Двадцать пять дииастийных историй). Пекин, 1986. Т. 1 - 12. Т. 6.

Стонтон Г. Путешествие во внутренность Китая и в Тартарию, учиненное в 1792, 1793, 1794 годах лордом Макартнеем. М., 1804.

Сунь Ятсен. Избранные произведения. М., 1964.

Сунь Ятсен. Избранные произведения. М., 1985.

Тимковский Е. Путешествие в Китай через Монголию, в 1820 и 1821 гг. СПб, 1824. Ч. 2.

Шакабпа В. Д. Тибет: политическая история. СПб., 2003.

Чжунго лиши диту цзи  (Атлас истории Китая) / Тань Цисян (ред.). Т. 1 - 8. Пекин, 1996.

Юань ши  (История [династии] Юань) / Сун Лянь, Ван Вэй и др. (сост.) Эр-ши у ши  (Двадцать пять династийных историй). Пекин, 1986. Т. 1 - 12. Т. 9.

Chen Zhimin. Nationalism, Internationalism and Chinese Foreign Policy // J. Contemporary China. V. 14, no 42, 2005.

Eshcrick J.W. How the Qing became China // Empire to Nation. Historical Perspectives on the Making of the Modern World. Lanham: MD, 2006.

Tang P.S.H. Russian and Soviet Policy in Manchuria and Outer Mongolia 1911 - 1931. Durham, 1959.

Постоянный адрес данной публикации: