С начала XX в. страны Магриба (Алжир, Марокко, Тунис), так или иначе попавшие в зависимость от Франции, переживают процесс исхода своего населения в Европу. Перенесенные на плодородные просторы Северной Африки принципы устройства другой цивилизации приносили прибыль лишь тем, кто считался здесь полновластным владельцем "освоенных" территорий. Местные жители в большинстве своем были обречены на нищету и голод, на трудности получения работы в городах, где на промышленных предприятиях, на стройках, в больницах и школах, в государственных учреждениях - повсюду, где нужны были рабочие руки, в основном трудились более грамотные и профессионально подготовленные, хотя и небогатые европейцы. В Магрибе, особенно в Алжире, они образовали значительный слой населения, представленный "многоцветьем" народов, заселявших Средиземноморье: французами, испанцами, греками, мальтийцами, евреями, итальянцами и др. Они обосновались здесь в колониальную эпоху в надежде разбогатеть, поправить свои дела, начать новую жизнь.

ТРУДНЫЙ ПУТЬ ЭМИГРАЦИИ

Получалось так, что одна миграционная волна, приведшая к длительному "закреплению" европейцев в Магрибе (французов, живших в Алжире в нескольких поколениях, называли даже "черноногими" ("pieds-noirs") - настолько они "приросли" к африканской земле), вызвала другую: колониализм привел к миграции самих североафриканцев в Европу, которая не прекращается и по сей день. Нуждавшаяся в дешевой рабочей силе и перед Первой, и после Второй мировых войн Франция даже благоприятствовала и активно способствовала эмиграции магрибинцев, "зазывая" их на работу - в рудники, шахты, на заводы и фабрики, обещая быстрые заработки, легкое трудоустройство, социальные гарантии...

Выполняя "цивилизаторскую миссию" в отношении "усмиренных" народов, Франция искренне полагала, что величие и дух ее культуры способны "просветить" арабов и берберов, чья цивилизация, хотя и процветала в далеком прошлом (также не без влияния и вклада "латинской"), но пришла в упадок¹. Так или иначе, особая "почва", впитавшая наследие разных культурных и исторических "слоев", сама принадлежность Магриба и к Западу арабского мира, и к Северу Африки, и к средиземноморской цивилизации, "открытость" его земли многим народам и языкам немало способствовали рождению импульса нового движения арабов и берберов в Европу, хотя и напрямую связанного, в основном, с экономическими предпосылками. Говоря о новом, я имею в виду период после Андалусской эпохи, когда почти весь юг Иберийского полуострова был "в составе" испано-"мавританской" цивилизации с VII по XV вв. (да и юг Франции, и Италия также испытали немалое влияние арабов).

Так или иначе, но именно в недрах колониального господства (в том числе и доминирования культуры колонизаторов, пытавшейся "подчинить" культуру магрибинских автохтонов) сложился тот особый менталитет магрибинцев, который позволил им не убояться встречи с новым миром. Заодно разрыв происходил и с традиционным укладом жизни, с семьей, с родными местами. Эмигранты отправлялись за море в поисках не только куска хлеба, работы, дающей возможность прокормить и себя, и брошенные семьи (а значит - и надежду на воссоединение с ними). Главное - они уезжали в поисках другого мироустройства, избавлявшего от колониального рабства и определявшегося лозунгом "Свобода, Равенство и Братство", о котором слышали магрибинцы во французских школах (где читали в учебниках и о том, что и их - североафриканцев - предки "были галлами"...).

Можно полагать, что даже схематично представленная, но такого рода "подготовленность" магрибинцев к движению в новый мир, некая "переплавленность" их в огромном котле смешения народов, рас и культур, произошедшая в Магрибе, конечно же, ускоренная экономическими обстоятельствами, была способна бросить первую мощную волну эмигрантов уже в 10-е гг. XX в. на другой берег Средиземного моря. Об этой "волне" написана документальная книга алжирца Малека Уари². Писатель, рассказавший о трудном пути в эмиграцию своих соотечественников - кабилов, жителей, составлявших самый большой процент уезжавших из Алжира беднейших сельчан, собрал и перевел на французский язык их песни и стихи, сложенные на чужбине ("Colier d'epreuves" - "Ожерелье испытаний"). Автор поместил их в своей

книге, оттенив "сухие" цифры и факты глубиной лирических переживаний одиночества, тоски по оставленной родине, испытываемых эмигрантами. Несчастья, обрушившиеся на тех, кто искал во Франции "рай", открыли магрибинцам другой - не экономический, но психологический и даже социокультурный аспект эмиграции: попавшие в метрополию так и оставались там людьми "второго сорта", считаться с которыми французам приходилось только потому, что в стране не хватало рабочих рук.

Североафриканцы были еще и "люди другой веры", т. е. абсолютно чужими в то время, когда ислам во Франции еще не был, как сегодня, практически второй религией государства. Вот почему с тех далеких уже времен основная тема литературы об эмигрантах-магрибинцах или литературы самих эмигрантов-североа-фриканцев - это тема тоски по родине, ностальгический мотив, настойчиво звучащий в их душе, внутренний зов родных корней, постоянно множащийся в их книгах в разных формах "мираж Отчизны"³...

Мулуд Фераун, написавший роман "Земля и кровь" (La terre et le sang. P., 1953), художественно типизировав образ эмигранта-алжирца, подробно воссоздав этапы его мытарств, испытаний, выпавших и на его долю в стране, куда перебрался еще в юные годы, в целом показал именно такой "императив" эмигрантской жизни: рано или поздно вернуться на родину, а в случае с героем романа, даже осознавая или смутно предчувствуя, что именно там ждет смерть...

Мощность эмигрантской волны усилилась к началу и в разгар Алжирской антиколониальной войны (1954 - 1962 гг.). Разруха в стране просто гнала людей за море. Уезжали в основном мужчины; женщинам и детям приходилось выживать в условиях постоянных полицейских и военных облав, выискивавших (особенно в горных селениях) скрывавшихся партизан-повстанцев. Военное время описано в обширной алжирской литературе подробно и последовательно - вплоть до независимости, которой алжирцы добились в 1962 г. К эмигрантам из Алжира в этот период относились во Франции уже не просто как к "колонизованным", но как к врагам, от которых ничего хорошего не дождешься, кроме скрытой ненависти, пусть даже притуплённой желанием выжить... Облавы царили повсюду и во Франции: везде могли скрываться сочувствующие Фронту национального освобождения (ФНО), партизанской борьбе, бушевавшей в "заморских департаментах"... И об этом - один из первых пронзительных "криков" - роман марокканского писателя Дриса Шрайби "Козлы" (Les Boucs, 1955 г.)⁴. Презрительная кличка (козлы), которую дали французы его собратьям-алжирцам, страдавшим от унижения, бесчестья, подавленности недоверием, злым взглядом чужого мира, словно обретает плоть в романе Д. Шрайби. В основе повествования загнанные как звери в свои "берлоги" (темные подвалы, лачуги, оставленные на пустырях остатки чьих-то машин и т. п.), вечно ищущие хоть какую-то пищу, хоть какое-то пристанище, хоть какую-нибудь, пусть даже непосильную работу люди, которые не знают, что такое "удобства жизни", и забыли обо всех своих человеческих мечтах, уподобившись просто "рабочей скотине"... Но единственное свое "богатство" - память о весне, наступление которой означало там, за морем, на родине - рассвет новой жизни, зов земли, сил природы, - они не утратили даже во мраке и холоде окружавшей их повсюду "пустыни чужбины", ледяное дыхание которой было способно превратить человека в зверя. И этим своим "богатством" они делились друг с другом в день весеннего пришествия, о котором извещало пение птицы: они пытались раздобыть что-нибудь, напоминающее вкус домашней еды, накормить друг друга досыта, устроить свой, почти языческий, праздник, что-то даже спеть, сплясать, чтобы не забыть, что они - люди, что их солидарность, пусть ожесточенная, пусть даже беспощадная в отношении к тем, кто считал их "скотиной", - это их последний оплот, ненадежное, хрупкое, но все-таки - убежище, которое отделяло, спасало их от чужбины...

Писатель оставит своих героев-эмигрантов там умирать, но одному, попавшему в их школу "нежизни", он доверит их голос: им и будет написана книга, поведавшая о том, что такое истинная реальность "вырванных с корнем" из родной земли ураганом войны и истории...

ШКОЛА "НЕЖИЗНИ" ДЛЯ НЕСКОЛЬКИХ ПОКОЛЕНИЙ

За полвека, прошедшие после издания романа Д. Шрайби, было написано несколько сотен только художественных книг об эмиграции магрибинцев⁵. (Можно отметить, что вплоть до сегодняшнего дня эта тема актуальна как для писателей североафриканского происхождения, так и собственно французов, среди которых имена весьма известные: Ж. Ф. Леклезио или Мишель Турнье)⁶. Но, на мой взгляд, именно Шрайби и начал исследование проблемы и определил основной настрой именно эмигрантской литературно-художественной традиции, в которой конфликт, столкновение и противостояние "своего" и "чужого", двух миров, двух цивилизаций, некая обреченность именно эмигрантов на вечное ощущение своей чуждости, на вечное ожидание встречи с утраченной "землей отцов", родиной остается надолго в литературе магрибинцев (или о них) не просто художественным лейтмотивом, но неким основополагающим началом как отражением самого менталитета эмиграции этнических магрибинцев.

И неважно, сколько лет длится эмиграция; и даже неважно (как в случае с писателями М. Дибом, А. Мемми, Н. Абой и др.), что магрибинцы, практически, как и иные эмигранты, оседают на всю оставшуюся жизнь в Европе (Диб и Аба и скончались во Франции): главное - они по духу своему, по интонации, пронизывающей их произведения, написанные о Западе, или покинутой Отчизне, остаются именно "эмигрантами". Их главные мо-

тивы - "неврощенность" в чужую почву, восприятие окружающего мира как некоего "временного убежища" (как у М. Хаддада), или просто его неприятие (как у Н. Бурауи), ощущение своего изгойства, изгнанничества, утраченности или необретенности "светлой гавани"...

Тема Д. Шрайби, обозначившаяся в его "Les boucs", впоследствии была продолжена в социопсихологических работах его соотечественника, лауреата Гонкуровской премии марокканца Тахара Бен Джеллуна: "Самое глубокое одиночество", "Французское гостеприимство", "Одиночное заключение" и "Расизм, объясненный моей дочери"⁷. (Подробный анализ этих произведений содержится в нашей книге "Восток на Западе. Иммигрантские истории-II". М, ИВ РАН, 2003.)

Отметим ярко написанный роман алжирца Рашида Буджедры "Идеальная топография для характерной агрессии" (1974 г.)⁸. Автор использует почти "галлюцинативную" технику "потока сознания", видений и воспоминаний попавшего в подземный мир парижского метро крестьянина-эмигранта, оглушенного грохотом, ослепленного огнями проносящихся поездов, подавленного обилием абсолютно чуждых образов окружавшей его рекламы, униженного чувством абсолютной беспомощности среди холодно-индифферентных и "необъяснимо" спешащих куда-то людей, так и не указавших запутавшемуся бедняге, показывавшему всем клочок бумаги с адресом, куда он должен ехать, ощутившему себя, как зверь, в капкане, в ловушке, всем надоевшему "арабу" и убитому, наконец, попавшимися на его жутком пути молодчиками-расистами, вооруженными велосипедной цепью... (Я не случайно прибегла к почти нескончаемой фразе, дабы чуть-чуть ввести читателя в стилистику написанного на "едином дыхании" текста об уехавшем от нищеты в родной деревне искать кусок хлеба за море и обретшем почти сразу же здесь, на новой земле, смерть...)

Между Р. Буджедрой и Д. Шрайби пролегало еще в 1960-е гг. пространство бесподобной лирической прозы Малека Хаддада - одного из "классиков" алжирского романа (да и поэзии тоже), который провел несколько лет в политической эмиграции - в сущности, "ссылке" во Францию, образ которой, бесконечно дорогой, но и бесконечно мучительный - ибо любимая страна не всегда понимала его (да и разлука с родиной была для Хаддада невыносимой), - был запечатлен в метафоре названия одной из его книг: "Набережная Цветов не отвечает...". Прекрасная, знакомая, но оказавшаяся чужой, страна молчала, не понимая рвавшегося на части сердца человека от осознания им своей вынужденной отделенности и от родной земли, где его соотечественники сражались за независимость-Герой Хаддада, обреченный на одиночество и даже добровольно избирающий смерть как следствие окруженности "ледяной пустыней" равнодушия, для Буджедры был только рефлексирующим о "гуманизме" интеллигентом, личностью, беспомощность которой бросала человека только в бездну психологических переживаний и страданий. Его же эмигрант - крестьянин, оглушенный, затравленный и растерзанный чужим миром, залитый кровью человек, жертва не интеллигентских сомнений, даже не поисков "ответа" со стороны "проходивших мимо" людей как проявления их человечности, но жертва извечного, несокрушимого и постоянно дающего о себе знать неприятия другого в мире, где некорректно, непристойно, "неинтеллигентно" забывать и о Свободе, и о Равенстве, и о Братстве, говорить с небрежением о "расах", о "цвете кожи", о "меньшинствах" - национальных, этнических, культурных и пр. ...

"Радикализм" Буджедры 70-х был "подхвачен" в начале 80-х тунисцем С. Бхири, назвавшим свою книгу "Надежда была на завтра"⁹, но герой которой - эмигрант-рабочий, став жертвой несправедливости и дискриминации, не погибает, но мстит сегодня, сейчас, французу-прорабу, уже стреляя в него. Своеобразная "травестия" "Чужого" А. Камю (где француз убивает араба в приступе слепой ярости), роман Бхири был красноречивым "ответом" на способ "французского гостеприимства" в отношении эмигрантов, новая волна которых в 70-е и 80-е гг. была почти полностью "окрашена" в африканский (в основном североафриканский) цвет. Французы, как ни пытались, не смогли наладить политику "интеграции", стать образцовым "принимающим" эмигрантов обществом, избавиться от взрывов ксенофобии и обывательского расизма. И, как следствие, - марши протеста эмигрантов (и уже осевших там, во Франции, иммигрантов), забастовки, эксцессы - как с одной, так и с другой стороны. И снова литература фиксирует противостояние, конфликт, несогласие, несовместимость разных миров, не желающих, не стремящихся выйти навстречу друг другу, "открыв объятья".

Примеры можно множить до бесконечности, ссылаясь и на "Авеля" Диба, и на его "Террасы Орсоля", и на "Мрамор снегов"¹⁰, где Чужбина обретает почти метафизическое измерение, превращаясь в пространство медленной смерти, избывания человека, чья душа осталась за морем, пространство, постепенно "сковывающее" человека то своим холодом, то испепеляющим зноем подступающей все больше Пустыни¹¹. Подобные мотивы звучат и в "Фараоне" А. Мемми¹², который так и остался вечным "exile" в "пустыне Парижа", укрываясь от "чужой" жизни в "пирамиде-гробнице" своих интеллектуальных штудий и в бесконечных воспоминаниях о родном "бело-голубом" Тунисе...

Понятие дома остается константным в литературе эмиграции (вне зависимости от ее характера - "экономического" или "политического"), какой она приобрела преимущественно в годы Алжирской войны и постколониального развития Магриба, когда его покидала интеллигенция, в основном "двуязычная", бикультурная, не согласная с новыми политическими режимами или с активно проводившейся политикой тотальной арабизации.

Поэтому в эмигрантской литературе нередки и "пристальный взгляд" на свершающиеся в Магрибе события ("алжирские" романы М. Диба: "Пляска короля", 1968; "Бог в стране Варварии", 1970; "Хозяин охоты", 1973¹³; романы Т. Бенджеллуна о Марокко - "Песчаное дитя", "Священная ночь", "Это ослепляющее отсутствие света"¹⁴ и др.) - взгляд, отмеченный и острым социальным критицизмом, и глубиной психологического анализа, и искренней заинтересованностью в судьбе своей страны и своего народа. (Эта тенденция характерна и для алжирской эмигрантской литературы конца XIX - начала XXI вв. и особенно выразительна в творчестве Малики Моккедем.)

Однако тема "exil" как синоним "изгнанничества", как аналог одиночества человека в контексте чуждости окружающего, остается главной в литературе эмигрантов и об эмиграции. Насколько эта тема и остра и, увы, привычна, можно судить и по книгам молодых, новых франкоязычных магрибинцев¹⁵. Эмиграция как состояние души, потрясенной столкновением с Чужбиной, как вынужденная необходимость, неотделимая от мечты на возвращение, связанное с постоянным миражом Отчизны, как сосредоточенность на теме конфликта, "сотрясения" жизни (недаром один из романов Нины Бурауи (N. Bouraoui. Le jour du seisme. P., 1999) метафорически "сопрягает" начавшееся землетрясение с вынужденным отъездом семьи из Алжира¹⁶) - долго длящаяся тема во франкоязычной магрибинской литературе.

Но на новой земле, где волна эмигрантов может и "осесть", где поток всё прибывающих в Европу людей (будь то излюбленная магрибинцами Франция, а в последнее время - Испания, Италия, Дания, Бельгия и Голландия) как бы "застывает" вначале в нерешительности, а порой и превращается в осевший слой иммигрантов, как-то устроивших свою жизнь, упрочивших ее и даже улучшивших, - вырастает новое поколение, за ним - следующее и т. д. И они - дети уже этой, новой для родителей земли, но ставшей их родиной, по-другому ощущают свои этнические корни, по-иному слышат их зов, по-своему реагируют на окружающее пространство жизни.

В литературе, которая у магрибинцев остается по-прежнему не столько "чистым" творчеством, формальным изыском или интеллектуальным экзерсисом, но пульсом их жизни, ее свидетельством, возникает сфера новых проблем. Формируются концепты, уже не столько связанные с физическим пространством, их окружающим, сколько с особым психологическим дискомфортом, вызванным осознанием окончательного своего существования (без вектора "назад", на возвращение) на стыке двух миров, двух цивилизаций, в положении между Востоком и Западом - и свои, и чужие.

Появление таких героев в литературе магрибинцев, которые, "не стесняясь", говорят об "identitШ bris&Oslashe" ("разбитой идентичности"), identitШ fractur&Oslashe ("сломанной идентичности") и даже "identitШ chassШ " ("изгнанной идентичности") (я пользуюсь терминологией Н. Бурауи из ее романа "Garcon manque" - "Чертёнок в юбке". - P., 2000), героев, пытающихся понять и проанализировать причины, по которым мир, где они родились и живут, отказывает им в возможности уподобления ему или не смиряется с проявлениями похожести иммигрантов. Этот мир даже заставляет выходцев из иммигрантских слоев самим отказываться от своей и магрибинской, и французской "принадлежности" (ecarts d'identite, разница идентичностей, если пользоваться терминологией Азуза Бегага), свидетельствует о рождении новой ветви на древе "эмигрантской" литературы, основой которой является проблема культурной самоидентификации и интеграции в рамках принимающего общества.

МЕЖДУ ЧУЖБИНОЙ И ОТЧИЗНОЙ

Перенося акцент с "внешнего" пространства конфликта ("Чужбина // Отчизна") на "внутреннее" ("своё" // "чужое", где обе части понятий могут меняться: "своё" становится "чужим" и обратно), литература иммигрантов, естественно, по-своему переживает почти равную принадлежность и к Востоку, и к Западу. "Почти", потому что первый - тесно связан с миром традиций, отличных от тех, которые бытуют в окружающей жизни, а второй - не предусмотрел в основании республиканских (в случае с Францией) устоев совместимости принципов организации своего общества с теми, на которых зиждилась жизнь семьи, выходцами из которой были иммигранты. А она, эта "восточная" семья, несмотря ни на что, остается в целом опорой существования даже тех, кто родился или вырос в условиях Запада.

К чему это приводит? Во-первых, к известной связанности детей эмигрантов с традицией, привнесенной на Запад магрибинцами. А во-вторых, к известной дистанцированности от нее, ибо дети эмигрантов растут в рамках "принимающего" общества - в его школах, лицеях, университетах, а потом и работают в его учреждениях, и живут в его "контексте". Но "текст" семьи, исподволь формируя менталитет иммигрантов, и готовит тот "отрыв" или "разрыв" поколений, который и приводит к "блужданиям души", только уже не между Чужбиной и Отчизной, но в пространстве поисков своей тождественности либо одной, либо другой культуре, степени своей слитности либо с одним, либо с другим миром, что само по себе означает кризис самоидентификации, который в случае с эмигрантами в такой мере не наблюдается (М. Хаддад, "поддавшись" такого рода "поискам", просто отказался в свое время писать по-французски, посчитав, что выбор Родины, возврат к ее "исконной" культуре - прежде всего...¹⁷).

Франко-арабы - так предпочитают называть себя "бёры" (представители второго поколения иммигрантов, названные или, точнее, прозванные так французами на верлане, жаргонном языке "наоборот", дабы "отделить" эмигрантов-североафриканцев от рожденных здесь этнических ара-

бов и берберов) - оказались не только в значительно большей зависимости от Франции, но и более связанными с ней как с землей своего рождения и воспитания - общественного и во многом духовного. Их этнические "корни", если и "болят", то это боли "фантомные": их "корни" отрезаны уже первым поколением эмигрантов. Однако в семье как "внутреннем" пространстве жизни они как бы постоянно встречаются с этим "призраком во плоти" исторической Родины: родители, пытаясь удержать все дальше и дальше уплывающий мираж Отчизны, так или иначе стараются передать детям традиционные ценности своего мира.

Можно обобщенно сказать, что, несмотря на диктат семьи, вектор жизни иммигрантов устремлен не столько к прошлому, сколько к будущему, в котором, очевидно, преобладает не Восток, но Запад как место и рождения, и существования. Книги писателей-мужчин из поколения иммигрантов свое право на это будущее чаще отстаивают в самоутверждении безусловной принадлежности тому социуму, в котором они живут (творчество Азуза Бегага), либо борются с социальной (или политической) несправедливостью его миропорядка, протестуя против неприемлемых ими норм "интеграции" иммигрантов (книги А. Жалуаза, Мунси, Мехди Шарефа, Насера Кеттана и др.). В то же время произведения женщин-"бёрок" содержат в основном мотивы трудностей существования между "Востоком" и "Западом", когда выбор дальнейшего жизненного пути во Франции сопряжен с необходимостью следования мусульманской традиции (творчество З. Буккорт, С. Нини, Т. Имаш, А. Бенайши, Ф. Кессас и др.). Приходится констатировать, однако, что традиционные правила жизни, сохраняемые и оберегаемые в родительских (эмигрантских) семьях, зачастую навязываемые современной молодежи, способствуют не столько устойчивости "восточного", "патриархального" образа жизни, сколько ее (семьи) противостоянию культурному контексту принимающего общества. Но ведь - и это тоже надо признать - иммигрантский слой только растет, и уже одна десятая часть населения Франции - мусульмане, а потому обращение иммигрантов к традиционной системе ценностей способствует воспроизводству культурных различий и служит подчас барьером успешной социализации и интеграции иммигрантов¹⁸.

ПОНЯТИЕ "КОНЦЕПТА ЧЕСТИ" В СЕМЬЯХ РАЗНЫХ ПОКОЛЕНИЙ

Но именно этот достаточно устойчивый, сохраняющийся в менталитете магрибинца комплекс традиционных воззрений, связанных с "концептом чести" (а с ним - и с институтом брака, семьи, с отношением к женщине), влияет на возникновение внутренних конфликтов в среде магрибинской иммиграции, придавая ее жизни некую конфликтность, поскольку сталкивается с необходимостью либо "самотрансформации", либо с женским протестом, вызванным невозможностью прочного компромисса традиции и современности. Но это не означает, что полученное молодежью из иммигрантской среды в светских школах образование, усвоение чужого языка (арабский, берберский и африканские языки сохраняются в основном только в семьях, и молодежь знает их слабо), обретение профессий, связанных с экономическими, культурными и социальными потребностями Запада, принятие западных норм и условий труда и досуга и т. д., и т. п. стерли окончательно следы традиционной культуры, привитой в семьях, отмеченной религиозным сознанием (даже если, в отличие от старшего поколения, молодые не всегда ходят в мечеть и не всегда с точностью соблюдают важные мусульманские ритуалы или вообще не придерживаются их).

Собственно, черты или нити связи молодых, хотя и не считающих себя в полном смысле слова иммигрантами¹⁹, и старшего поколения магрибинцев и определяют ту разность (difference), тот некий "остаток" культурно-генетического кода, который осложняет процесс интеграции "по-республикански", что особенно сказывается в частых неудачах "смешанных браков"²⁰, нередко приводящим к драматической развязке или даже трагедии...²¹

Но удачный "смешанный союз" (хотя и удачный только в одном случае из трех) - это все-таки, действительно, "венец" интеграции, путь, ведущий навстречу друг с другом разные цивилизации, изначальное преодоление культурной дистанции, этноконфессиональной замкнутости, переход через порог, отчуждающий людей по признаку "не свой". В конечном счете, "смешанный союз" - это пример цивилизационной терпимости, примирения двух разных начал, со-существование и со-гласие двух миров, что, видимо, в идеале и должна породить интеграционная модель, задуманная как цель иммиграционной политики в стране, ставшей родиной для многих этнических "не-французов".

Некоторые девушки-"бёрки" понимают сложность ситуации и зачастую отходят от мысли о "тотальной" интеграции. Отказываясь от идеи "отречения" от своих близких, они пытаются найти альтернативные пути, приспосабливаясь к той ситуации, в которой они на данный момент находятся. И нередко именно семья как социальный институт оказывается более значим, чем индивидуальная свобода. Поэтому та "интеграция", основа которой - полный отказ от своих этнических "атрибутов", в целом не особенно характерна для воззрений магрибинок, отраженных в творчестве женщин-писательниц.

Как показывают сами магрибинки, проблемы освобождения от "власти традиции" в основном возникают именно на психологическом уровне: этническому арабу или берберу не так уж и просто полностью освободиться от той культуры, которая впиталась вместе с "молоком матери", с усвоенными в детстве обычаями и ритуалами. (Особенно показательны в этом плане повесть Ф. Бельгуль "Жоржетт!" и роман

Т. Бенджеллуна "Виноград каторги"²².)

Вообще механизм полного отрицания собственной культуры ради "конкурентной" ставит под сомнение эффективность такой "эмансипации". И девушки-магрибинки, часто попадая в ловушку (когда, с одной стороны, идет насаждение западных ценностей, а с другой - родная семья все еще остается опорой и единственно надежной социальной структурой), переживают, несмотря на адаптационную гибкость, кризисное самоощущение, и принимают амбивалентное решение "быть и не полностью магрибинкой, и не полностью француженкой" (об этом ярко написала в своей книге избравшая себе авторский псевдоним "Ни-Ни" полуалжирка, полуфранцуженка Сорейа²³).

И, тем не менее, все-таки постепенно уходит в прошлое "завет предков" о тех строгих нормах традиционного поведения, которые всецело связаны с подчинением только воле мужчин. Для девушек, родившихся в европейском государстве, такой "завет" уже практически невозможен, хотя бы в силу того, что помимо своей "патриархальной" семьи они живут и в том обществе, где обязательно образование, где нормы поведения связаны с другим социальным и этическим сознанием.

В семьях же, где власть отца - абсолютна и похожа на насильственную, где культивируется незыблемость закона религиозной традиции, матери и дети решают иногда жить самостоятельно и добровольно и безраздельно принимают законы европейского общества. Конечно, такие примеры скорее исключения, чем правила, но именно такой "развод" с традицией способствует более быстрой и эффективной интеграции магрибинских детей во французское общество²⁴.

Для девушек в таком случае именно пример поведения матери, пренебрегающей суровыми законами мусульманского общества, фактически способной противостоять мужскому доминированию в семье, становится ориентиром для собственной позиции выбора "свободного" существования. И не случайно конечно, что оптимистические прогнозы на возможность гармонического сосуществования двух миров, двух цивилизаций - восточной и западной - связаны в магрибинской литературе с романтическим образом либо избравшей путь "современной цивилизации" Матери²⁵, либо девочки-метиски, опоэтизированной алжирским классиком М. Дибом (роман "Инфанта мавра"²⁶); что именно женщина-писательница, магрибинка Джюра уверенно, вдохновенно и гордо будет отстаивать свою принадлежность обоим мирам ("Я - и отсюда, я - и оттуда!"), доказывая даже на своем трагическом жизненном примере возможность и реальность именно такого мироощущения. И не случайно, что именно дочери (а не сыну) посвящено эссе "о расизме", написанное марокканцем Т. Бенджеллуном: ведь именно женщина должна стать Матерью Нового мира, который родится только тогда, когда "разные" люди, устав от взаимной вражды и ненависти, обратят совместные усилия на созидание общего для всех "Большого Дома" (как сказал бы М. Диб, долгие годы проживший в эмиграции), где наконец-то воцарятся взаимопонимание, взаимоподдержка и то равенство, о котором мечтали магрибинцы, отправляясь когда-то за море, во Францию...²⁷

¹ О различных теориях французов колониального периода, живших в Магрибе, пытавшихся и "обособиться" от метрополии, и "соединить" с ее культурой магрибинскую, см.: История литератур стран Магриба. В 3-х тт. М., 1993.

² Ouary M. Par les chemins de l'émmigration. Alger, 1955.

³ Подробно см.: Прожогина С. В. Для берегов Отчизны дальной... М., 1992; Любовь Земная. Концепт Родины в творчестве франкоязычных магрибинцев. М., 2004.

⁴ Шрайби Д. Козлы. М., 1989.

⁵ См.: Малая библиография франкоязычной литературы о магрибинской эмиграции ["Petite bibliographie de la littérature d'expression française sur l'émmigration Maghrebine" (sous la dir. de Charles Bonn). P., 1994], где отмечено почти 300 художественных произведений, посвященных этой теме и вышедших до 1994 г., и более ста литературно-критических и публицистических работ.

⁶ Tournier M. La goutte d'or. P., 1986; LeclØsio J. Le Desert. P., 1997.

⁷ Ben Jelloun. La plus haute des solitudes. P., 1974; La reclusion solitaire. P., 1976; Hospitalité franchise. P., 1984 ; Le Racisme, expliqué à ma fille. P., 1999.

⁸ Boudjedra R. La topographie ideale pour l'agression caractàrisàe. P., 1974. Рус. пер.: Идеальное место для убийства. М., 1980.

⁹ Bhiri S. L'espoir àtait pour demain. P., 1982.

¹⁰ Dib M. Habel. P., 1947; Les terrasses d'Orsol. P., 1985; Neiges de marbre. P., 1990.

¹¹ Dib M. Le desert sans detour. P., 1992.

¹² MemmiA. Le Pharaon. P., 1988.

¹³ Dib M. La danse du roi. P., 1968; Dieu en barbarie. P., 1970; Le Maotre de chasse. P., 1973, пер. на рус. яз. М., 1990.

¹⁴ Ben Jelloun T. L'enfant de sable. P., 1985; La nuit sacràe. P., 1987; Cette aveuglante absence de lumière. P., 2001.

¹⁵ См., напр., роман тунисской писательницы Эмны Бельхадж Яхья "Пограничные хроники" (Chroniques frontalières. P., 1991), где тема расистского нападения в метро на араба как бы эхом перекликается с романом Р. Буджедры.

¹⁶ О нем см.: "Любовь земная...". М., 2004.

¹⁷ См.: Haddad M. Les zeros tournent en rond. P., 1961; в сегодняшней эмигрантской литературе чаще встречается сожаление "детей" о несвязанности или недостаточной связанности с "родиной отцов": см., например, Sebbar L. Jen e parle pas la langue de mon pere. P., 2003.

¹⁸ Подробно см.: Полиэтнические общества: проблемы культурных различий. М., Изд-во ИВ РАН, 2004.

¹⁹ Молодые люди из "этнических магрибинцев" не любят называть себя "вторым" поколением, ибо это слово - поколение - привязывает их только к иммигрантской среде, а на самом деле они уже в большинстве своем полагают себя вполне принадлежащими всему французскому социуму.

²⁰ Об отражении проблем смешанных союзов в творчестве писателей-магрибинцев см.: Крылова Н. П., Прожогина С. В. Смешанные браки. Опыт межцивилизационных отношений. М., 2002.

²¹ См. напр., романы: Zitouni A. La veuve et le "pendu". P., 1993; Imache T. Une fille sans histoire. P., 1989; Bel Haj Yahia E. Les chroniques frontalières. Т., 1991 и др. художественные свидетельства магрибинцев.

²² О них подробно см.: Прожогина С. В. Время - не жить и время - не умирать, в кн.: У времени в плену (Памяти С. С. Цельникера). М., 2000.

²³ Nini S. lis disent que je suis une beurette. P., 1995.

²⁴ Документальная биографическая повесть Минны Сиф (Sif M. Méchemment berbère. P., 1994) являет пример именно такого рода поведения женщины - матери большого семейства, обосновавшейся в Марселе самостоятельно и взявшей в свои руки заботу о будущем своих детей.

²⁵ Об этом - замечательный роман-утопия Дриса Шрайби ("Это цивилизация, мама!" (La civilisation, ma mère! P., 1972, пер. на рус. яз. М., 1980).

²⁶ См.: Между мистралем и сирокко. М., 1998, с. 267 - 288.

²⁷ Яркий пример последних лет именно такой надежды - книга С. Мумен. Мой отец - малыш бико - Moumen S. Mon pere est un petit bicot. P., 2005.

Постоянный адрес данной публикации: