В. ГИРЧЕНКО. Русские и иностранные путешественники XVII, XVIII и первой половины XIX веков о бурят-монголах. Улан-Удэ. Государственное бурят-монгольское издательство. 1939. 3 р. 50 к.

В предисловии к своей работе автор говорит о том, что одна из актуальнейших задач историков Бурят-Монголии - сделать известным сохранившийся в небольшом количество конкретный исторический материал по истории бурят-монгольского народа. Это замечание вполне отвечает требованиям партии и правительства о необходимости изучать прошлое на конкретной историческом материале, на хорошо изученных и критически проверенных фактах. Поэтому следует приветствовать попытку В. Гирченко дополнить имеющиеся сведения об экономической, социально-политической и культурной жизни Бурят-Монголии изложением интереснейших документов о путешествиях по Бурят-Монголии в XVII-XIX веках.

В. Гирченко приводит наиболее ранний документ, описывающий жизнь бурят: это дневник, Николая Спафария, который в 1675 году был направлен московским правительством в качестве посланника в Китай, а также "отписки", которые Спафарий отсылал царю во время своего путешествия. Выдержки из этого дневника дают сведения о местах расселения бурят-монголов в добайкальской и забайкальской Бурятии, о политических настроениях бурят, о колонизаторской политике русского царизма. Так например заслуживает внимания сообщение Спафария об образовании "займища", т. е. захвате у бурят ряда земельных участков при устье реки Иуды. По всему течению этой реки кочевали прежде буряты. Ко времени проезда Спафария бурят-монголы активно боролась против царских колонизаторов. Спафарий сообщает о выступлениях бурят и эвенков с оружием в руках против завоевателей. Он сам боялся пострадать от нападения повстанцев. В своем дневнике он указывал, что ехал от Телембинского острога до Нерчинского "с великим береженъем, чтобы мунгалы и брата не ударили". Благополучный приезд в Нерчинский острог Спафарий считая "милостью божьей и государевым счастьем". Из дневника Спафария видно, что основной отраслью хозяйства бурят-монголов было кочевое скотоводство.

В югозападном Забайкалье Спафарий обнаружил довольно интенсивный обмен. Помимо меновой торговли здесь были и денежные отношения. Это подтверждается тем, что посольство Спафарий приобретало за деньги "верблюдов по двадцати и по двадцати пяти рублей, а, лошадей по семи, девяти, десяти рублей и больше".

Спафарий встретил на своем пути жилища лам, и автор книги делает отсюда вывод о том, что "проповедники ламаизма "работали" в юго-западном Забайкалье уже в 70 годах XVII века. Следовательно, начало распространения ламаизма в Бурятии следует относить ко II половине XVII века, вопреки мнению некоторых исследователей о том, что ламаизм начал внедряться в Бурятии только в XVIII веке". Спафарию было известно местонахождение главы монгольских лам (монахов). На реке Тола "живет кутухта-лама... и он над всеми жрецами начальник... и в том месте построили капище своим идолам великое каменное, будто город". Таким образом, уточняется время начала распространения ламаизма в Бурят-Монголии, что для изучающего историю проникновения ламаизма в Бурят-Монголию очень важно.

Через 18 лет после путешествия Спафария, по Бурят-Монголии проехал Эверт-Избрант-Идес, отправленный московским правительством в Китай для ведения тортовых переговоров. Избрант указывает на то, что в жизни бурят в конце XVII века важнейшее значение имела облавная охота. В то время она "не превратилась еще в простое развлечение бурятской феодальной знати: она продолжала сохранить большое экономическое значение, являясь основным способом добывания мясных продуктов для питания массы бурятского населения. Этот факт свидетельствует о том, что поголовье скота у бурят тогда было еще немногочисленным. Значительные запасы мяса, добытые на облавной охоте, сохранялись впрок, путем сушения на солнце".

В приложении N 5 к рецензируемой книге дано подробное описание облавной охоты по материалам позднейшего путешественника Далласа (о его материалах см. ниже). Земледелием в тот период, по словам Избранта, занимались только русские. В существовавшем в Бурят-Монголии обмене Избрант подметил следующие особенности: "Буряты совсем не берут серебра в монетах, но берут золото и серебро в слитках, медные и оловянные котлы, шкурки соболя и выдры, красное сукно, персидскую материю, "фай" разных цветов".

Приведенные Избрантом данные о том, что служилые люди переселили бурят в гористые местности в окрестностях озера Байкал в целях якобы предотвращения ухода бурят к монголам, автор совершенно правильно трактует как обычным прием колониального угнетения туземцев: бурят оттесняли из мест, богатых пастбищами, в отдаленные, таежные места.

В 1716 году через Бурятию проезжал швед Лоренц Ланге, посланный Петром I в Китай с полномочиями политического агента. Из сообщении этого путешественника, приводимых В. Гирченко, заслуживают внимания данные о размерах калыма у бурят: "есть жены, за которых их мужьями заплачено 60 лошадей, за некоторых даже 100, с добавлением к этому значительного количества быков и баранов и 20-ти и более верблюдов". Ланге так же, как и Избрант, подтверждает, что у бурят производился обмен продуктов своего хозяйства на золото и серебро в слитках и на различные товары.

Более широко чем сообщения указанных выше путешественников автор изложил труды Гмелина, профессора Академии наук, путешествовавшего по Бурят-Монголии в 1735 году. На основании работ Гмелина автор сообщает о том, что с 30-х годов XVIII века (в книге ошибочно указано "XVII века") у западных бурят было восстановлено земледелие, существовавшее у них до русского завоевания (после завоевания оно исчезло вследствие обложения пашен большими налогами). В основном же хозяйство бурят продолжало оставаться скотоводческим. Из ремесел, которыми занималась часть западных бурят, Гмелин называет кузнечное дело и инкрустацию по железу и стали серебром и оловом.

"Хозяйство забайкальских бурят, по сообщению Гмелина, было чисто скотоводческим", причем селенгинские буряты, "не в пример балаганским бурятам, никаким ремеслом не занимаются". Автор разъясняет, что под ремеслами Гмелин подразумевал исключительно инкрустацию. Гмелин приводит интересные данные о взаимоотношениях между бурятами - христианами и язычниками¹ . "Благоприятным условием для крещения бурят является то, - писал Гмелин, - что они не подвергаются преследованиям со стороны своих, оставшихся в язычестве, соплеменниками, которые, наоборот, жалеют своего бывшего единоверца, так как он, принявши христианство, обязан соблюдать посты, не может есть каждый дань сколько хочет и должен кроме того ограничиваться наличием только одной жены".

Большой интерес представляют приведенные автором описания встреч с бурятскими тайшами, ламой и шаманкой, "которой буряты поклонялись, как богине".

"Недалеко от Чикойского зимовья, на степи, путешественников встретил тайша (Лопсан - старший сын известного Окинь тайши, перешедшего в конце XVII века "со многими улусными людьми" в подданство России и получившего за это обширные земли по р. Чикою. - Б. В. и К. А.) в сопровождении ламы-гелюна (одна из высших ступеней ламства. - Б. В. и К. А.) и двоих человек из своей семьи. Перед тайшей ехало трое бурят, вооруженных луками и стрелами, причем средний вез красное знамя, на котором была надпись, заключавшая в себе здравицу российскому императору.

Царское правительство, привлекая на свою сторону бурятскую знать (нойонов и ламаистское духовенство), раздавало ей, помимо земель и правовых привилегий, также знамена, медали, грамоты и т. д.

Большую ценность представляют сообщенные Гмелиным сведения о политических настроениях западных бурят в 30-х годах XVIII века.

¹ Еще Спафарий и Избрант в своих записках сообщали о внедрении христианства среди бурят-монголов, что явилось одним из основных методов колонизаторской политики царизма.

Вопросам культа Гмелин уделил в своих записках значительное место, но в рецензируемой книге этот материал почти не приведен. Лишь в приложении даны описания методов ламе кого лечения ("тибетская медицина"), камлания бурят-монгольской шаманки в Верхней Борзе (Забайкалье), тайлаганья у куйдинских бурят. Для исследователя истории ламаизма и шаманизма в Бурят-Монголии эти описания представляют немалый интерес.

Изложению сообщений о Бурят-Монголии Спафария, Избранта, Лапте и Гмелина посвящена I глава книги. Во II главе содержится обзор сведений, сообщенных путешественниками Палласом, Георги, Сиверсом и Лаксманом, причем у Палласа и Георги (1772) сведения о хозяйстве бурят-монголов отличаются большей обстоятельностью чем у других путешественников.

По сообщению Георги, в хозяйстве бурят наряду с преобладанием скотоводства и земледелия сохранялось так называема "собирательство". По этому поводу он пишет: "Буряты, живущие к западу от Байкала, не будучи богаты окотом, должны более, нежели живущие к востоку, пособлять нуждам своим звероловством, частью дикорастущими кореньями простой и сибирской овсянки, белой сараны..."

По сообщению Палласа и Георги, у бурят в конце XVIII века была развита домашняя промышленность: выделывались кожи, изготовлялись одежды, войлок, домашняя утварь, охотничий инвентарь. Как и Гмелин, все путешественники отметили, что у бурят было развито кузнечное дело и в особенности инкрустация.

Анализируя бурятское хозяйство конца XVIII века, автор делает правильный вывод о том, что развившийся процесс общественного разделения труда углублял имущественное неравенство между отдельными хозяйствами и это в свою очередь влекло за собой процесс социального расслоения.

В. Гирченко подчеркивает в своей работе, что путешественники по Бурят-Монголии преимущественно описывали быт бурятской знати, но "социально-экономическое положение широких масс не привлекало к сете должного внимания со стороны некоторых путешественников". В подстрочном примечании Гурченко указывает, что "этот имеющийся у путешественников пробел (от себя скажем, очень существенный. - Б. В. и К. А. ) отчасти наполнен в очерке истории бурят, помещенном в предисловии к настоящей работе". Но тщетно пытался бы читатель найти материал по истории бурят в предисловии. Никакого "очерка истории бурят" в нем нет. Таким образом, отмеченный автором пробел так и остался незаполненным, что в известной мере снижает достоинство этого в общем ценного труда. Только Кастрен, путешествовавший но Бурят-Монголии в середине XIX века, кратко, но ярко охарактеризовал положение бурят-бедняков. "У бурят богатый окружает себя блеском и великолепием, тогда как бедняк влачит бремя жизни в трудах и заботах, со слезами и стоном. Бедный бурят живет обыкновенно в дымной, дырявой войлочной юрте, плохо защищающей его от зимних бурь. В этой юрте его движимое имущество состоит из нескольких деревянных сундуков, горшков, кадок и берестяных плетушек, ветхих войлоков и т. д. Что касается одежды, то бедный бурят ограничивается одной только овчинной шубой: она служит ему зимой и летом, в морозы и в жару, в дождь и в ясную погоду. Если летняя жара уж слишком велика, бурят снимает шубу, выставляя свое тело на жертву комарам, оводам и осам".

Путешественники в своих описаниях уделяют много внимания шаманизму и ламаизму, причем у Лапласа более широко освещена общественно-экономическая роль ламства, тогда как прочие путешественники останавливались главным образом на живописной стороне бурятских культов.

Паллас близко соприкасался с ламством, и это дало ему возможность дать правильную характеристику этим "величайшим кровопийцам", "большим бездельникам", "волкам в овечьей шкуре", грабящим массы при каждом удобном случае.

Делая вывод из своих впечатлений, полученных при проезде через Хоринскую степь, Паллас пишет, что "большинство хоринцев - еще грубые язычники, преданные своим шаманам. Но ламайское духовенство, которое с рвением стремится увеличить свою паству, уже распространило среди части своих соплеменников-хоринцев ламаизм - суеверие, которое, по крайней мере, содержит в себе некоторые элементы морали. Теперь (1772 г.) у хоринцев имеется уже один гецул (одна из степеней ламства) и 26 низших лам, а знатнейшие хоринские зайсаны, как и сам тайша, уже придерживаются до некоторой степени ламаизма".

Как указывает В. Гирченко, бурят-монгольская знать в лице тайшей, зайсанов и др. всемерно содействовала распространению ламаизма среди народных масс, усматривая в идеологии ламаизма "духовную" опору для своей эксплуататорской деятельности.

"Во время своих поездок по Бурятии Паллас посещал главные дацаны (ламайские монастыри) и неоднократно виделся

и беседовал с тогдашним главой ламайского духовенства Бурят-Монголии, который носил название бандидо-хамбо-ламы. В апреле 1772 г. Паллас заехал в Цонгольский (Хилгантуйский) дацан, являвшийся тогда центром бурят-монгольского ламаизма... Палате, возвращаясь из поездки по восточному Забайкалью, вторично посетил Цонгольский дацан и присутствовал на торжественном лазском богослужении, которою, из уважения к гостю, совершал сам хамбо-лама... Паллас дает характеристику этого хамбо-ламы. Его имени он не указывает, но, судя по хронологическим данным, это был знаменитый в истории бурят-монгольского ламаизма Дорджи Цзаягийн (Заяев - в русской официальной переписке). Но другим историческим материалам известно, что Цзаягийн получил свое образование в Тибете, после чего, возвратившись в Бурят-Монголию, сделался главным ламой Цонгольского дацана. В 1764 году русское правительство назначило его главою бурят-монгольского ламайского духовенства с возведением в звание бандидо-хамбы. В 1767 г. Цзаягийн, по вызову русского правительства, ездил; в Москву для участия в комиссии по составлению нового уложения, причем получил золотую депутатскую печать, а также пожизненную пенсию".

По характеристике Палласа, это "был подобострастный старик, который, вопреки монашеским правилам ламаизма, пил водку, как воду, и предоставлял полную свободу в этом отношении также и подчиненному ему духовенству. При всем том он был очень энергичным в деле уничтожения шаманства и в распространении своей, полной суеверий, религии... Почти все гелюны (высшие ламы) - богатые люди... ламайское духовенство, добившееся от бурят-монголов признания того, что оно якобы необходимо для них при всех событиях повседневной жизни, быстро обогащается при помощи распространяемого среди них суеверия. Ламы - величайшие кровопийцы по отношению к массе простого народа и в то же время - большие бездельники, которые кроме своей ламской "практики" нечего не делают, а только едят, пьют, спят и сожительствуют с чужими женами. У них нет никаких семейных обязанностей; они набирают себе для услуг столько учеников, сколько им нужно, не платят в государственную казну никаких податей, внушают суеверной массе все, что хотят, пользуются каждым несчастным случаем, каждой болезнью, чтобы грабить народ... Бурят-монголы за первым советом всегда обращаются к ламам, и "первая помощь" со стороны лам заключается в колдовстве. За это ламы получают подарки и, кроме того, обычно захватывают в свою пользу, якобы с добровольного согласия пациента, какую-нибудь ценную вещь из его имущества, на которую они взваливают вину за случившееся несчастье и которая в таких, случаях всегда переходит в собственность лам... При продолжительности болезни пациента эти волки в овечьей шкуре расхищают большую часть его имущества".

Нельзя не отметить приводимых В. Гирченко любопытных сведений об оспопрививании у бурят. Эти сведения он почерпнул из описания Георги: "Прививка оспы бурятам началась в Иркутске с 1771 года "без всяких затруднений...". "Доверию бурят к оспопрививанию удивительное", - замечает Георги: "Они приходят в Иркутск, с детьми - грудными и более взрослыми за 300 верст и предоставляют сбоя врачам тез всяких колебаний".

Глава III книги посвящена путешествиям по Бурятии М. М. Геденштрома, И. Г. Миллера, Джона Кохрэна, А. И. Мартоса, В. П. Паршина, Адольфа Эрмана и Кастрена (первая половина XIX века). По данным Геденштрома, в начале XIX века земледелие развивалось и у забайкальских бурят, хозяйство которых в XVIII веке в основном было скотоводческим во многих местах здесь применялось искусственное орошение: "буряты разделяют ручей при его вершине на мелкие каналы и наполняют свои пашни и покосы. Сим простым способом хлеб у них всегда урожаен и даже в засухи на хрящеватой сухой почве родится лучше, нежели у русских".

Еще в XVIII веке беднейшая часть бурят понемногу вовлекалась в промышленное производство: солеварение, винокурение и др., - причем эксплуатация немногих бурят-пролетариев была самой беззастенчивой. Так, Мартос при описании Селенгинского солеваренного завода сообщает, что бурятам-рабочим на этом заводе "платили за работу по 3 и по 4 рубля в месяц каждому", т. е. столько же, сколько выплачивали русским, сосланным на заводские работы за преступления.

В Бурят-Монголии металлические и бумажные деньги даже, в начале XIX века все еще не играли роли всеобщего эквивалента. Если в XVII веке деньгами у бурят и монголов были собольи шкурки, а в XVIII веке серебряные и золотые слитки, разные материи и т. п., то в первой половине XIX века, по свидетельству Эрмана, разменной единицей в торговле были кирпичи прессованного чая. У бурятских и монгольских богачей кирпичный чай имеется в очень больших количествах. Как указывает Эрман, "в сухих местах кирпичный чай сохраняется без всякой порчи,

и капитал, состоящий из кирпичей такого чая, часто считается в степях более надежным и более желательным, чем обладание большими стадами".

Касаясь бурятского административного управления, В. Гирченко устанавливает, что в XIX веке (первая половина) система бурятских "степных" учреждений оставалась в общем такой же, какой ее описывали путешественники XVIII века: здесь существовала никем и ничем не ограниченная эксплуатация и ограбление широких народных масс тайшанами, ламами и русскими колонизаторами. Даже Геденштром, служивший в 20-х годах XIX столетия верхнеудинским исправником, при обзоре бурятского управления пришел к выводу, что это управление "дает старшинам величайшее поползновение к угнетению народа".

В. Гирченко приводит интересные данные из материалов путешественников о "дерюжной повинности". Эта повинность, одна из самых тяжких, заключалась в ремонте дорог. Геденштром, описывая ремонт кругобайкальской дороги (которая, кстати сказать, не обслуживала нужд местного населения, а использовалась исключительно для перевозки казенных и купеческих грузов), указывает, что она "ведена извилиной (зигзагами), укреплена обрубом из толстых бревен и высокими надолбами (переграждениями) со стороны пропасти. Через гору от подъема до спуска считают 5 верст. Каких трудов стоила дорога по одной этой горе, можно представить уже из того, что каждое бревно (которых тысяче) взносилось руками, потому что по крутизне ни лошадей, ни быков к тому употребить было невозможно". Эрман сообщает о том, что буряты должны были затаскивать на горные хребты на своих плечах тысячи огромных бревен.

Сообщения путешественников первой половины XIX века о религии бурят-монголов говорят об устойчивости в этот период ламаизма. Кастрен сообщает о том, что "ламы встречаются здесь (т. е. в восточной Бурят-Монголии) на всех углах и перекрестках. Вычислено, - пишет он, - что у селенгинских бурят почти каждый четвертый человек - духовного звания". Ламаистское духовенство раболепствовало перед царем. В. Гирченко приводит интересный рассказ Эрмана о том, что хамбо-лама просил его "по возвращению в Петербург доложить государю, что буряты усердно, как только умеют, возносят за него молитвы богу".

Заключительная (IV) глава книги В. Гирченко содержит в себе критику великодержавно-шовинистических тенденций в высказываниях и сообщениях путешественников. Однако критическая сторона является наиболее слабой частью рецензируемой книги. Ценность работы В. Гирченко заключается главным образом в изложении интересного фактического материала, столь необходимого историкам Бурят-Монголии.

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Found source (search robot):

Publication author(s) - Б. ВАМПИЛОВ, К. АЛЕКСИНСКИЙ:

Comments: