М. "Инсан". 1996. 430с.

Доктор исторических наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета А. X. Бурганов решительно сражается против того, что французская исследовательница Мириам Дезер столь удачно назвала "мигрирующей амнезией, порожденной сверхпамятью о подлежащем перетряхиванию прошлом" ¹ . И делает это во имя будущего, которое, по его словам, "возможно, назовут Обществом Человека" (с. 34).

Книга состоит из введения и трех разделов: "Истоки кризиса", "Социалистическая" попытка преодоления кризиса", "Перестройка" и постперестроечные пути выхода из тупика".

Кризис и тупик - это, по мнению автора, то состояние российского общества в котором оно пребывало с момента оформления государственности (по крайней мере с царствования Петра, создавшего масштабное государственное производство, определявшее впоследствии направление развития и экономики, и государства, и общества в целом) и до сегодняшних дней. "Ныне, - пишет автор, - мы непосредственные участники агонии российской государственности в ее специфической ипостаси, в известном смысле - конца ее истории". Правда, он тут же оговаривается, что начало этого кризиса, применительно к теме данного исследования, можно было бы датировать и крестьянской реформой 1861 года, "не только не остановившей нараставший в стране революционный процесс, а давшей ему новый глубинный импульс, хотя и оттянувшей начало революционных потрясений на некоторое время". Основной же вывод автора: "сегодняшнее состояние нашего общества - результат всей предшествующей истории России".

Исследование начинается с момента, "когда в освободительном движении народа победила марксистско-ленинская теория, приведшая к утверждению большевистской диктатуры на срок невиданной длительности - во всяком случае, в новейшей истории". Свой анализ автор продолжает до наших дней. Именно в этом отрезке истории страны - с 1917 г. по современность - сконцентрировалось, на его взгляд, "исторического значения действо - исток, в значениях и "начала" (начала конца), и "причины" (с. 16). Ныне мы строим очередное "светлое будущее" с полным пренебрежением к "сложившейся национальной психологии" и почти вековому топтанию "на обочине цивилизации", стремясь пересесть с, по сути, средневековой "социальной лошади" на западную "социально-информативную машину", на которой вот уже несколько десятилетий едет Запад. И сделать это тем способом, как это было сделано там, нам не удастся.

Но почему же можно утверждать, что автор борется с "мигрирующей амнезией"? Не перечеркивает ли и он все российское прошлое или хотя бы его советскую часть? На эти вопросы следует ответить отрицательно. Дело в том, что Бурганов рассматривает кризис и тупик не исторического развития страны в целом, а лишь российской формы государственности, всегда, по его мнению, стоявшей и, в определенном смысле, до сих пор стоящей над обществом, поглощающей его, диктуя последнему пути "прогресса" и также всегда обеспечивая правящим классам, слоям, сословиям и т. д. возможность традиционно игнорировать принцип частной собственности для большинства.

Автора интересует прежде всего "многовековая практика обессобственничения народа", которая всегда вела и ведет, по его словам, к социальному "иммунодефициту" масс, то есть "состоянию социальной неустойчивости", провоцируемую стойкой неприязнью ко всем богатым и нелюбовью к частной собственности вообще. Короче, исследователь пробует всего лишь разобраться в том, почему мы, россияне, жили и живем все время с ощущением временщиков в собственном доме, который нам не принадлежит, пребывая в постоянном ожидании счастливого будущего. Таким образом, автор стремится понять, а не проклясть прошлое.

Вывод, что в исторических судьбах России государство сыграло "наиболее печальную роль" (с. 98), вряд ли найдет понимание тех, кто отождествляет историю Отечества с историей государства. Автор стремится доказать, что именно традиции российской государственности столь плачевно сказались на историческом развитии России и подвели к событиям 1917 года. Большевизм, справедливо подчеркивает автор, унаследовал, закрепил и довел их до беспредела, "вследствие чего страна была выведена на обочину мировой цивилизации" (с. 45).

Еще одна причина такого развития страны, по мнению автора, заключается в некритическом перенесении на российскую почву марксистского положения о классовой борьбе между собственниками, с одной стороны, и неимущими, с другой, как основного источника самодвижения общества. Бурганов считает, что классовая борьба - явление вторичное, неизбежно возникающее "вследствие стихийного движения собственности к концентрации в руках немногих, вытеснения из собственнических отношений разоряющихся собственников, умножения рядов последних" (с. 53). Первичным же, полагает он, является самодвижение собственности: развитие частной собственности - источник развития общества. Так происходило при переходе от рабовладения к феодализму и от него к капитализму, от рабства к крепостничеству, от него - к наемничеству. Так произошло и в России при

стр. 163

переходе от феодально-капиталистического общества к "социалистическому" - от собственнического (мелкого, среднего, крупного) и частично наемнического к сплошь наемническому, состоявшему полностью из людей, лишенных собственности (с. 55).

Классовая борьба, трансформирующаяся в революцию, утверждает Бурганов, неизбежна, постольку общество недостаточно или плохо регулирует отношения собственности, ее движение. Частная собственность неуничтожима, это основа существования общества. Стремление отрицать это ее свойство - саморазрушительно. Реализация большевиками марксистского призыва к ликвидации частной собственности привела на деле к закабалению всех государством- собственником. Государство "диктатуры пролетариата" стало ширмой диктатуры партбюрократической номенклатуры, превратившейся в нового распорядителя собственности. "Государство стало частной собственностью госаппарата, партийно-государственной номенклатуры. Последняя стала фактически распорядителем национального достояния, не своего, кровью и потом заработанного, взлелеянного добра, а чужого, народного добра. Сформировался новый господствующий класс особо паразитического свойства, принципиально отличающийся от господствующих классов всамделишних собственников" (с. 97 - 98).

К известной характеристике "нового класса" Бурганов добавляет весьма емкую и достаточно убийственную личностную оценку происшедшего. "Если бы большевики, устранив прежних собственников, сами стали таковыми, то мы сегодня ничем не отличались бы от остального цивилизованного мира... Беда - в фиктивном, ложном хозяине экономики. Отсюда все ее болячки, она у разбитого корыта, она ничейна, а следовательно, ее можно гноить, портить, грабить, разворовывать и т. п. В итоге: больная природа, некачественные производительные силы (и живые, и мертвые), начавшийся процесс физического и нравственного вырождения народа" (с. 98).

Определяя главную причину вступления страны со второй половины XIX в. в полосу революций, автор усматривает ее "в недооценке принципа частной собственности для народа" (с. 82). Россия, которую мы потеряли, была вовсе не так благостна, как это пробуют теперь иногда изображать. У нее, конечно, были свои высочайшего уровня достижения во многих сферах жизни, но в основе своей она действительно была люмпенски-патриархальной.

Во втором разделе книги показано, как с победой большевизма и уравнением всех в нищете огосударствление экономики привело к огосударствлению общественной и личной жизни человека, не говоря уж о том, что наделение государства не свойственной его природе функцией собственника национального достояния не только дискредитировало его как хозяйствующего субъекта, но и преобразовало его основную функцию - охрану интересов личности, гражданина, общества - в нечто прямо противоположное.

Бурганов считает единственно естественной и закономерной буржуазную революцию. Революции же, которые пытались выйти за ее пределы, рано или поздно кончались, по его мнению, крахом. Он стремится показать, что и так называемые социалистические революции побеждали лишь, идя с буржуазными, демократическими лозунгами, а победив ради якобы "социалистических", "сверхдемократических" целей, они превращались в контрреволюции.

Состояние советского общества к началу "перестройки" автор в одной из своих последних статей афористично определил следующим образом: "Мы имели тоталитарное государство, поглотившее общество и подавившееся им... Ми государство не смогло выплюнуть его, ни само общество не может выйти из его звериной пасти" ² .

Согласно автору, основная задача современных реформ должна состоять в решении "сверхзадачи", унаследованной от предыдущих этапов нашей истории: создания многомиллионного класса собственников из "антисобственнического", по духу своему, народа. Без создания среднего класса собственников и гражданского общества, контролирующего власть, - реального успеха ждать, как считает автор, нечего. Несмотря на мрачный тон и прогнозы, Бурганов в долгосрочном плане оптимистичен: он считает, что Россия может внести свой вклад в формирование облика будущего.

Не во всем с автором можно согласиться. Не все выводы и утверждения его, сделанные в процессе полемики с другими авторами, представляются бесспорными. При анализе революционных событий 1917 года он не выходит за рамки сложившихся стереотипов и не идет дальше и глубже оценок, данных этим событиям столь критикуемыми им же меньшевиками. В желании показать, как менялась ленинская точка зрения на социализм, он напрасно опирается на сомнительную газетную публикацию конца 80-х годов и вместе с тем неправомерно игнорирует важные утверждения Троцкого середины 20-х годов, развивающие ленинские суждения и выводы. Более серьезного внимания требуют и такие замечания того же Троцкого, как заявление о том, что "формирование конкретного человека нашей эпохи и воспитание нового человека не одно и то же", ибо "наш правнук" не будет революционером, а также, что партия не может руководить историческим процессом, а наше народное хозяйство является частью хозяйства мирового. Реального пересмотра всей точки зрения на социализм не состоялось не только по причине болезни Ленина, но и из-за сложившейся после его смерти внутрипартийной обстановки. Не добавляют ничего нового и страницы,

стр. 164

посвященные Сталину. Есть и повторы, не всегда мотивированные; автор зачастую напрасно использует написанные им ранее полемические статьи, ныне не столь уж актуальные.

Самое интересное в книге - не столько его споры с оппонентами, сколько размышления и выводы, подталкивающие читателя к собственным раздумьям.

Примечания

1. См. Крайности истории и крайности историков. М. 1997, с. 148.

2. См. Татарские края (Татар иле), 1997, N 15 - 16, с. 228 - 229.

Permanent link to this publication: