Использование образов греческой и римской мифологии - одна из особенностей литературы русского классицизма XVIII и первой четверти XIX века. Понимание античной символики было обязательным для образованного человека тогдашнего общества. Выражения вроде "стрела Купидона", "Амур", "Гименей" и подобные им были широко распространены в литературе и в разговорном языке.

Но уже в XVIII веке возникает стремление к снижению мифологических образов в пародийной литературе, например в комической поэме В. Майкова "Елисей, или Раздраженный Вакх" (1771), высоко оцененной А.С. Пушкиным.

В литературном наследии Гоголя, как и его великих предшественников Державина и Пушкина, нередко упоминаются персонажи античной мифологии и истории. В одних случаях они выступают в своем первоначальном значении как олицетворение определенных качеств, дурных или хороших. Например, Зевс как верховный бог, управляющий всеми делами неба и земли. Дриада - лесная нимфа, Мельпомена - муза трагедии, Аид - владыка подземного мира и царства мертвых и т.д. В других - в сниженном, пародийном значении.

В ранний период своего творчества ("Ганс Кюхельгартен", "Страшный кабан"), а также в литературно-критических статьях из

стр. 3

сборника "Арабески" Гоголь употребляет античные имена преимущественно в прямом значении. Так, в известной статье "Скульптура, музыка и живопись" он, характеризуя "светлый греческий мир", рисует яркие образы бога веселья Вакха, повелителя морей Посейдона и богини красоты Афродиты со свитой из тритонов - морских божеств низшего порядка (Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: В 14 т. М., 1937-1952. Т. 6. С. 23; далее - только том и стр.). Вкрапление в текст персонажей античной мифологии сообщает ему красочность и выразительность.

В статье "Ал-Мамун", которая была прочитана Гоголем в качестве лекции для студентов Петербургского университета в присутствии Пушкина и Жуковского, упоминается мифологический герой - многоглазый великан Аргус. Во время сна пятьдесят его глаз были закрыты, а пятьдесят открыты, ими он по приказу Геры, жены Зевса, неустанно следил за его возлюбленной - Ио. По словам Гоголя, восточный правитель "не может ввериться совершенно никому, и глаз его должен иметь многосторонность Аргуса: минуту засни он - и его полномочные наместники вдруг возрастают, и государство наполняется миллионами деспотов" (8,79). Античный образ и здесь помогает писателю ярче высказать свою мысль, сообщает сказанному дополнительную экспрессию.

В первых значительных произведениях Гоголя ("Вечера на хуторе близ Диканьки" и "Миргород") редко встречаются имена великих деятелей античного мира и героев мифов. В "Вечерах" их нет вовсе, в "Миргороде" они упоминаются не более четырех раз. Так, приступая к истории Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны из повести "Старосветские помещики". Гоголь уподобляет их Филемону и Бавкиде: "...я бы никогда не избрал другого оригинала, кроме их" (2, 8), потому что Филемон и Бавкида в древнегреческой мифологии - счастливые, примерные супруги, до глубокой старости нежно любившие друг друга.

Имя известного римского поэта Горация звучит в повести "Тарас Бульба". Ее заглавный герой, "экзаменуя" своих сыновей, окончивших бурсу, спрашивает старшего: "Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал? Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?" (2, 33).

Но на Сечи, замечает Гоголь, "были и те, которые знали, что такое Гораций, Цицерон и Римская республика" (2, 51).

В "Петербургских повестях" античные имена встречаются как нарицательные, сатирически переосмысленные. Такова необычайно выразительная зарисовка Невского проспекта ранним утром: "...нищие собираются у дверей кондитерских, где сонный ганимед, летавший вчера, как муха, с шоколадом, вылезает с метлой в руке, без галстука, и швыряет им черствые пироги и объедки" (3, 10). Ганимед в

стр. 4

греческой мифологии - красивый юноша, сын царя Трои, похищенный Зевсом, который сделал его виночерпием. У Гоголя же это молодой официант. В этой же повести при описании жизни петербургских художников мифологические герои предстают в виде гипсовых фигур: "черты какого-нибудь гипсового Геркулеса, стоящего в его комнате" (3, 17). Гипсовые слепки со знаменитых скульптурных изображений Геркулеса и других мифологических богов и героев (Венера, Зевс) были обычной принадлежностью мастерских художников.

В повести "Портрет" Гоголь также неоднократно прибегает к образам античной мифологии. Главная тема произведения - нравственная ответственность художника за свое творчество. Герой повести Чартков, прельстясь деньгами, губит свое незаурядное дарование, идя на поводу у своих заказчиков: "Даме, как видно, хотелось также предстать в виде какой- нибудь Психеи. "Что мне с ними делать? - подумал художник. - Если они сами того хотят, так пусть Психея пойдет за то, что им хочется..."" (3, 105).

Психея - олицетворение человеческой души в образе девушки необыкновенной красоты, внушившей любовь Эроту. История любви Эрота и Психеи служила темой для многих поэтов и художников.

Особенно часто встречаются античные имена в главной книге Гоголя - поэме "Мертвые души", причем как в окончательном тексте, так и в "Первой сохранившейся редакции", "Второй редакции" и в "Сохранившихся разрозненных черновых отрывках" имена героев античных мифов и истории сохраняются, хотя сам текст от редакции к редакции постоянно совершенствуется, подвергается редакционной правке.

Важно и другое обстоятельство: сатирически переосмыслив античный материал. Гоголь спускает героев Олимпа на Землю.

На эту особенность стиля автора "Мертвых душ" одним из первых обратил внимание В.Ф. Переверзев: "...Образы классической древности у Гоголя очень редки и, что еще важнее, всегда курьезны и смешны" (Переверзев В.Ф. Гоголь. Достоевский. Исследования. М., 1982. С. 71). Это утверждение нуждается в уточнении: античные образы в произведениях писателя не так уж редки, а кроме того, они далеко не всегда курьезны. Это видно из наших примеров, взятых из литературно-критических статей Гоголя и его раннего творчества.

Сохранившиеся черновые редакции первого тома "Мертвых душ" позволяют заглянуть в творческую лабораторию писателя, проследить его поистине титаническую работу над совершенствованием своего стиля. Рассмотрим сцену знакомства Чичикова с сыновьями Манилова.

Сравнение редакций показывает, что дети Манилова сперва назывались иначе: не Фемистоклюс и Алкид, а Менелай и Алкивиад.

стр. 5

Менелай - царь Спарты, муж прекрасной Елены, из-за которой началась Троянская война. Алкивиад - афинский стратег, одержавший ряд крупных побед. Фемистокл, имени которого Гоголь придал необычное окончание юс - афинский полководец, добившийся превращения Афин в морскую державу. Алкид - одно из имен знаменитого героя греческой мифологии Геракла, совершившего массу подвигов.

Замена Менелая, возможно, была обусловлена его историей: Елена сбежала от него с Парисом. Такая ситуация была бы совершенно немыслима в семье Маниловых, где царили взаимная любовь и согласие. Кроме того, Менелай не отличался особой храбростью.

Гоголь оставил имена, символизирующие физическую силу, мужество (Алкид) и государственную мудрость (Фемистокл).

Комический эффект с именами детей Манилова достигается путем контраста. Геракл еще в младенческом возрасте задушил чудовищных змей, а шестилетний отпрыск Манилова, носящий то же имя (Алкид), готов зарыдать самым жалким образом, когда его укусил за ухо старший брат Фемистоклюс.

Тема героического прошлого и пошлого настоящего пронизывает всю поэму. Греки, отважные и самоотверженные патриоты, контрастируют со "странными" героями Гоголя - Маниловым, Ноздревым, Плюшкиным и подобными им, ведущими бездуховный, обывательский образ жизни. Поэтому не случайно гостиную Собакевича украшают портреты греческих полководцев, деятелей освободительной войны греческого народа против турецких угнетателей, борцов за национальную независимость: Маврокордато, Колокотрони, Канари, Бобелины. Тут же висит и портрет Багратиона, который со стены наблюдал "чрезвычайно внимательно" за жульнической сделкой Чичикова с Собакевичем.

В третьей главе "Мертвых душ" встречаем сатирическое переосмысление образа Прометея, похитившего для блага людей огонь у богов.

В окончательной редакции этого отрывка Гоголь, опасаясь придирок цензуры, переносит место действия из России "в тридевятое государство": "Положим, например, существует канцелярия, не здесь, а в тридевятом государстве, а в канцелярии, положим, существует правитель канцелярии. Прошу посмотреть на него, когда он сидит среди своих подчиненных, - да просто от страха и слова не выговоришь! гордость и благородство, и уж чего не выражает лицо его? просто бери кисть да и рисуй: Прометей, решительный Прометей! Высматривает орлом, выступает плавно, мерно. Тот же самый орел, как только вышел из комнаты и приближается к кабинету своего начальника, куропаткой такой спешит с бумагами подмышкой, что мочи нет. В обществе и на вечеринке, будь все небольшого чина, Прометей так и останется Прометеем, а чуть немного повыше его, с Прометеем сделается

стр. 6

такое превращение, какого и Овидий не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку!" (6, 49, 50). Упоминание Овидия далеко не случайно: знаменитый римский поэт Публий Овидий Назон - автор "Метаморфоз", в которых рассказывается о превращениях людей в животных.

Вернувшись в город, Чичиков спешит оформить купчую на умерших крестьян в гражданской палате, председателя которой Гоголь сравнивает с Зевсом, верховным богом, владыкой Олимпа: "Он спешил не потому, что боялся опоздать, опоздать он не боялся, ибо председатель был человек знакомый и мог продлить и укоротить по его желанию присутствие, подобно древнему Зевсу Гомера, длившему дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно было прекратить брань любезных ему героев или дать им средство додраться; но он сам в себе чувствовал желание скорее как можно привести дела к концу..." (6,139). Соседство имени высшего мифологического божества (Зевса), а также традиционно- поэтического существительного брань (сражение) с разговорным глаголом додраться (закончить драку) усиливает экспрессивность текста.

Чиновники казенной палаты именуются писателем жрецами Фемиды, богини правосудия: "Из окон второго и третьего этажа иногда высовывались неподкупные головы жрецов Фемиды и в ту же минуту прятались опять; вероятно, в то время входил в комнату начальник" (6, 141).

Античные персонажи в бытовой, намеренно сниженной обстановке под пером Гоголя приобретают необычайно живописный вид. Например, Фемида, которая в древней Греции изображалась с повязкой на глазах и весами в руках, у Гоголя совершенно иная: "Ни в коридорах, ни в комнатах взор их не был поражен чистотою. Тогда еще не заботились о ней; и то, что было грязно, так и оставалось грязным, не принимая привлекательной наружности. Фемида просто, какова есть, в неглиже и халате принимала гостей" (6, 141).

Одного из "неподкупных" служителей Фемиды, чиновника крепостной экспедиции. Гоголь уподобляет Вергилию, который сопровождал Данте по кругам ада. Подобно героям "Божественной комедии", Чичиков в сопровождении жреца Фемиды попадает в бюрократический ад крепостной России. Деньги и связи помогают Павлу Ивановичу выбраться из этого зловещего места миллионщиком.

Экспрессивность эпизода достигается прежде всего контрастом высоких имен Данте и Вергилия с бытовыми деталями, характеризующими облик и нравы чиновников с их замызганной одеждой, раболепием низших чинов перед высшими: ""Вот, он вас проведет в присутствие!" сказал Иван Антонович, кивнул головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким

стр. 7

усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла, и в них перед столом, за зерцалом и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель. В этом месте новый Виргилий почувствовал такое благоговение, что никак не осмелился занести туда ногу и поворотил назад, показав свою спину, вытертую как рогожка, с прилипнувшим где-то куриным пером" (6, 144).

В выражении лица Чичикова дамы города находят "что-то марсовское": "Дамы были очень довольны и не только отыскали в нем кучу приятностей и любезностей, но даже стали находить величественное выражение в лице, что-то даже марсовское и военное, что, как известно, очень нравится женщинам" (6, 165).

Комический эффект сцены на балу во многом определяется темой разговора Чичикова с губернаторской дочкой: "А между тем герою нашему готовилась пренеприятнейшая неожиданность: в то время, когда блондинка зевала, а он рассказывал ей кое-какие в разные времена случившиеся историйки и даже коснулся было греческого философа Диогена, показался из последней комнаты Ноздрев" (6, 171).

Трудно представить себе более несовместимые личности: древнегреческого философа Диогена, ведущего и проповедующего аскетический образ жизни, и Чичикова - любителя поесть и хорошо одеться, поволочиться за женщинами.

Представление о том, насколько оживляют мифологические образы гоголевский текст, дает сличение Окончательной редакции с теми, где мифологических богов и героев нет. Таково, например, описание чиновников-сослуживцев Павла Ивановича.

Вторая редакция: "Надобно заметить, что до его вступления палата особенно не отличалась взрачностью своих чиновников. (...) Тот глядел на всех волком и грубил и начальнику и подчиненному; другой и не грубил, но какое- нибудь лицо имел такой странной фигуры..." (6, 557).

Гоголь делает описание значительно эмоциональнее, упомянув о жертвоприношениях чиновников Вакху, мифологическому богу виноделия, в Окончательной редакции: "Надобно сказать, что палатские чиновники особенно отличались невзрачностию и неблагообразием. (...) Говорили они все как-то сурово, таким голосом, как бы собирались кого прибить; приносили частые жертвы Вакху, показав таким образом, что в славянской природе есть еще много остатков язычества; приходили даже подчас в присутствие, как говорится, нализав-

стр. 8

шись, отчего в присутствии было нехорошо, и воздух был не ароматический" (6, 228, 229).

Как видим. Гоголь нередко обращался к античной мифологии для придания яркости своему стилю. Боги, герои, поэты, философы древней Греции и Рима - неизменные "внесценические" персонажи его произведений. В "Мертвых душах" они придают повествованию иронический или сатирический характер. Один из излюбленных гоголевских приемов создания комического эффекта - совмещение несовместимого: высокой и разговорно-бытовой лексики. Часто это достигается путем уподобления "небокоптителей" богам и героям древнего мира. Вот Петр Петрович Петух, один из персонажей второго тома "Мертвых душ": "Обедали? закричал барин, подходя с пойманною рыбою на берег, держа одну руку над глазами козырьком в защиту от солнца, другую же - пониже на манер Венеры Медицейской, выходящей из бани" (7, 174).

Но там же встречаем античные имена и в прямом значении, когда упоминание их показывает силу, красоту героя: "Платон Михалыч Платонов был Ахиллес и Парис вместе: стройное сложенье, картинный рост, свежесть - все было собрано в нем" (7, 178).

Стиль Гоголя необыкновенно живописен, и среди его изобразительных средств античные образы занимают не последнее место.

Permanent link to this publication: