"11 мая 1934 г. Моя любимая маленькая Вера, дорогое дитя. Ты наверно удивляешься, что уже больше полугода от меня нет никаких вестей... 8 декабря я был арестован. Пять месяцев я сидел в тюрьме и на шестом меня сослали в Тюмень - Сибирь. Сегодня третий день моего пребывания в этом ужасном месте. Мой друг был тоже арестован, но через два месяца освобожден. У него все мои вещи на хранении. Здесь у меня ни работы, ни средств. Это меня тревожит, как мне ни трудно и для меня принципиально не приемлемо просить вас, моих детей о постоянной помощи. Я знаю, что для вас это не легко, но я уверен, что вы поможете мне так же, как в свое время помогли маме. Деньги (в долларах) можно послать через любой немецкий банк в Тюменское отделение Госбанка СССР. Напиши сестрам... Сообщи Гансу Финдайзену о моей судьбе. Что я не совершил ничего плохого, излишне объяснять вам, моим детям. Вы слишком хорошо меня знаете. Во всяком случае вам не придется помогать "преступнику". Этим, адресованным младшей дочери в Германии, письмом начинается последний этап переписки Адлера с немецкими родственниками, друзьями и коллегами. Переписка обрывается в 1936 г., за шесть лет до того, как Адлера расстреляли в Омске в марте 1942 года¹ .

Бруно Адлер, одна из интереснейших личностей в длинном списке жертв "репрессированной этнографии", был одним из основателей и подвижников междисциплинарной этно-, географо-антропологической школы, из которой вышло одно из главных направлений современной российской антропологии. Он внес большой вклад в преподавание географии в российских школах и университетах, а также в методологию и организацию на научной основе музейного дела в Казани, а затем - после революции - и по всей России. Заслуга воскрешения имени на десятилетия вычеркнутого из истории ученого принадлежит его казанскому последователю Н. В. Зорину и петербургскому этнографу А. М. Решстову. В Германии напомнить об Адлере неоднократно пытался вскоре после войны известный этнограф Ганс Фипдайзен² .

Адлер родился в Воронеже в семье зажиточных немцев. В просторном и красивом доме на главной (тогда Дворянской, сегодня пр. Революции) улице прошло его безбедное детство. В нижнем этаже дома располагалась принадлежавшая отцу кондитерская³ . Атмосфера родительского дома только раз, в декабре 1928 г., возникает в адресованном дочери письме: "скоро рождество, и я всегда в это время возвращаюсь мыслями ко времени, когда я был не один - сначала с моими родителями, потом с братьями, позднее с вами и с мамой и наконец с чужими людьми, не понимавшими смысла этого чудесного праздника". По окончании Воронежской гимназии Адлер поступил на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета. Здесь на него обратил внимание создатель кафедры географии и антропологии известный ученый Д. Н. Анучин. Он поручил студенту перевод с немецкого языка работ и писем Н. Н. Миклухо-Маклая. Эта работа позднее помогла

Тома Людмила Яковлевна - профессор Университета им. Гумбольдта. Берлин.

стр. 136

Адлеру познакомиться с Лейпцигским основателем европейской антропогеографической школы Фридрихом Ратцелем⁴ . Забегая вперед, следует упомянуть, что тесные связи с московским патриархом российской антропологии оборвались лишь со смертью Анучина в 1923 году.

В 1899 г. успешно окончивший университет Адлер был направлен на стажировку в Германию. Незадолго до этого произошла встреча Анучина с Ратцелем на международном этнографическом конгрессе в Берлине⁵ . Под влиянием Ратцеля и других лейпцигских профессоров сложился круг интересов Адлера: немалую роль с самого начала играли музееведение и организация изучения географии, а также картография. Ратцель стал научным руководителем первого большого исследования, опубликованного Адлером - диссертации "Североазиатская стрела", за которую соискатель получил степень доктора⁶ . В это время у него появляется возможность сделать выбор между доцентурой в Лейпцигском университете и этнографическим музеем в том же городе. Музейное дело и его организация привлекали его в большей степени. Он знакомится с музеями в Бремене, Копенгагене и Стокгольме. Однако выбор пал на другой музей, к тому времени не менее знаменитый и привлекавший реальными возможностями участия в новаторских экспедициях - музей антропологии и этнографии в Петербурге, директором которого был В. В. Радлов. Адлер публикует статьи в российских и немецких научных журналах. В выходившем по инициативе и под редакцией Анучина журнале "Землеведение" в 1900 - 1902 гг. появилось, по сведениям Зорина, по крайней мере 4 статьи Адлера: "Карты барона Торнау" (кн. 7, 1900 г.), "Географический семинарий в Лейпцигском университете" (кн. 2 - 3, 1902 г.), "Севс-рогерманская низменность" (кн. 1 - 3, 1900 г.), "Лейденский этнографичекий музей" (кн. 6, 1901 г.). В "Русском антропологическом журнале", кн. 5 за 1901 г. появилась статья Адлера, явно свидетельствовавшая о влиянии на него теорий Ратцеля, "Происхождение и переселение народов с географической точки зрения". На смерть ученого, последовавшую в 1904 г., Адлер откликнулся статьей в "Землеведении" "Фридрих Ратцель. Его жизнь, научная деятельность и личные воспоминания о нем".

Уже одно перечисление тем публикаций позволяет отметить два направления интересов Адлера: он увлечен возможностью применения этнографических и географических познаний для изучения становления и развития человека, для объяснения его разновидности как явления природы и одновременно занят поисками пути передачи знаний и достижений науки, будь то организация музейного дела по последнему слову мирового опыта музееведения или внедрение новых педагогических методов. И в том, и в другом направлении он быстро добился успехов. В должности младшего хранителя-этнографа и заведующего отделом Китая и Японии он занялся каталогизацией и упорядочиванием коллекций и организацией экспозиций на основе материалов, десятилетиями хранившихся в подвалах. Педагогический уклон его активной деятельности в эти годы проявился в участии под руководством Радлова в программе этнографического отдела Международной научно-промышленной выставки "Детский мир". В рамках Географического бюро при педагогическом музее военно-учебных заведений, которым руководил Адлер, он поддерживал контакт с молодыми учеными и учителями географии, занимался популяризацией этнографических и географических знаний, в том числе усовершенствованием школьных географических программ. В 1906 г., после сдачи специального магистерского экзамена, он получил возможность читать лекции по антропогеографии в Женском педагогическом институте.

В 1904 г. была опубликована работа Адлера "Музей этнографии и антропологии имени Петра Великого при Императорской Академии наук". Такое название музей получил незадолго до этого в связи с подготовкой двухсотлетнего юбилея города. Сам факт, что написание работы было поручено младшему хранителю, несколько удивляет. Тем более неожиданным кажется не подходящее в связи со столь официальным поводом критическое описание состояния музея и его проблем. В богатом живописными эпизодами изложении истории возникновения музея-кунсткамеры, его развития и расширения в последующие два столетия отмечена золотая пора, когда, благодаря поступлениям сибирских экспедиций "по отделу Сибири кунсткамера являлась наиболее богатым учреждением этого рода в Европе"⁷ . Упомянуты и достижения последующих времен. Однако немало сказано и о проблеме недостаточного внимания к интересам музея и его научным программам со стороны государственных органов и руководства Академии. "Как учреждение, с первого дня всецело связанное с Петербургом и его Основателем", музей ходатайствовал в связи с подготовкой юбилея о единовременной ссуде у городских властей и получил отказ⁸ . Научная жизнь музея также подвергнута критике. Упоминается, например, составленный под руководством Л. Я. Штернберга каталог в 200 страниц, который "скомкан и носит отпечаток ненужной поспешности" В конце очерка мы находим кратко сформулированное

стр. 137

представление Адлера об идеале, объединяющем оба направления его интересов: "Одним из существенных условий для более научной постановки и дальнейшего развития антропологии и этнографии в России должно быть упрочение этих наук в университетах. Основание соответственных кафедр, которые бы могли служить к распространению систематических сведений и методов и к подготовке новых поколений деятелей в различных отраслях этих наук, - для более обстоятельного изучения типа и быта различных народностей... Чем больше будет таких деятелей и чем лучше будет их подготовка, тем систематичное и полнее будут слагаться и антропологические и этнографические музеи и тем большее значение получат последние не только как хранилища предметов, но и как научные институты для прогресса знаний о человеке"⁹ .

В очерке упоминается и о проекте создания специально русского этнографического музея-отделения музея Александра III, где будут представлены "как собственно русская народность, так и населяющие Россию инородцы, а равно и народы сопредельных стран (зарубежные славяне, Турция, Персия, Китай, Япония и так далее)". Как выяснилось позднее, именно в этом новом музее оказался через несколько лет Адлер, покинув антропологический музей из-за конфликта с Л. Я. Штернбергом. В литературе нет подробных сведений о сущности этого конфликта. Новичок в столичных научных кругах возбудил, возможно, недовольство признанного авторитета, вошедшего в историю науки как автор 10 заповедей этнографа, следовать которым было труднее, чем их сформулировать¹⁰ . Не менее вероятно и то, что авторитетом Штернберг стал считаться позже, а пока его уверенность в себе черпалась из огромных эмпирических знаний, собранных в ссылке на Сахалине. Отсюда - недоверие к тем, кто пришел в науку менее трудным путем.

Переход Адлера с 1 января 1910 г. на должность хранителя в этнографический отдел Русского музея вряд ли можно оценивать как повышение. Однако Адлер быстро нашел и попытался использовать в целях самообразования преимущества нового места работы. Одним из первых заданий на новом месте была поездка в Сибирь и на Дальний Восток с целью посещения главных музейных центров региона. Встреча в Хабаровске с В. К. Арсеньсвым положила начало многолетним дружеским отношениям между столичным музееведом и провинциальным знатоком русского Дальнего Востока, ставшим известным широкой публике прежде всего как автор повести "Дерсу-Узала".

Петербергский период деятельности Адлера отмечен активным участием в работе Русского антропологического общества. В 1910 г. в Москве вышел в свет труд Адлера "Карты первобытных народов", результат десятилетних поисков, собирания и обобщения¹¹ .В первых же строках предисловия упомянуты его учителя - москвич Анучин и немец Ратцель. В списке музеев и лиц, чьими находками воспользовался автор, не забыты ни Штернберг, ни музей антропологии имени Петра Великого. Цель и метод анализа огромного разнообразного материала ориентирует на триаду Анучина: антропология- география-этнография. Исходным пунктом служит констатация физических особенностей первобытного человека, обусловленных природной средой и методами борьбы за существование. Затем следует описание карт первобытных народов. Адлер включил в это описание материал, уже подвергнутый анализу в литературе, а также новый материал, собранный им в музеях Европы и Америки или предоставленный ему коллегами - участниками экспедиций. В общей сложности речь идет о 58 картах Азии, 15 Америки, 3 Африки, 40 Австралии и Океании. Далее Адлер сравнил их с известными картами полукультурных и культурных народов древности и средних веков, с картографическим материалом народов, имеющих письменность. Таким образом он попытался установить этапы развития картографии и зависимость ее продуктов от культурного уровня и физических потребностей человека. В конце работы довольно подробно рассматриваются изменения в материале и инструментах для изготовления карт. В заключение Адлер зафиксировал пять областей, представленных различными типами карты на первой стадии ее развития, позволяющих по его убеждению проследить последовательность развития самой карты.

В том же году (по другим источникам годом позже)¹² Адлер защитил диссертацию на ту же тему в Московском университете.

Переезд в Казань и место профессора кафедры географии и этнографии в Казанском университете открывают новый плодотворный этап в деятельности ученого. "Его с полным правом следует считать основателем казанской этнографической школы, важным признаком которой является связь этнографии и физической географии", - так отзывается о роли Адлера один из его последователей Зорин. Школа для него - это прежде всего воспитание плеяды ученых последователей метода и взглядов и создание условий для дальнейшего распространения научных достижений. С помощью серии факультативных курсов Адлер привлек к занятиям географией целую

стр. 138

группу студентов. Практические занятия проводились в окрестностях Казани, центром же скоро стал преобразованный географический кабинет. Наглядные пособия приобретались, нередко за счет самого профессора, за границей или в Москве и Петербурге, а иногда изготовлялись собственными силами: "На пробковой основе... была создана уникальная физическая карта мира в проекции Меркатора. Она имела ширину 176 см и длину 450 см. В центральной ее части были изображены Евразия и Африка, а справа и слева помещались изображения Америки, в результате чего полностью сохранялись изображения как Атлантического, так и Тихого океанов. Рельеф континентов изображался шестью высотными ступенями. Карта не имела аналогов. Ее краткое описание дано в журнале "Землеведение" в 1913 году. Кроме того, в лекционной аудитории сплошной полосой, занимавшей верхнюю часть стен, располагались прекрасные картины, на которых были запечатлены различные географические сюжеты: горы, вулканы, гейзеры, долины рек, всевозможные ландшафты и так далее. Все это придавало аудитории торжественный вид, и студенты входили в нее буквально с благоговением"¹³ .

В марте 1914 г. Адлеру удалось добиться открытия единого университетского музея на существенно расширенной за счет новых поступлений базе, в том числе с включением экспонатов, до сих пор разрозненных по кафедрам археологического и этнографического музеев. Среди новых поступлений были богатейшая коллекция Леона Сиклера (Leon Sichler), приобретенная городом в 1919 г., и дары учеников и почитателей Адлера, начиная с В. К. Арсеньева, приславшего музею коллекции предметов быта китайцев-охотников Уссурийского края и шаманских принадлежностей орочей, и кончая студентами - будущими учеными, активно участвовавшими под руководством профессора в собирании и систематизации материала их экспедиций.

Казанский период стал для ученого временем, когда он перешел к кропотливой работе по осуществлению своих далеко идущих планов. Он совершал археологические и антропологические экспедиции со студентами в приволжском регионе, занимался научной обработкой данных и исследованиями в разных областях, частично по темам классической этнографии (эволюция одежды), большей же частью проблемами особенностей народов, живущих на стыке этнографических, климатических, культурно- языковых зон. В этом аспекте он рассматривал, например, антропологические особенности российских немцев, поселения которых он исследовал в Воронежской губернии и на Кавказе¹⁴ .

В 1915 г. он закончил докторскую диссертацию. Готовилась экспедиция в устье Амура в 1917 г., но известные события помешали осуществлению его планов. В то же время произошли изменения и в его личной жизни: семья - жена и три дочери - оказались за границей и с трудом добрались до Германии, где и протекала их дальнейшая жизнь. Бруно Адлер остался в России. С 1918 г. он стал председателем Общества истории, археологии и этнографии при Казанском университете. С октября 1917 г. он - декан созданного при его поддержке Северо-Восточного археолого-этнографического института. Сохранились протоколы заседания Совета института. Под датой 9 марта 1919 г. находим решение поддержать просьбу Адлера об отпуске на 2 недели в Москву ввиду болезни брата "...и просить проф. Адлера явиться в Наркомпрос для личного поддержания ходатайств Северо-Восточного института и для наведения справок о положении дел института, которому угрожает опасность слияния с факультетом Университета".

В 1919 г. был открыт реконструированный им Казанский городской музей, превращенный из хранилища в один из центров научной и культурной деятельности в Татарстане. С 1 февраля 1919 г. он стал директором музея. Много сил уходило на борьбу с равнодушием ученого Общества Археологии, Истории и Этнографии: "Когда пишущий эти строки увидел впервые (1911) коллекции Общества в подвале студенческого общежития, сваленные в груду в витринах с выбитыми стеклами, ему долго пришлось убеждать Общество в необходимости ассигновать 400 руб. на устройство шкапов для коллекций и спасения их. ...Музей был обречен на прозябание и гибель, пока наконец в 1912 г. пишущему эти строки удалось убедить Общество передать для выставления свои коллекции в географический кабинет университета... Сейчас коллекции прекрасно размещены, но судьба их может измениться, как только произойдет смена заведующего Географическим кабинетом"¹⁵ . Сегодня уже не существует знаменитой карты, уничтоженной новыми хозяевами залов музея в 1960-е годы. Все экспонаты ютятся сегодня в одном оставленном музею зале. Шкафы и витрины, изготовленные по заказу и частично за деньги Адлера, переполнены экспонатами. Значительная часть коллекций из-за тесноты обречена на положение "мертвого груза".

Адлер видел выход в передаче музеев в центральное ведение государства "для широкого пользования народа". В послереволюционные времена, когда государство

стр. 139

было занято совсем другими проблемами, он вел борьбу за нового посетителя музея, привлекая его целым комплексом мероприятий, направленных и на общее образование, и на воспитание художественного вкуса. Весной 1920 г. ему удалось с помощью столичных художников, в том числе Игоря Грабаря, организовать "по обилию и качеству экспонатов одну из наиболее выдающихся выставок, когда-либо бывших в Казани"¹⁶ . К открытию выставки был выпущен каталог со статьей Адлера "Искусство в освещении этнологии". Особое место заняла серия организованных Адлером так называемых этнографических концертов, на которых прозвучала музыка народов Поволжья, а также народов Европы и мира. Созданный по его инициативе "Казанский музейный вестник" печатал материалы, позволявшие судить о дальнейших планах Адлера и его соратников: "Местный музей работает не только посредством своих коллекций, он в нашей русской провинции является настоящим научно-учебным центром", - писал он в 1920 году. Музейная программа в Казани была для Адлера частью активной деятельности по организации всероссийского музейного строительства. Будучи членом Совета Всероссийской коллегии по делам музеев, охраны памятников искусства и старины при Народном Комиссариате просвещения РСФСР и председателем Комиссии по организации Всероссийского Центрального этнографического музея в Москве, он прилагал большие усилия для осуществления проектов, возникших еще до революции. В том же "Казанском музейном вестнике" за 1920 г. он предоставил слово Д. Анучину для изложения программы будущего Московского музея: "По отношению к народностям музей должен, конечно, включить в свое ведение все народности, входившие в пределы бывшей Русской империи, хотя от России теперь и отделились многие ее части, и она распалась на ряд отдельных государств, но будем надеяться, что это явление временное"¹⁷ .

С 1922 г. Адлер начал готовиться к поездке за границу. Официально речь шла об установлении контактов с немецкими музеями. В его бумагах того времени проскальзывает и другое обоснование, не менее убедительное, но не особенно веское для госучреждений: "собираюсь на 4 - 5 месяцев к семье"¹⁸ . Поездка в конце концов состоялась, но в Казань он уже не вернулся.

О пребывании в Германии известно немного. Значительным событием было его участие в созданном Максимом Горьким журнале "Беседа", в редакцию которого он вошел как ответственный за научные публикации. В письме Горького Ромэну Роллану упоминается этот факт. Журнал должен был издаваться в Германии, но распространяться главным образом в СССР. Для молодых советских писателей это давало возможность в обход официальных запретов печататься за границей. Эмигрантам это давало шанс быть прочитанными на родине. В. Ходасевич, А. Белый и В. Шкловский вошли в редакцию. Особенно убедителен был список предполагаемых сотрудников: Р. Роллан, Дж. Голсуорси, С. Цвейг, А. Ремизов, М. Пришвин, Л. Леонов, В. Каверин, Б. Пастернак. Однако журнал не дошел до советского читателя.

Адлер опубликовал в Германии свою работу по истории костюма, вышедшую в 1923 г. под заглавием "От наготы до обильных одежд". Кроме того, он приобрел новые и возобновил старые знакомства среди коллег, не говоря уже о контактах с уже взрослыми дочерьми, с которыми после этой поездки завязалась постоянная переписка. Светлые воспоминания об этом периоде жизни не случайно посещают его в годы ссылки. В письме дочери, посланном в преддверии первой проведенной за полярным кругом зимы 28 октября 1934 г., он вспомнил поездку с Финдайзеном на живописный остров в Балтийском море Хиддензее. "Там я впервые познакомился с Герхардом Гауптманном - приятное воспоминание!"

Если биографы Горького считают уместным ставить вопрос, почему писатель вернулся в СССР, то подобный вопрос уместен и в отношении Адлера, тем более, что он уже раньше стоял перед выбором: в первый раз сразу после окончания университета и позднее, когда его семья покинула Россию. Оставляя в стороне личные мотивы, можно сказать, что во всех трех случаях перспективы активной творческой деятельности он видел для себя по преимуществу в России. Позднее, подводя итоги своей жизни в письмах дочери из ссылки в 1936 г., он скажет: "Тогда я был восторженно влюблен в мой университет и поэтому вернулся в Россию"¹⁹ . Казалось бы, он не ошибся и на этот раз. Правда серьезным диссонансом была неудачная попытка занять кафедру в МГУ, связанная к тому же с отрицательным отзывом известного ученого В. Г. Богораза-Тана²⁰ . Тем не менее уже одно перечисление его должностей и сфер активной деятельности создает впечатление состоявшейся карьеры ученого. Начав в МГУ с приват, доцента, он скоро стал профессором на кафедре этнологии и параллельно профессором Ярославского педагогического института, профессором географии и антропологии Антропологического Института, действительным членом Государственного Тимирязевского научно- исследовательского института при Коммунистической Ака-

стр. 140

демии Центрального Исполнительного Комитета СССР. В 1927 г. он возглавил этнолого-антропологическую экспедицию в Абхазию, а в 1928 г. встал во главе этнографической секции Общества изучения Урала, Сибири и Дальнего Востока и вошел в состав редколлегии в то время весьма популярного журнала "Северная Азия". В нем он опубликовал программную статью "Очередные задачи этнологии в Азии"²¹ . Воссоздание эволюции культуры он объявил целью этнологии и призвал к объединению научных и общественных организаций для достижения этой цели.

Переписка с немецким этнографом Гансом Финдайзеном дает весьма подробное представление об этом отрезке его жизни вплоть до ареста в 1933 году²² . Наряду с личными темами упоминаются последние выставки в обеих странах, судьбы общих знакомых и коллег. С немалой долей сарказма Адлер сообщает о проекте создания музея культур Востока, где предполагается открыть отдел революционной пропаганды в странах Востока: "...и это понимается под Культурой Востока! Я попытаюсь написать об этом небольшую заметку для Sammler'a, которую пошлю Тебе и прошу передать в редакцию"²³ В том же письме, датированном 21 февраля 1927 г., содержится интересная реплика: "Хорошо было бы, если бы Ты занялся темой вымирания полярных народов. Здесь как раз проектируются "культбазы", где беспомощный полярный житель должен найти помощь и спасение. Что-то вроде индейских резерваций". 35 таких культбаз планировалось по его сведениям создать в ближайшем будущем. По тону сообщения можно судить о скептическом отношении Адлера к этому начинанию. Однако цель информации состояла, вероятно, в том, чтобы обратить внимание коллеги, увлекавшегося в то время экзотической темой шаманизма в Северной Азии, на проблему, научная разработка которой не представлялась возможной в СССР в ближайшем будущем.

В переписке тех лет есть следы планов совместных публикаций, например пространный черновой набросок критического анализа концепции журнала "Музей", издававшегося комиссариатом народного образования. Журнал просуществовал недолго - ко времени написания отзыва он был уже закрыт, как впрочем и "Казанский музейный вестник". Вряд ли поэтому можно предположить мотив конкуренции в подходе Адлера, тем более, что внимание в анализе уделялось не самым именитым авторам статей - Ольденбургу, Ферсману, Тройницкому и др., а наиболее важным и оригинальным с его точки зрения сообщениям, среди которых он отметил статью СИ. Руденко, предлагавшего устранить строгое деление гуманитарных и естественно- природных отделов музея и поставить в центр внимания человека как носителя культуры, преобразовывающей природу. С этой позиции он уделяет особое внимание факту открытия географического музея в Москве, построенного по концепции параллельных географо-антропологических исследований. Верный убеждениям и интересам, возникшим в начале его творческого пути, он занят и в это время поисками и объяснением связи между внешним миром человека, включая его культурную и материальную среду, и эволюцией его сущности и облика, их изменениям в результате приспособления к внешним условиям. Этой проблеме посвящались и его работы об истории костюма как способа приспособления к изменяющимся климатическим условиям в соответствии с одновременно развивающейся технической базой, и его последняя вышедшая в СССР работа о происхождении человека.

Последняя опубликованная в Германии статья была посвящена теме, над которой Адлер работал больше 30 лет: лук и стрела в культах и сагах народов. Статья нашла живой отклик в кругу немецких и, как выявилось позднее, скандинавских этнологов²⁴ . С точки зрения собиравших материал против Адлера лиц и учреждений важнее были его публикации, позволявшие судить о размерах и практике ликвидации российской этнологии представителями партийной и советской бюрократии. Опубликованная в 1931 г. статья о новых путях и методах работы этнографических поисковых групп в России обращает внимание на потери для науки, вызванные последствиями нередко варварского отношения к памятникам прошлого или планомерного их разрушения в процессе индустриализации и коллективизации²⁵ . Факты и тенденции, о которых умалчивал Адлер, можно было узнать из публикаций Финдайзена, информировавшего, к примеру, о закрытии плодотворно работавшего научного общества татароведения в Казани в 1929 г. или о прекращении публикаций "Казанского музейного вестника".

Если сопоставить сведения, содержащиеся в письмах Адлера с известными событиями на "научном фронте" в конце 1920-х - начале 1930-х годов, выясняются обстоятельства личной трагедии, понятной лишь в общем социально-политическом контексте и на фоне гонений на "спецов". С поразительной быстротой Адлер потерял все свои посты и места работы и был вынужден кормиться работой мизерно оплачиваемого переводчика. Центральным событием оказался выпад против него на первом

стр. 141

всероссийском музейном съезде 1 - 3 декабря 1930 года. Н. М. Маторин, инициативный организатор и одаренный этнограф-коммунист, незадолго до этого занявший несколько ведущих постов, в том числе пост директора музея этнографии в Ленинграде, обрушился на Адлера с обвинением в клеветнической пропаганде против советской науки за границей. Он призвал делегатов съезда "заклеймить позором предательский поступок" Адлера. Предательство было усмотрено в критическом освещении ситуации в советской антропологии в немецком журнале "Архив антропологии"²⁶ . Позицию Маторина, репрессированного немного позже и расстрелянного в Ленинграде в 1937 г. "за принадлежность в троцкистско-зиновьевской террористической организации", вряд ли достаточно охарактеризовать лишь как пример "не всегда благовидной роли в реализации" положительных общих практических установок, как это сделал А. М. Решетов, руководимый стремлением воздать должное трагически погибшему ученому²⁷ . Через день после съезда Адлер характеризует себя в письме Финдайзену как "одинокого бедного старика, который не может больше заниматься наукой и живет в окружении подлых людей". Идея переезда за границу возникла у него еще раньше, как только он остался без работы. Останавливало прежде всего трезвое представление о происходившем в Германии и в связи с этим о шансах с его взглядами и его биографией найти там работу. В письме от 26 декабря, поздравляя друга с наступающим 1932 г., он рисует пессимистическую картину положения в мире, включая Германию, и с пониманием относится к попыткам дочери Анны найти для себя выход в деятельности в Москве в кругах германской политической эмиграции. Все это показывает, что выбор страны, в которой предстояло бы провести последние годы жизни, был для него проблемой практической целесообразности, а не этически обоснованного морального убеждения. Такой взгляд не мог разделяться людьми, ставившими превыше всего официальные постулаты советского патриотизма.

В последний год перед арестом "гражданин Адлер", как его впервые назвали на уже упомянутом съезде, переслал в Германию несколько своих новых работ по картографии и рукопись о караимах, для него особенно важную. (Уже в ссылке он постоянно спрашивал о судьбе этой рукописи, содержащей новые выводы на основании материала, собранного в его последней экспедиции. Обнаружить эту работу пока не удалось.) 7 декабря 1933 г. он был арестован и приговорен по ст. 58 - 10 к ссылке в Обдорск по обвинению в том, что "являясь контрреволюционно настроенным, возглавил группу контрреволюционных элементов, вел у себя на квартире беседы антисоветского характера в среде этой группы".

Письма из Обдорска позволяют, учитывая цензуру, судить об условиях существования вырванного из своей среды пожилого интеллигента, жившего все-таки в несколько привилегированном положении по сравнению с собратьями по несчастью: хотя и нерегулярно, до него доходили письма и посылки.

В начале пребывания в Обдорске он получил работу на опытной станции, занимающейся выведением сортов овощей в полярных условиях. Работа его заинтересовала, в письмах он просил прислать ему семена клубники. При станции он получил даже комнату. Кроме того, появилась возможность давать уроки немецкого языка в школе. Правда, школа находилась в 6 км от жилья, и надо было преодолеть их пешком в условиях полярной тьмы и безлюдья. Но важен был контакт с учителями, на который он надеялся, да и ученики его "очень любят". С большим энтузиазмом он оценивал ситуацию в письме от 28 сентября 1934 г.: "Удивительно, как удается выращивать здесь овощи, ведь настоящего лета практически нет! В парниках мы выращиваем огурцы и помидоры, под открытым небом - свеклу, капусту, картошку, горох, кольраби, редиску, редьку. В будущем году, когда даст результаты обработка почвы, будет еще лучше". Такая "идиллия" продолжалась недолго: работа на станции прекратилась с появлением нового начальника, отказавшего, разумеется, и в жилье, а вскоре прекратились и уроки. Он нашел угол в домике многодетной семьи, где спасением стал труд в огородике, а длинные зимы коротал в ожидании писем, которые приходили все реже, и в надежде на предстоящее освобождение и переезд в Германию. Просьба о необходимом для этого вызове становится постоянным рефреном в его письмах дочери.

Трудно судить, знал ли Адлер о судьбе своих коллег и науки вообще в 1936 - 1937 годах. В сравнении со многими из тех, кого он при аресте видел на высоких постах, ему, казалось, повезло. Протекция Зиновьева оказалась ловушкой для расстрелянного в 1937 г. Маторина. Та же судьба ждала почти всех сотрудников Комитета и института народов Севера. Можно предполагать, что бесконечные допросы и вырванные под пытками показания бывших коллег послужили дополнительным материалом для нового процесса, состоявшегося в 1936 г., когда он вновь был осужден и отправлен на 7 лет в лагерь недалеко от Омска. Расстрел весной 1942 г. по стандартному обвине-

стр. 142

нию в участии в антисоветском заговоре²⁸ не удивляет, если учесть, что в начале войны с Германией обвинение в шпионаже висело над всем немецким населением страны.

"Моя жизнь была так полна движения и содержания, как редко другая"²⁹ , - на таком переводе его самооценки, взятой из последнего письма, я остановилась после долгих раздумий. Употребленное им слово "bewegt" имеет в оригинале, как и русском переводе несколько значений: подвижна, трогательна, тревожна. С моей точки зрения подходят все три. В его окружении и в его времена взлет и трагический конец очень часто тесно соседствовали друг с другом. Яркая биография этого незаурядного ученого и человека отличалась оригинальностью и бескомпромиссностью, проявившимися как в его трудах и начинаниях, так и в личной жизни.

Примечания

1. Часть архива Б. Ф. Адлера, сохранившаяся у дочери Веры в Германии, была мне предоставлена внуком ученого Михаилом Копетцом через несколько лет после смерти матери. Письма цитируются в моем переводе.

2. ЗОРИН Н. В. Забытое имя. Бруно Адлер: ученый, педагог, общественный деятель. Татарстан. 1993; РЕШЕТОВА. М. Репрессированная этнография. Кунсткамера. Этнографические тетради. СПб. 1994; HANS FINDEISEN. Fortschritte in der Erforschung der Pfcittypen Nordasiens, in: Der Forschungsdienst. Eine Schriftcnreihe aus Natur - und Geisteswissenschaften. Augsburg. 1950.

3. АХИНЬШИН А., ЛАСУНСКИЙ О. Записки старого пешехода. Прогулка по Большой Дворянской (проспекту Революции). Воронеж. 2002, с. 241 - 245.

4. Ко времени появления Адлера в Лейпциге Ратцель был уже известен как автор многих трудов по этнологии и в особенности двухтомника "Anthropogeographie", законченного в 1991 году. См.: BUTTMANN G. Friedrich Ratzel. Leben und Werk eines deutschen Geographen. 1977.

5. ЗОРИН Н. В. Бруно Фридрихович Адлер. Казань. 2001, с. 4 - 5.

6. Der Bogen Nordasiens. In: Internationales Archiv fur Ethnologic. Bd-15. 1902.

7. АДЛЕР Б. Музей этнографии и антропологии имени Императора Петра Великого при Императорской Академии Наук. М. 1904, с. 4.

8. Там же, с. 18.

9. Там же, с. 21 - 22.

10. ВАЙНШТЕЙН С. И. Романтика и трагедии в судьбе Альберта Николаевича Липского. Репрессированные этнографы. М. 2003, с. 463.

11. АДЛЕР Б. Ф. Карты первобытных народов. Известия Императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, состоящего при Императорском Московском Университете. Т. CXIX. Труды Географического отделения. СПб. 1910.

12. ГОХНАДЕЛЬ В. Адлер Бруно. Немцы России. Энциклопедия. Т. 1. М. 1999, с. 25 - 26.

13. БУСЫГИН Е. П., ЗОРИН Н. В. Этнография в Казанском университете. Казань. 2002, с. 56 - 57.

14. Первая публикация по этой теме была осуществлена уже в 1904 г. в Российском Антропологическом журнале, последняя - в 1930 г. в немецком Zeitschrift fur Ethnologic.

15. АДЛЕР Б. Научные общества и музеи при них. - Казанский музейный вестник. Казань. 1920, с. 5 - 6.

16. ДЕНИКЕ Б. Художественная выставка 1920 года в Казани, с. 50 - 59.

17. Казанский музейный вестник. Казань. 1920, с. 1 - 2.

18. Бумаги Н. В. Зорина. Центральный государственный архив Татарской АССР (ЦГА ТАССР), ф. 225, д. 10, л. 9.

19. Личный Архив Веры Копетц. Письмо Б. Адлера 7 июля 1936 года.

20. Там же. Письмо Финдайзеиу от 21.02.1927 года.

21. Северная Азия, 1928, N 2.

22. Письма, переданные в свое время Фиидайзеном Вере Копетц, находятся в ее архиве.

23. Фиидайзен регулярно помещал заметки Адлера и об Адлере в различных журналах, в том числе в выпускаемом им с 1930 г. журнале Der Weltkreis. В первом номере за 1931 г. вышла статья Адлера "Новые методы этнографических собраний в России".

24. Dr. B. ADLER. Pfeil und Bogen in Kult und Sage, in: Weltkreis, Zeitschrift fur Volkerkunde, Kulturgeschichte u. Volkskunde. Berlin. 1931, N 7 - 8; Dr. MOEBIUS. Zu dem Aufsatz von Dr. B. GOTZ. Pfeil und Bogen als erotische Symbole in: Weltkreis, N 9 - 10, 1931; Weltkreis, N 1 - 2, 1932; Memoires des la Societe Finno-Ugrienne. Bd. 48. Helsinki. 1950.

25. Dr. B. ADLER. Neue Wege ethnographischer Sammelarbeit in Russland in: Weltkreis, N 1 - 2, 1931.

26. Как следует из писем Финдайзену, статья была заказана еще в 1925 г. и послана в срочном порядке для спешной публикации, однако вышла лишь в 1930 году. См. также Труды Первого Всероссийского музейного съезда. М. 1931. Т. 1, с. 222 - 226.

27. PEШETOB A. M. Трагедия личности: Николай Михайлович Маторин. Репрессированные этнографы. Т. 2, с. 147 - 192.

28. ГОХНАДЕЛЬ В. Немцы России. Энциклопедия. М. 1999, с. 25 - 26.

29. "...mein Leben war so bewegt, so inhaltsreich, wie selten Eins".

Permanent link to this publication: