Как это ни странно, до сих пор не существовало монографии, которая бы систематически представила роль Троице-Сергиевого монастыря в политической, экономической, социальной жизни средневековой Руси. Пьер Гонно, преподающий в настоящее время в университете Париж- IV, делает это с тщательной и исчерпывающей полнотой ¹ . Нельзя не согласиться с ним в том, что научно-критический подход к истории лавры, особенно важен сегодня, когда русское православие переживает подъем (с. 4). Автор ограничился, как он пишет, "конститутивным" периодом в истории этого монастыря, полагая, что эпоха Ивана Грозного означала новый этап его развития. Эта цезура (тем более, что она точно помечена датой смерти игумена Арсения Сахарузова - 1526 г.) выглядит, однако, несколько искусственной.

Гонно ясно и емко изложил основные черты экономического, политического, правового, социального состояния Руси в XIV - начале XVI века. Автор подчеркивает, что до середины XIV в. монастыри размещались в основном в городах и посадах, а монастырская жизнь "характеризовалась нестабильностью, даже своего рода анархией" (с. 109). Это лишний раз подчеркивает значение произошедших в XIV веке перемен.

Большое внимание в книге уделено Сергею Радонежскому и осуществленной им монастырской реформе. Гонно подчеркивает неформальный характер монашеской общины, основанной Сергием, и связывает переход от традиционного идиоритмического типа монастырского быта к новому, кеновиальному с влиянием византийской церковной политики, которая нашла верного адепта в лице митрополита Алексия. Переход от отшельничества к общежитию произошел по инициативе патриарха Филофея Коккина, чье послание, по настоянию митрополита Алексия, было воспринято Сергием как руководство к действию. Касаясь, однако, вопроса о взаимоотношениях Сергия и Алексия, Гонно, вслед за И. У. Будовницем, считает легендой рассказ об отказе Сергия стать преемником Алексия на митрополичьей кафедре (с. 133 - 134).

Существенно, по мнению автора, что реформа отнюдь не была поддержана единодушно сподвижниками Сергия, но основатель Троицкого монастыря оказался непреклонен в выбранном пути. Характерно, что автор отказывается видеть во введении монастырского общежития и в утверждении культа Св. Троицы на Руси какой бы то ни было внерелигиозный смысл, приписывать этой реформе некие сознательные политические и политико-идеологические импликации (пропаганда объединения русских земель ради борьбы с татарским игом, преодоление удельных усобиц) - и в этом отношении идет наперекор сложившимся в нашем истоическом сознании стереотипам. В целом фигура Сергия и его деятельность показаны в книге многопланово, а потому и объективнее, чем это принято в отечественной историографии.

Дмитриев Михаил Владимирович - кандидат исторических наук, доцент Московского государственного университета.

стр. 146

В частности, говоря об "игумене-политике", Гонно подчеркивает, что Сергий далеко не всегда придерживался именно промосковской ориентации. Развивая концепцию Дж. Мейендорфа и Г. М. Прохорова о роли Константинополя в формировании русской политики этого времени, автор показывает, что Сергий стал проводником не столько московской, сколько византийской церковно-политической линии на Руси. С одной стороны, Сергий поддержал Дмитрия Донского в достижении даже заведомо неправой цели - лишении князя Бориса Константиновича нижегородского удела. И если Г. П. Федотов стремился оправдать Сергия, ссылаясь на его политическую наивность и отказываясь видеть в нем "сознательного пособника маккиавелистской политики" ² , то Гонно подчеркивает неправоту акции Дмитрия и твердость позиции Сергия, применившего в отношении Нижнего Новгорода - впервые в русской истории! - церковный интердикт (с. 130 - 131). Именно этот эпизод особенно сблизил Сергия и Дмитрия Донского. С другой стороны, в "деле Митяя" (духовника Дмитрия Донского, стремившегося к обособлению русской церкви от Константинополя и подчинения ее княжеской власти), Сергий, сохраняя тесные связи с Дмитрием Донским, поддерживал тем не менее и соперника Митяя, Дионисия Суздальского, и не отвернулся от византийского ставленника митрополита Киприана. "В этих интригах Сергий играет в сущности двусмысленную во многих отношениях роль" (с. 135), как и все "реформисты" в русской церкви, враждебные Митяю, но не сумевшие действовать решительно и сплоченно.

Непредвзятому анализу Гонно подвергает и такую страницу в истории Руси и Троицкого монастыря, как роль Сергия в моральной и идейной подготовке Куликовской битвы. Опираясь на результаты исследований А. Вайана ³ и в меньшей степени В. А. Кучкина ⁴ , автор рассматривает три основные произведения т. наз. Куликовского цикла (летописная повесть, "Задонщина" и "Сказание о Мамаевом побоище") и показывает, как возникали легендарные элементы (визит Дмитрия Донского в Троицу, появление рядом с Пересветом, по летописи, "бывшим боярином из Брянска", его брата монаха Осляби, земельные пожалования, якобы, данные Дмитрием Донским монастырю в знак благодарности за участие в подготовке Куликовской победы) в исторических преданиях о Куликовской битве.

В книге использована лишь одна из статей Кучкина на эту тему, а другая осталась неучтенной. Гонно признает тем не менее, что 1380 год стал временем апогея политического влияния Сергия, который помог привлечению Дмитрия Донского в "византийский" лагерь русских политиков (с. 139). Вплоть до смерти Дмитрия Донского (1389 г.) Сергий продолжает играть большую роль в московской политике (в частности, способствуя примирению Дмитрия Донского с Олегом Рязанским), но несравненно большую - в церковно-религиозном развитии России. Результатом предпринятой Сергием и Алексием реформы стали около 150 новых монастырей, внесших громадный вклад в освоение и христианизацию новых территорий, формирование плеяды игуменов и епископов, ставших весомой группой в политической и социальной элите общества, и, что наиболее существенно, внедрение в русскую культуру новых религиозно- духовных ориентиров.

Последнему вопросу в книге французского историка отводится периферийное место. Тем не менее, отдельным аспектам культурной функции Троицкого монастыря автор уделяет некоторое внимание. В частности, он прослеживает, хотя и весьма кратко, как складывается общерусский культ Сергия и общерусское почитание Св. Троицы и каковы были черты того типа религиозности, у истоков которого стоял Сергий и его сподвижники и ученики. Гонно использует выражение Г. И. Вздорнова - "монастырский университет", характеризуя роль Троицкого монастыря в формировании нового поколения русского духовенства (с. 154) и подчеркивает непосредственное влияние Сергия на таких деятелей русского христианства, как Стефан Пермский, Кирилл Белозерский, Пафнутий Боровский и Евфимий Суздальский. Оригинально звучит утверждение, что в Сергии святость "самоуничижения и прощения" сочеталась с чертами "аббата-политика", что стало, по утверждению Гонно, двумя "взаимодополняющими, несмотря на их противоположность", базовыми особенностями заложенной Сергием монастырской традиции (с. 154). Эта характеристика как бы обобщает наблюдения автора над слиянием кенотизма (тезис о "кенотическом" духе русской средневековой религиозности как центральной ее особенности выдвинут и широко развернут Г. П. Федотовым ⁵ ) и исихастского мистицизма с прагматизмом в личности Сергия и его монашеской "школе". Вся книга Гонно может служить иллюстрацией этого прагматизма, каковы были его хозяйственные, политические и социальные плоды и эффекты.

В связи с этой попыткой охарактеризовать, хотя бы и кратко, особенности истоков религиозной традиции, восходящей к Сергию и Троицкому монастырю, возникают, однако, и два замечания. Первое касается удельного веса мистицизма, в частности, исихастского, в монашеском движении, начатом Сергием. Оставив в стороне споры о феномене или роли

стр. 147

"политического" исихазма в православном мире, в том числе в России, и его месте в военно- политических коллизиях конца XIV в., следует отметить, что по мнению таких исследователей, как Федотов, Ф. фон Лилиенфельд, П. Бушкович ⁶ , паламитский исихазм (и даже мистицизм вообще) не играл в истории русского христианства XIV-XVI вв. той роли, какая ему часто приписывается ⁷ . В какой-то степени это объясняет и доминирование "прагматизма", который так всесторонне показан Гонно на примере Троицкого монастыря, в деятельности подавляющего большинства русских монастырей, В целом же, вопрос о соотношении отвлеченно- мистических и морально-практических начал в религиозной культуре того или иного доиндустриального общества имеет большое значение для историка, если согласиться с тем методологическим принципом, что понимание аскезы, путей спасения и религиозных идеалов вообще оказывает громадное воздействие буквально на все стороны деятельности людей, в том числе и на экономику с политикой (речь идет, разумеется, о проблеме поставленной М. Вебером и активно дебатрируемой и исследуемой в течение многих лет) ⁸ . Для истории России "старого режима" этот вопрос пока нов, но безусловно, заслуживает самого серьезного к нему отношения.

Названный вопрос логически связан и со вторым замечанием, которое неизбежно возникает при знакомстве с исследованием Гонно. Автор не раз проводит параллели между историей Троице- Сергиева монастыря и монастырями на Западе. Иногда речь идет о клюнийской конгрегации, иногда о цистерцианцах или о францисканцах. Отличия и в том, как была организована монастырская жизнь, и какова была роль монастырей в обществе, громадны. Есть однако и сходные черты в том, что касается прежде всего как раз "прагматической" - особенно хозяйственной - стороны дела. Но в случае как католического (латинского), так и православного (греческого) миров возникает вопрос о взаимосвязи социальной, экономической, политической практики монастырей с собственно религиозными целями, идеалами, потребностями, которым призваны были служить монастыри и монахи. При этом, особенно, интересно, конечно, не столько то на какие компромиссы шло монашество и его идеологи, оправдывая практику, которая заведомо противоречила первоначальным аскетическим нормам, сколько противоположное - влияние религиозных представлений на общественную практику. Этот аспект часто рассматривается в западной научной литературе, посвященной преимущественно западным же монастырям ⁹ . Применительно к истории России такого рода вопросы не ставились, если ограничиться, конечно, именно научной историографией, и пренебречь публицистикой и эссеистикой.

И у этого вопроса есть, по крайней мере два существенных аспекта. Первый очевиден: насколько и в чем именно религиозные представления и ценности монашества и находящейся под их влиянием части общества сказывались в политической, экономической, социальной практике - как монастырей, так и общества в целом, - и каковы были внерелигиозные последствия действия этого религиозного фактора.

Второй аспект менее очевиден, но не менее важен: существует ли какая-либо корреляция между спецификой православной религиозной традиции (по сравнению с "латинской") и спецификой социально-экономической и политической роли монастырей в обществе? Речь идет скорее всего не о догматике, как таковой, а о связанной с нею специфической религиозной ментальности, которую и пытаются охарактеризовать историки, например, в случае деятельности Сергия Радонежского и его "школы", Если такая корреляция существует, то каков же был конкретно- исторический вес того факта, что монашество православное было иным, чем монашество католическое? Разумеется, этот вопрос никак не входил в исследовательскую "анкету" Гонно и игнорирование его не дает ни малейшего повода для упрека. Мы же коснулись его только потому, что он, как кажется, занимает одно из первых мест в списке "очередных задач" историографии истории русской церкви.

В рецензируемой книге подробно рассмотрена роль Троице-Сергиева монастыря в политической жизни Руси в XV веке. В период политических усобиц второй четверти и середины XV в. обитель Сергия, как известно, далеко не всегда была на стороне Василия Тёмного: участие троицких монахов в заговоре, который привел к ослеплению Василия, не подлежит сомнению (с. 165 - 166). Тем не менее Василий Тёмный после возвращения к власти пошел на примирение с этой обителью, тесные связи монастыря с московским княжеским двором восстановились, культ Сергия именно в это время приобрел общерусский масштаб и само имя святого служило идее примирения политических противников и стало символом борьбы против татар и "латинской ереси". Но даже и во второй половине XV в. Сергиев монастырь, как показывает Гонно, сохраняет вопреки московской политике тесные связи с Тверью и еще за два года до присоединения Новгорода к Москве получает от него земельные пожалования.

Однако в целом правление Ивана III оказалось не самым лучшим временем для

стр. 148

Троицкого монастыря. Подсчеты автора показали, что чем дальше, тем меньшим было число привилегий и пожалований. Это было связано в первую очередь с секуляризационными планами Ивана III, одним из главных оппонентов которых в 1503 г. выступил игумен Троицкого монастыря Серапион (освещая эти события, автор, правда, не учитывает очень важные для понимания проблемы исследования Д. Островского ¹⁰ ). Таким образом, в споре "стяжателей" с "нестяжателями" Дом св. Троицы оказывается явно на стороне первых. Однако в других политических и религиозных делах этого времени его роль, как констатирует Гонно (с. 199), пассивна. И это, в сущности, очень странно, потому что последняя четверть XV - начало XVI в. - время борьбы с "ересью жидовствующих", преодолению которой другие "стяжатели", прежде всего Иосиф Волоцкий, посвящали много энергии и усилий. Это еще более странно, если мы учтем, сколь велико было идеологическое значение культа Троицы и почитания Сергия в эту эпоху. Правда, этот вопрос, касается не одного Троицкого монастыря, а значительной части русского духовенства, не выказавшего большого рвения в борьбе с ересью, значительную часть адептов которой составляли представители духовенства же. Если мы добавим к этому весьма амбивалентное отношение к той же ереси со стороны "нестяжателей", то недоумений станет еще больше. По сути, вопрос этот в историографии не только не решен, но и пока не поставлен. Возможно, что причина пассивности Троицы и других монастырей перед лицом ереси вызвана тем, что само понятие ереси и представление о границе между ней и ортодоксией были еще не вполне определенными в XV веке ¹¹ . Возможно, однако, что тут мы имеем дело с последствиями упомянутого Гонно "анархизма" в русской монастырской жизни (отсутствие уставов западного типа, ясно выраженных программ деятельности, централизации, межмонастырских конгрегации).

При Василии III рост землевладельческой мощи Троицкого монастыря возобновился. За первые 20 лет его правления монастырь получил вдвое больше пожалований, чем за предшествующие 20 лет. Связи с великокняжеским домом стали еще более тесными, однако он сохранял и в это время известную независимость, подтвержденную и протестом Серапиона (в то время уже, правда, новгородского архиепископа) против перехода Волоколамского монастыря "под руку" великого князя, и готовностью троицкого настоятеля Порфирия в начале 1520-х годов поддержать тех, кто находился в опале у Василия III (с. 220 - 221). Однако в целом лояльность и даже преданность Троицы московским правителям в это время не подлежит сомнению.

Вторая часть книги посвящена формированию вотчинного комплекса Троице-Сергиева монастыря. Автор внимательно, поэтапно прослеживает динамику роста монастырского землевладения, рассматривает, каков был удельный вес дарений, покупок, обменов, из каких социальных групп происходили дарители, какими иммунитетными привилегиями наделялись владения Троицы. Все эти сюжеты и прежде становились предметом внимания историков, некоторые исследования касались именно Троицкого монастыря (работы М. С. Черкасовой и С. З. Чернова). Однако впервые все эти данные собраны и проанализированы с такой исчерпывающей полнотой и систематичностью.

Гонно подчеркивает, что формирование земельного домена Троицы началось еще при Сергии, приверженность которого принципу "нестяжания" оказывается, таким образом, проблематичной. Но подлинным основателем могущества монастыря стал преемник Сергия Никон (игумен в 1392 - 1427 гг.), при котором было осуществлено 37 земельных приобретений. При этом 43,5% составляет покупка новых земель, которая осуществлялась в условиях тяжелейшего экономического и демографического кризиса Северо-Восточной Руси. Новые угличские владения располагались уже в 150 км от монастыря. В результате деятельности Никона обитель превратилась из регионального монастырского центра - в общерусский. Максимальный рост троицкого земледелия приходится на годы апогея политического и экономического кризиса в России (1427 - 1447гг.), когда число приобретенных вотчин было вдвое большим, чем в предшествующий период. При этом 11% земель было приобретено в результате обмена. Вся совокупность использованных данных позволила Гонно констатировать, что троицкие монахи продемонстрировали "дух предпринимательства", который позволил сочетать получение новых даров и пожалований с последовательной политикой приобретений вотчин за собственные средства (с. 260). Один из выводов автора: даже условия экономического и демографического спада не остановили быстрого роста вотчины Троице-Сергиева монастыря (с. 276).

Вторая половина XV в. (точнее период между 1474 и 1505гг.) - время стагнации в формировании монастырского домена. В правление же Василия III рост вотчин Троицы возобновился. Главной причиной такой динамики Гонно считает враждебную росту монастырского землевладения политику Ивана III и благожелательную - Василия III. Однако опыт

стр. 149

изучения аналогичных колебаний в истории западных стран показывает, что причиной могли быть и изменения в религиозных настроениях элиты общества. Такое объяснение (наряду, конечно, с секуляризационными устремлениями Ивана III) не лишено смысла и для России, поскольку весьма широкое распространение "ереси жидовствующих" и религиозно-духовных исканий, связанных с "нестяжательством" в верхах русского общества свидетельствует о кризисе традиционной набожности, важным аспектом которой была и забота о посмертных молениях монахов за душу дарителя.

Любопытно, что Гонно выявляет элементы финансовых спекуляций в фондовых операциях троицких монахов (с. 289). Другое существенное наблюдение - появление нового слоя дарителей - представителей московской служилой прослойки, то есть рождающейся бюрократии.

Проводя сравнения Дома св. Троицы с другими монастырями той же эпохи, автор констатирует различия между ними. Если Симонов и Волоколамский монастыри пошли по тому же пути, что и Сергиева обитель, то Кирилло-Белозерский весьма строго продолжал придерживаться нестяжательских традиций. Еще одна иллюстрация того, что хозяйственная политика монастырей не всегда была основана на одном лишь прагматизме!

Ставя вопрос о возможности оценки удельного веса монастырского землевладения в масштабах всей страны, Гонно подчеркивает, что историки не располагают репрезентативными данными на этот счет, поэтому какие-либо определенные выводы невозможны. Правда, новгородские писцовые книги позволяют сказать, что в этих краях церковь владела 7% земель в начале XVI в. и 10% - в конце столетия (с. 306). При этом характерна крайняя неравномерность распределения церковного земельного фонда: большая его часть (в отличие от Запада) принадлежала митрополиту, епископам и нескольким крупнейшим монастырям.

Специальная глава в книге посвящена судебным тяжбам Троицкого монастыря с другими землевладельцами. Всего для периода 1392 - 1526 гг. автор обнаруживает следы 202 процессов, в том числе и с черносошными крестьянами, которые не только не отказывались судиться с монастырем, но и в некоторых случаях оказывались выигравшей стороной. Разумеется автор далек от того, чтобы видеть в этих процессах факты классовой борьбы.

Много внимания в книге отводится внутреннему устройству монастыря и методам его хозяйственной деятельности. Гонно подчеркивает, что без приобретения вотчин и их эксплуатации Троице-Сергиева обитель не могла бы играть той роли, какую она играла. Однако источники, позволяющие увидеть, как функционировал монастырь и как была организована его внутренняя жизнь, очень скупы, особенно по сравнению с разнообразием и обилием материалов западных монастырских архивов. И снова дело не в небрежении монахов или гибели соответствующих фондов, а в типологической несхожести православных и западных монастырей. Даже в отношении самого крупного русского монастыря мы не располагаем ни фундационной грамотой, ни уставом, ни актами визитаций, ни протоколами капитула, т. е. источниками, которые составляют базу исследования истории монашества и монастырей на Западе (с. 341). Это не означает, однако, что монастырская община жила "без руля и без ветрил". Главную роль в регулировании внутренней жизни обители, ее деятельности играли традиция, обычное право и личный авторитет игумена. Кроме того, как подчеркивает Гонно, большую роль в жизни Дома св. Троицы, как и других русских монастырей, играли миряне.

В отсутствие регламентированной процедуры выбора игумена, решающее значение в его выдвижении имела воля великого князя. Троицкие настоятели, как констатирует Гонно, происходили из средних землевладельческих слоев, ни один из них не был боярином. Хотя власть настоятеля была сильна, значительным оставалось участие братии и "старцев" в управлении монастырем. Сама иерархия управленческой структуры (игумен - келарь - казначей - "святой собор") здесь намного более проста, чем на Западе. (Правда, нужно иметь в виду, что она была проще чем и в Византии; например, в русских монастырях отсутствовала функция эконома ¹² ) Гонно делает ряд важных наблюдений над тем, как функционировала монастырская иерархия и управление. Роль казначея была скромна. Старцами были обыкновенно те, кому доверялось управление той или иной монастырской вотчиной. Соответственно "святой собор" был представлен не всей братией, а группой старцев из ближайшего окружения игумена. Наряду с ними в монастыре жили и собственно старцы - по возрасту. Монахи знатного происхождения оказывали, конечно сильное влияние на администрацию, но все-таки их роль была ограниченной и было бы ошибочным утверждать, что власть в монастыре принадлежала родовитой элите (с. 355). В Троицкой обители, как и в византийских монастырях, власть иеромонахов над другими братьями не была так велика, как в западных монастырях (с. 355). Особое место среди братии занимали

стр. 150

дьяконы, крылошане и пономари. Старцы выступали в роли приказчиков монастыря на местах, а также в роли фискалов и судей. Общая численность монахов в монастыре в XVI в. составляла около 200 человек, что вполне сопоставимо с Клюнийским монастырем, насчитывавшем около 400 монахов в XII в., 270- в XIII - XIV вв., 120 и затем 60- в XV веке (с. 360 - 361).

В книге рассматриваются "принципы монашеской жизни в Троице" и главное внимание при этом уделяется вопросу о соотношении первоначальных идеалов Сергиевой обители с практикой позднейших времен. Главной коллизией был, конечно, вопрос о собственности и богатстве. Расхождение идеала и практики в этом вопросе видно уже из того, насколько быстро разворачивается монастырское строительство (с. 361 - 363). Хотя принцип затворничества в монастыре соблюдался весьма последовательно, в других вопросах компромиссы были неизбежны. Вопреки идеалу нестяжания и правилу отказа от личной собственности в Троицкой обители были монахи, сохранявшие собственность (один из них даже имел собственную печать) и требовавшие своей доли в случае, если они уходили из монастыря. Споры по дисциплинарным вопросам вызывали иногда столкновения монахов с настоятелем (например, при игумене Паисии) ¹³ .

Гонно прослеживает тенденцию к лаицизации (обмирщению) административного аппарата Троицкого монастыря и сравнивает ее с аналогичными тенденциями в истории западного и византийского монашества. Необходимость управлять вотчиной заставляла обращаться к услугам мирян-посредников (слуги, дьяки, подьячие в монастырских документах), которые становились как бы светскими служащими монастыря. Гонно убедительно показывает, что под словом дьяк в монастырских документах понимался именно секретарь (с. 370 - 371). Гонно находит возможным сблизить роль мирян-управляющих с институтом avouerie меровингской эпохи и византийским харистикатом. Однако в отличие от этих стран троицкие монахи использовали названный институт с большой осторожностью, не допустив превращение его в коменду, столь повредившую авторитету и статусу монашества на Западе и - в Византии (с. 374). Разумеется, обмирщение монастыря не могло не вызвать протестов наиболее ревностных братьев и мирян, имевших дело с монахами. Характерен в этом отношении казус Дмитрия Ермолина (отца знаменитого московского архитектора), который, прожив несколько лет в обители, разочаровался в монашестве и даже заявил, что лучше давать милостыню татарам, чем монахам (с. 365).

В целом эволюцию системы управления в Доме св. Троицы Гонно характеризует как постепенный переход от "абсолютной монархии" игумена к олигархии, представленной старцами. Кеновиальная дисциплина и принцип общности имуществ подверглись деформации, однако выработанный компромисс обеспечил хозяйственный подъем монастыря и рост его могущества во всех остальных отношениях. Важно, что Гонно пытается выявить известную связь между религиозной ментальностью троицких монахов и практической стороной деятельности монастыря: "две составные части религиозности, присущей троицким монахам, - мистицизм и прагматизм - отдаляют монашескую общину от интеллектуальных спекуляций, чтобы повернуть ее не только в сторону ревностного чудопочитания, но также - и главным образом - к заботам о приобретенных земельных владениях" (с. 375).

Обращаясь к вопросу о производственной и торговой деятельности в вотчинах Троице-Сергиева монастыря, Гонно отмечает, что источники не позволяют ответить на многие конкретные вопросы: как занималась и осваивалась земля, как было организовано монастырское хозяйство, какую роль оно играло в производственной жизни деревни. Однако удается понять, как было организовано управление вотчиной (прежде всего при помощи временно поселявшихся в вотчине или регулярно посещающих ее старцев - приказчиков монастыря), в чем состояли налоговые привилегии и судебно-юридический иммунитет монастырских владений. В частности, Гонно показывает, что в отличие от западных стран, владения православных монастырей были освобождены от уплаты государственных поземельных налогов и имели ряд других специальных налоговых преимуществ. Автор считает невозможным дать ясный ответ на вопрос, насколько продуктивным и эффективным было монастырское хозяйство. Тем не менее, хозяйственный прогресс на землях монастыря в течение XV в. источники отразили весьма однозначно. Он выразился, в частности, в уменьшении числа пустошей, росте населения, все более интенсивном использовании земель и угодий. Но, как констатирует Гонно, трехпольная система пока еще практически отсутствует. Пашня "наездом" распространена, потому что в ином случае, при регулярной и стационарной обработке земли, урожая не хватило бы для прокорма оседлой крестьянской семьи (с. 399).

В книге поставлен вопрос о положении крестьян во владениях Троицкого монастыря. Уменьшение числа половников на протяжении исследованного периода говорит, по

стр. 151

его мнению автора, что крестьяне богатели. Они сохраняли свободу выхода, если не были обременены долгами. Но их участие в судебных спорах из-за обрабатываемой земли показывает, что пашня стала главной ценностью и составляла источник дохода, за который стоило побороться. Если приложить к троицким землям нормы, известные по новгородским источникам, то 27 - 30-% крестьянского урожая отчуждалось монастырем. Общая динамика развития вотчин показывает, что такая норма эксплуатации не была высокой. Иными словами, хозяйственный режим обеспечивал поступательное развитие и крестьянского хозяйства, и хозяйства вотчинника.

Специальная глава книги посвящена участию монастыря в развитии торговли и ремесла. Хотя и в этом случае Гонно отказывается от каких-либо подсчетов, он ясно показывает значительный удельный вес Дома св. Троицы (как и других монастырей) в общерусском и региональном обмене, в солеварении, рыболовстве, пчеловодстве. Судя по тому, что у троицких монахов было много завистников, а сами они стремились защитить свой промысел специальными привилегиями от конкуренции, их торгово-ремесленное предпринимательство развивалось вполне успешно. Естественно, что монахи, вопреки заветам Сергия, оказались втянуты и в городскую жизнь. В городах появились подворья монастыря, однако грамота о существовании такого подворья в Москве уже при Дмитрии Донском - фальшивка, на что историки прежде не обращали должного внимания (с. 440). Первое бесспорное свидетельство о наличии владений обители в Москве относится к 1460 году. Тем не менее возможны и косвенные доводы в пользу присутствия монастырского двора в Кремле до 1408 года (с. 441).

Вопросу о взаимоотношениях Троицкого монастыря с городами отведено в книге совсем немного места, хотя значение этой проблемы очень велико, учитывая ту роль, какую города сыграли в истории Европы. Гонно напоминает, что русские монастыри до XIV в. располагались преимущественно в городах, и что именно Сергий Радонежский открыл монашеству дорогу в "пустынь", то есть в леса. Рассказ об одном из посмертных чудес Сергия довольно ясно показывает враждебность лидеров русского монашества к городам (с. 441 - 442), в чем они мало отличались от идеологов европейского раннесредневекового монашества. Тем не менее троицкие монахи приняли активное участие в городской торговле, особенно солью. Но, с другой стороны, характерно, что в истории русского монашества нет ничего подобного активному внедрению (не столько экономическому, сколько идеологическому) францисканцев и доминиканцев в города Запада в XIII веке. Стоит подчеркнуть значение этого обстоятельства - ведь именно нищенствующие ордена, по заключению многих историков, придали мощный импульс и развитию урбанизма, и прогрессу городской культуры, и социальному авансу городского сословия. Отношение церкви к торговле, городскому предпринимательству и соответствующему урбанистическому стилю жизни было важнейшим аспектом социальной, экономической и культурной истории западноевропейского средневековья. Какова была роль церкви в развертывании аналогичных процессов в православных странах, в том числе в России? Конечно, это не тот вопрос, какой должен стоять в центре внимания книги о Троице-Сергиевом монастыре, но он тем не менее возникает, когда мы обращаемся к использованным в ней данным о торгово- предпринимательской деятельности русских монахов.

Подводя итоги, Гонно ставит вопрос, который мог бы служить и преамбулой к его исследованию: в чем состоит исторический смысл поразительной экспансии Троицкого монастыря? Какую роль он сыграл в русском обществе, церкви и государстве позднего средневековья и раннего Нового времени? По мнению автора, главной исторической функцией Дома св. Троицы было обеспечение сохранности экономических и культурных достижений предшествующего времени на протяжении всего XV века. Вторым аспектом участия в обеспечении преемственности исторического процесса был социальный - поддержка многих средних или обедневших родов русской знати, чьи последние представители часто становились монахами обители. Кроме того, тот же монастырь обеспечивал социальную мобильность выходцам из непривилегированных слоев. Третья функция Дома св. Троицы - роль "питомника" высшего русского духовенства и придворной государственно-политической элиты. Среди разных течений в русском духовенстве троицкие монахи занимали место между религиозно-этическими максималистами, настаивавшими на верности заветам нестяжания и отстранения от мира - и, так сказать, "этатистами" и "стяжателями", видевшими в церкви партнера государства в политических делах и следовавших максиме Иосифа Волоцкого: богатство монастырей - это богатство бедных. Троицкие монахи, согласно Гонно, сумели найти золотую середину между нестяжательским ригоризмом и беспринципным стяжанием, сохранить верность духовным заветам Сергия, даже приобретя громадные материальные богатства, что и обеспечило монастырю его уникальное место в русском

стр. 152

обществе и стабильность в то время, когда в Европе начиналась Реформация, а русские правители вынашивали секуляризационные планы. Принадлежность Троицы к лагерю "стяжателей" в эпоху спора о монастырском землевладении не вызывает, однако, у Гонно никаких сомнений. Наконец, Троице-Сергиев монастырь играл заметную роль в политической жизни страны, в которой только настоятели крупных монастырей были в состоянии выступать в случае необходимости в роли оппонентов княжеского самодержавия. В целом, обитель по своей роли сопоставима с колыбелью цистерцианцев - Сито - на Западе.

Книга сопровождается практически исчерпывающей библиографией истории Троице-Сергиева монастыря в рассмотренный автором период, указателями имен, географических названий, специальных исторических терминов, и рядом подробнейших таблиц, обобщивших все данные источников о его земельных приобретениях (время, локализация, сведения о прежних владельцах, тип сделки), о динамике роста монастырского домена, о предоставленных обители привилегиях, проведенных ею судебных процессах, о пустошах, селищах и починках, а также списком настоятелей, келарей и казначеев монастыря, несколькими картами.

Мелкие ошибки при таком огромном объеме работы неизбежны (например, инициалы историка Клосса - Б. М., а не Б. H.; Jusicier вместо Justicier на с. 62; польско-литовскую унию XIV в. правильнее датировать 1385 или 1385 - 1386, а не 1386 г. (с. 77).

Давая исчерпывающий анализ одних сторон истории крупнейшего и знаменитейшего русского монастыря, книга побуждает обратить внимание на многие неизученные аспекты истории и Троице-Сергиева и других русских монастырей. В частности, своими нередкими компаративистскими наблюдениями автор напоминает о возможности и плодотворности сравнительно-исторического подхода к истории русской церкви.

Примечания

1. P. GONNEAU. La Maison de la Sainte Trinite. Un grand-monastere russe du Moyen-Age tardif (1345 - 1533). P. 1993. 606 p. (сноски на эту работу в тексте).

2. FEDOTOVG. P. The Russian Religious Mind. Vol. 2. Cambridge. 1966, p. 226.

3. VAILLANTA. Les Recits de Kulikovo, "Relation des chroniques" et "Skazanie de Mamai". - Revue des etudes slaves, XXXIX (1961).

4. КУЧКИН В. А. О роли Сергия Радонежского в подготовке Куликовской битвы. - Вопросы научного атеизма. Вып. 37. Православие в истории России. М. 1988.

5. FEDOTOV G. P. The Russian Religious Mind. Vol. 1 - 2. Cambridge. 1966; ФЕДОТОВ Г. П. Святые Древней Руси. М. 1990; КЛИБАНОВ А. И. Духовная культура средневековой Руси. М. 1994, с. 90 - 97.

6. LILIENFELD F. von. Der athonitische Hesychasmus des 14. und 15. Jahrhunderts im Lichte der zeitgenössichen russischen Quellen. In: JbGO, N. F., 6 (1968); ejusd. Nil Sorskij und seine Schriften. Brl. 1963; BUSHKOWITCH P. The Limits of Hesychasm: Some Notes on Monastic Spirituality in Russia, 1350 - 1500. - Forschungen zur osteuropäische Geschichte, 38 (Wiesbaden). 1986; FEDOTOVG. P. Op. cit.

7. ЭКОНОМЦЕВ И. Исихазм и возрождение (Исихазм и проблема творчества); его же. Православие, Византия, Россия. М. 1992; EKONOMCEV I. N. Der Hesichasmus und die Renaissance in Osteuropa. Göttingen. 1988.

8. См. напр.: BESNARD Ph. Prorestantisme et capitalisme. P. 1970; LEHMAN H. Asketischer Protestantismus und ökonomischer Rationalismus: Die Weber These nach zwei Generationen. In: Max Webers Sicht des okzidentalen Christentums: Interpretation und Kritik. Frankfurt am/M. 1988.

9. Напр. HEER F. Aufgang Europas. Wien-Zürich. 1949; FREED J. The Friars and German Society in the Thirteenth Century. Cambridge. 1977; LITTLE L. Religious Poverty and the Profit Economy in Medieval Europe. Lnd. 1978; OEXLE O. G. Les moines d'Occident et la vie politique et sociale dans le Haut Moyen Age. - Revue benedectine, 103 (1993), N 1 - 2; Stellung und Wirksamkeit der Bettelorden in der stadtischen Gesellschaft. Brl. 1981.

10. The Council of 1503. Source Studies and Questions of Ecclesiastical Landowning, Cambridge. 1977; OSTROVSKIJ D. Church Polemics and Monastic Land Acquisition in Sixteenth-Century Muscovy. - In: Slavonic and East European Review, 64 (1987), N 3.

11. HOSCH E. Orthodoxie und Haresie im alten Russland. - Schriften zur Geistesgeschichte des östlichen Europa. Wiesbaden. Bd. 7. 1975.

12. VODOFF W. La fonction d'"econome" a-t-elle existe dans les monasteres russes du Moyen Age?- Revue des etudes slaves. LIV (1982), N 1-2.

13. См. GONNEAU P. Les trublions au monastere (bezcinniki monastyrskie). Indiscipline et partage du pouvoir a la Trinite-Saint-Serge au XVe siecle.- Revue des etudes slaves. LXIII (1991), N 1.

Permanent link to this publication: