О Николае Соломоновиче Мартынове мы знаем немного. Сам он так и не написал о себе, хотя дважды начинал воспоминания. Почему-то его обошли вниманием и товарищи по военной школе, и однополчане, и участники последней дуэли. До сих пор нередко повторяются слова Е.Г. Быховец: "Глуп ужасно". Называют его графоманом, озлобленным неудачником. Только вряд ли такая характеристика вполне верна. Быховец писала о нем под впечатлением гибели Лермонтова. Но в том же письме она сообщала, что Лермонтов рекомендовал ей Мартынова как товарища, друга. Дурака как друга? Непонятно. И почему Лермонтов обрадовался, когда узнал по приезде в Пятигорск, что и Мартынов там? Почему незадолго до дуэли приходил к Мартынову "отвести душу"? Не к М.П. Глебову или С.В. Трубецкому, а к Мартынову. И неудачником Мартынов не был: богат, по- своему красив, имел успех у женщин, на Кавказе получил орден и чин майора в двадцать пять лет. Не был он и графоманом, писал редко, все написанное им составило бы небольшую книжку. Но он печататься, по- видимому, и не пытался, хотя его стихи нашли бы место среди массы посредственных стихов, печатавшихся в то время.

Язык и стиль произведений могут многое рассказать о человеке. Попробуем проанализировать стихи Мартынова. К сожалению, до нас не дошли сочинения юнкерской поры, когда, по свидетельству его старшей сестры, он и Лермонтов все время "кололи друг друга". Очевидно, уже тогда у Мартынова сложился взгляд на Лермонтова, как на такого же как все ("все мы тогда писали не хуже Лермонтова", - утверждал уже в 1884 году их товарищ А.И. Арнольди), хотя и писал впоследствии об умственном превосходстве Лермонтова над другими юнкерами и даже удивлялся, как он "мог достигнуть тех блестящих результатов при столь малом труде (? - О.П.) и в таких ранних годах". Впрочем, это признание сделано через тридцать лет после дуэли.

Первое впечатление от стихов Мартынова довольно благоприятное. Писал он, по-видимому, легко, язык свободный, ритм и рифмы почти всегда безошибочны. Но он не любил (или не умел) работать над произведением, многое оставалось незаконченным ("Ужасный сон") или только начатым ("Гуаша", воспоминания). Несколько стихотворений были написаны им в Петербурге в 1836 году. Потом молчание. Но в

стр. 3

1840 году, когда Мартынов и Лермонтов оказались на Кавказе почти рядом (Лермонтов в крепости Грозная, Мартынов в Герзель-ауле и в станице Червленной), он пишет много, вероятно, под впечатлением разговоров и споров с Лермонтовым, ибо то подспудно, то явно полемизирует с ним. После дуэли он надолго умолкает.

Язык его произведений прост. Архаизмов почти нет: сей последний ("Гуаша"), десница; все богатство его на земли!.. ("Чеченская песня") - вот почти все. Гораздо чаще встречаются слова вполне современные: экспедиция, аксиома, проектированный, диспропорциональный, эксплуатация, атмосфера, колорит. Но это в прозе. Он, вероятно, понимал, что в стихах подобные слова неуместны. Не увлекался он и экзотической лексикой, хотя без нее писать о Кавказе трудно. В "Гуаше" это - башлык, бешмет, чадра (к этому слову он даже сделал примечание). В "Герзель-ауле"- пилав; шашлык; мулла в архалуке. Немного больше в "Чеченской песне": уздень, кровавая калла, заветный Волчок, винтовка Хаджи-Мустафы. И там же довольно интересный образ, рисующий очи красавицы: "Их чернее едва ль/Вороненая сталь/Дагестанских тяжелых клинков". Кое- где встречаются шаблонные выражения: "У вас голубенькие глазки./Живые, полные огня" ("Экспромт"), "Как безумцу любовь/Мне нужна его кровь..." ("Чеченская песня"). У Пушкина заимствовано "высокой думой полн" ("Нева").

Но не эти незначительные вкрапления в обычную речь характеризуют язык Мартынова, а военная лексика. В ней он чувствует себя свободно, порой даже щеголяет ею. И если в стихах Лермонтова офицер чувствуется редко, то у Мартынова почти всегда. Вот некоторые слова и выражения в "Герзель-ауле": "Казаки тронулись ходой", "сбатуют в сторону коней", "с присошек летают выстрелы", "стянули цепь", "полковник вынес роту на плечах", "за ним вся рота на хвосте", "гичат пронзительно", "на задних бабках повернул". В "Ужасном сне" - "галоп отрывист", "трепетят" и т.д. Охотно использует он команды: "На конь!", "По возам!", "Гребня, за мной! В отрез дорогу!". Описания войск, их движения у него довольно выразительны:

Прикрыты фланги длинной цепью

Попарно идущих стрелков;

От них на выстрел гладкой степью

Патрули едут казаков (...)

Уж авангард остановился,

Казаки слезли с лошадей,

Бивак походный очертился,

Места разбиты для частей;

На них вступают батальоны,

И в козлы ружья в тот же миг.

Равняют в линию колонны,

Штабные скачут... шум и крик ...

("Герзель-аул")

стр. 4

Лексика его не бедна. Вот он описывает состояние командира полка в "Ужасном сне":

Его ничто на этот миг

Не веселит, не занимает (...)

Уныл,печален,огорчен,

Расстроен, пасмурен, встревожен,

Надорван,загнан,запален,

Убит, зарезан, уничтожен!

Ему не чуждо чувство юмора, правда, грубоватого, а порой и жестокого. Так он изображает парадный строй:

...Стоит кавалергардский полк.

Как стройный лес, мелькают пики,

Пестреют ярко флюгера,

Все люди, лошади - велики,

Как монумент царя Петра! (...)

Все лица на один покрой,

И станом тот, как и другой!

Вся амуниция с иголки,

У лошадей надменный вид,

И от хвоста до самой челки

Шерсть одинаково блестит. (...)

Что офицеры? - Ряд картин,

И все как будто бы один!

Легкость, с какой ему давался стих, часто приводила к многословию. Ему недостаточно одной-двух характерных деталей, он хочет все как бы сфотографировать, не умеет отобрать самое выразительное.

Но иногда Мартынов склонен и к серьезным размышлениям. Вот в повести "Гуаша" он характеризует светское общество: "... от постоянного обращения в одной и той же среде, ввиду одних и тех же интересов, у людей суживается взгляд на жизнь, составляется совершенно превратное и одностороннее суждение о достоинствах человека вообще. (...) Наружная форма берет перевес над внутренним содержанием". Или такая сентенция о мужской дружбе (в "Герзель-ауле"): "Любить никто ведь не обязан,/ А любят добрые сердца". Поэтому не совсем неожиданным выглядит его перевод из Анри Шенье, незаконченный, недоработанный, но местами довольно удачный:

... Свобода,

Как Геркулес, родилась непобедима,

Воздвигнут ей алтарь под облаками дыма,

И взгляд ее очей законом стал народа!..

От дуновения упали стены башен,

И первый крик ее был мужествен и страшен. (...)

Руками мощными разгневанный ребенок

Омыл в крови врагов родную колыбель,

И кровь текла струей с воинственных пеленок.

стр. 5

Нет, Мартынов не был глуп и не так уж бездарен. Это в какой-то степени объясняет отношение Лермонтова к нему как к товарищу. Но и шутки Лермонтова тоже понятны, ибо Мартынов был самоуверен, самолюбив и склонен к рисовке. Сам же Мартынов плохо понимал Лермонтова. В повести "Гуаша" он делает попытку изобразить настоящего "героя времени", явно противопоставляя его Печорину. Сюжет повести близок к сюжету "Бэлы": русский офицер влюбляется в дочь мирного черкеса, и она тоже любит его. Но князь Долгорукий - антипод Печорина. Он относится к Гуаше, как к ребенку, которого нельзя обижать. Изображая князя в качестве идеального героя, Мартынов делает это довольно прямолинейно, просто перечисляя его положительные черты. Долгорукого отличает молодецкая удаль и вместе с тем дисциплинированность. У него "веселый нрав и неисчерпаемое добродушие; притом никогда ни о ком дурно не отзывался и никому не завидовал". У него "возвышенная душа". И хотя "петербургская среда портит людей", Долгорукий "вышел чист и невредим из этого одуряющего омута". На Кавказе "в каждом разжалованном он видел прежде всего несчастного, которому следует пособить". "Гордость или высокомерие были несвойственны ему".

"Гуаша" осталась незаконченной. Но в "Герзель-ауле" полемика Мартынова с Лермонтовым становится особенно очевидной. Можно почти с полной уверенностью считать, что лермонтовский "Валерик" был Мартынову знаком. Это видно из построения, из сходства многих сцен. Стихотворение Мартынова почти в два раза больше лермонтовского, композиционно рыхлее. В "Валерике" начало и конец образуют как бы кольцо, обрамляющее ряд военных сцен. Мартынов начинает с изображения войска, возвращающегося из похода. В дальнейшем он никак не может оторваться от военных сцен. Вся вторая часть стихотворения - описание карательных экспедиций, милых сердцу автора. Сцены, близкие по содержанию сценам из "Валерика", имеют совершенно иную окраску. Соображения Лермонтова о бессмысленности войн Мартынову чужды, он полностью поглощен описанием лихих походов, доблестью казаков (он сам служил в казачьих войсках), прославляет жестокость по отношению к чеченцам. В "Валерике" после обращения к адресату следует описание военного лагеря. Мартынов, рассказав о возвращении войска, тоже изображает лагерь. Лермонтов видит не только русских, он любуется "желтыми лицами" татар, их одеждой, гортанным говором. Мартынов тоже заметил нерусского: "То армянин нахичеванский, полухитрец, пол-идиот". Здесь он краток. Но вообще-то его описания многословны. Вот у Лермонтова эпизод, отраженный в одной фразе:

Верхом помчался на завалы,

Кто не успел спрыгнуть с коня...

стр. 6

Аналогичный эпизод у Мартынова превращается в целый рассказ офицера:

"Ходили много раз в штыки... (...)

Я был верхом, куда мне деться?

А вижу, плохо, угостят,

Но не успел я оглядеться,

Как там кричат: "Ложись, палят!"

Раздался выстрел - и картечью

Меня осыпало всего;

Я отвечал им крупной речью,

А цел остался, ничего!"

Тон рассказа хвастливый, что нередко встречается у Мартынова. У Лермонтова - никогда.

Одно из центральных мест в "Валерике" - сцена смерти капитана. Мартынов тоже рассказывает о смерти раненого солдата, подробно, с отступлениями, а заканчивает так:

И я спросил себя невольно:

Ужель и мне так умереть?..

Он не скрывает, что умирать ему не хочется.

Война - это не только победы. Лермонтов говорит об этом кратко:

Как при Ермолове ходили

В Чечню, в Аварию, к горам;

Как там дрались, как мы их били,

Как доставалося и нам...

Мартынов тоже признается:

Зато и нам не все сходило (...)

Да так гостей незваных примут,

Что дай бог ноги унести ...

Но он обвиняет в неудачах мирных чеченцев, которые будто бы предупреждали о готовящемся походе своих немирных друзей. И тут же он переходит к победным тонам. "Начальник наш, в душе храбрец", первым "мчится на коне:/"Гребня, за мной! В отрез дорогу!"/ И гребенцы уже в огне". И не преминет сказать о том, что казаки-гребенцы, захватив тела убитых чеченцев, привязывают их к хвостам коней и "влачат с триумфом их в станицу".

стр. 7

Есть в "Валерике" сцена стычки казака с мюридом и - вывод:

Но в этих сшибках удалых

Забавы много, толку мало ...

Мартынов о подобной стычке рассказывает с многими подробностями. По его версии, догадливый урядник "поверх заряда в ствол винтовки пучек иголок посадил", поскакал к джигиту, "круто на задних бабках повернул... раздался выстрел без раската", и джигит упал, пронзенный иголками. Следует сцена схватки за тело убитого, заканчивающаяся, конечно, победой казаков.

Снова и снова возвращается Мартынов к теме карательных экспедиций, воспевает их беспощадность, порой даже с каким-то садистским торжеством и юмором:

Горит аул невдалеке...

То наша конница гуляет,

В чужих владеньях суд творит,

Детей погреться приглашает...

(то есть, погреться у собственного горящего дома!)

...Все были в деле боевом;

И так им дело полюбилось,

Что разговоры лишь о нем (...)

Чеченцы выбиты с уроном,

Двенадцать тел у нас в руках...

Казаки рады случаю "упражняться (...) в пожоге всего, что встретится на пути".

На всем пути, где мы проходим,

Пылают сакли беглецов;

Застанем скот - его уводим,

Пожива есть для казаков.

Поля засеянные топчем,

Уничтожаем все у них,

И об одном лишь только ропщем:

Не доберешься до самих (...)

А их фруктовые деревья

Солдаты рубят на костры.

Пощады нет... Изнемогли,

Приходят женщины сдаваться,

Мужчины, смотришь, - все легли.

Есть в "Герзель-ауле" и прямое доказательство того, что "Валерик" был Мартынову знаком (впервые на это указала М.М. Уманская). У

стр. 8

Лермонтова есть фраза: "Простора нет воображенью". Мартынов использует ее для создания карикатурного портрета Лермонтова:

Вот офицер прилег на бурке

С ученой книгою в руках,

А сам мечтает о мазурке,

О Пятигорске и балах.

Ему все грезится блондинка,

В нее он по уши влюблен.

Вот он героем поединка,

Гвардеец тотчас удален;

Мечты сменяются мечтами,

Воображенью дан простор...

"Ученая книга" - тоже, очевидно, намек на Лермонтова, который получал самую разнообразную литературу и даже во время сражения спорил с декабристом В.Н. Лихаревым о Канте и о Гегеле. Мартынов делает вид, что не верит в серьезность чтения Лермонтова.

Это не единственный выпад против Лермонтова. Известна его эпиграмма- экспромт, задевающая не только Лермонтова, но и Н.А. Реброву, и Э.А. Верзилину. Лермонтов, обычно не обижавшийся на шутки, расценил эту эпиграмму как сплетню и написал: "Подлец Мартышка".

Еще резче звучат последние строчки "Чеченской песни":

Я убью узденя!

Не дожить ему дня!

Дева, плачь ты зараней об нем!..

Как безумцу любовь,

Мне нужна его кровь,

С ним на свете нам тесно вдвоем!..

Узнаются слегка измененные слова Грушницкого во время его дуэли с Печориным: "Нам на земле вдвоем нет места...". Грушницкий был убит. Но ведь лишь в мечтах Лермонтова "гвардеец тотчас удален". Мартынов в себе уверен: он - не Грушницкий, промахнувшийся в шести шагах. И Лермонтов, в отличие от Печорина, не выстрелил на дуэли ни в Баранта, ни в Мартынова.

Да, Мартынов не так примитивен, как его обычно рисуют. Он не глуп, не лишен литературных способностей, но жесток, не терпит ничего, что не совпадает с его взглядами. Самолюбив, себялюбив, явно переоценивает свои способности. Поэтому он не в состоянии понять, что Лермонтов - гений. Он, вероятно, считал, что Лермонтову просто везет, и к этому "везению", а не к таланту испытывал зависть. А когда возникли слухи о том, что в повести "Княжна Мери" изображены он и его сестра, недоброжелательство перешло в ненависть. Сыграло, очевидно, роль и письмо его матери, в котором она предупреждала, что

стр. 9

Лермонтов "не пощадит твоих сестер". Но сразу порвать отношения значило бы, что сплетни справедливы.

В "Валерике" ясно поставлен вопрос: "Жалкий человек! Чего он хочет?" И Мартынов в "Герзель-ауле" отвечает: он не хочет быть жалким человеком. Он хочет быть сильным, бесстрашным, беспощадным, похожим если не на Наполеона, то хотя бы на Ермолова. По чужой земле он идет, "следы огня и разрушенья,/ Оставя всюду за собой". С тем, кто думает иначе, ему "на свете тесно вдвоем". И он целится в автора "Валерика" так долго и тщательно, что секунданты готовы развести их. Целится, как учили в армии, "в пол-человека", чтобы уменьшить вероятность промаха. Раскаяния нет. Это его отец, чтобы искупить грех сына, строит больницу для бедных. А Мартынов, сосланный в Киев, гуляет с красивыми женщинами и надоедает царю просьбами о помиловании. Да, "жалкий человек" остается собой. На Кавказ он не поедет, там война приняла иной оборот...

Что же интересовало Лермонтова в Мартынове? Человеческие отношения иногда трудно понять. Дружил же А.С. Грибоедов с Ф.Б. Булгариным. Сошлись Онегин с Ленским, Печорин поддерживал приятельские отношения с Грушницким. Может быть, Лермонтову интересно было проверять и оттачивать свои мысли в спорах с человеком противоположных взглядов. Но такие отношения нередко кончались трагически. Думал ли об этом Лермонтов, мы не знаем. Мартынов думал.

Семибратово, Ярославская область

Permanent link to this publication: