Фундаментальное исследование американского историка Ричарда Уортмана "Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии" ¹ посвящено анализу тех приемов и способов, какими русские государи, начиная с эпохи раннего Нового времени и до 1917 г., воздействовали на подданных. Торжественные выходы и военные триумфы, коронации и похороны, парады и придворные приемы - все это и было тем специфическим символико- мифологическим языком, на котором верховная власть разговаривала с населением. Этот язык - или, как его называет Р. Уортман, "сценарий власти" - менялся от царствования к царствованию сообразно с теми историческими задачами, которые вставали перед каждым из представителей дома Романовых.

Суть сценария, прежде всего, заключалась в придании некоего нового смысла основным монархическим церемониям. Так, если в XVII в. коронация выглядела "покорным принятием богоданной власти", то в XVIII в. она обретала форму "подтверждения верховного морального и политического господства", а при восшествии на престол Николая I, уже производила впечатление "отождествления императора с нацией и государством". Последующие коронации Александра II, Александра III и Николая II - каждая по-своему - "демонстрировали меняющиеся взаимоотношения между монархом и русским народом". Еще одна весьма распространенная традиция - путешествие государя или наследника по стране - могла восприниматься как своеобразное "церемониальное завоевание земли" посредством взращивания народной любви к августейшей персоне и всеобщего одобрения ее деяний (у Екатерины II и Александра II) или как "устрашающая инспекционная поездка" (у Павла I и Николая I). Парады же и подавно становились буквально визитной карточкой русских монархов: при Павле I "дисциплина и симметрия военных смотров выглядели как доказательство личной власти императора", а при Александре I - как свидетельство "верности и блистательности элиты". В сценарии же Николая I парадная стройность и подтянутость войск ассоциировались с "властью и организацией самодержавного государства", а при его сыне - с "изысканностью и утонченностью" личности самого Александра II. "Национальные устремления", отразившиеся в парадах Александра III, при последнем русском государе уступили место остро ощущавшейся потребности в "политической поддержке".

После 1881 г. начала возрождаться роль церкви как необходимого элемента державного спектакля. Кроме того, при Николае II "неформальные

Андреев Дмитрий Александрович - кандидат исторических наук, доцент Исторического факультета МГУ.

стр. 96

встречи царя с простым народом и массовые исторические торжества" пропагандировали связь государя с подданными, а также поддерживали его претензию на национальное лидерство в духе "наследия русского героического прошлого".

Уортман указывает на определенные закономерности в развитии сценариев. Как правило, основное идеологическое содержание любого царствования формулировалось в высочайшем манифесте, издаваемом в начале каждого нового правления. На протяжении XIX в., вплоть до восшествия на престол Николая II, эти манифесты разрабатывались "в тени событий, дискредитировавших предшествовавший сценарий" - будь то восстание декабристов, поражение в Крымской войне или цареубийство. (Добавим, что и обстоятельства 1801 г. также укладываются в эту схему, с той лишь только разницей, что факт физического устранения Павла I и причастности к нему наследника не стал предметом официальной пропагандистской риторики.) Отсюда - неотвратимость перемен, провозглашавшихся каждым таким манифестом. Однако после необходимых демонстраций нового стиля руководства и неизбежных "кадровых перестановок" сценарий начинал постепенно "замораживаться". Его пропагандистские эффекты утрачивали связь с потребностями исторического развития, и самодержавная власть оказывалась вынужденной искать "новые замыслы и более актуальные аранжировки мифа" ² .

Уортман поднимает сразу несколько принципиальных проблем. Здесь и миф об "иноземности" как сквозной мотив самодержавной идеологии, и конкретная трансляция императорской власти в ритуалах, изобразительном искусстве, архитектуре, литературе, музыке. Автор подробно останавливается на воспитании наследника и затрагивает в целом вопрос о семейной составляющей сценариев царской власти. Русская монархическая мифология сравнивается с аналогичными пропагандистскими приемами европейских суверенов. Тематика, рассматриваемая Уортманом, разнообразна и многопланова. Поэтому особенно полезными для отечественного читателя стали рецензии М. Д. Долбилова на оба тома "Сценариев власти" ³ . Опубликованные еще до выхода русского перевода первого тома они оказались ценными путеводителями по исследованию американского историка.

Предложенный Уортманом подход поднимает изучение русского самодержавия на качественно новый уровень. Обсуждение книги на "круглом столе" в редакции журнала "Новое литературное обозрение" показало правомерность и - главное - актуальность и востребованность неординарных проблемных постановок. По мнению Долбилова, выход "Сценариев власти" заставляет отечественных историков обратить особое внимание на "концептуализацию самого понятия монархии" - выявление ее "автономного пространства", которое "нельзя смешивать с бюрократическими и сословными институтами". Налицо очевидная "недостаточность изучения монархии в институциональной, политико-юридической и философско-идеологической перспективах", ибо самодержавие представляло собой "систему власти, которая не способна существовать без одновременного порождения мифической реальности". A.M. Семенов идет еще дальше, говоря о необходимости "новой политической истории, которая использует семиотику считывания метафор, символической игры для понимания политического процесса" ⁴ .

Иными словами, мы вплотную подошли к необходимости изучения власти именно как технологии. К сожалению в последние годы политическая история рассматривалась преимущественно в модернизацией ной парадигме, пытавшейся втиснуть все многообразие социального бытия в иллюзорный зазор между понятиями "реформы" и "контрреформы". Подобная зашоренность явилась закономерным результатом практически векового и почти что безраздельного господства в нашем историческом сознании одного из мифов дореволюционной либеральной историографии, весьма метко охарактеризованного Долбиловым как "историографический идол "абсолютизма"" ⁵ . Этот "идол" вынуждал исследователей изучать самодержавие исключительно сквозь призму неизбежной (оговоримся сразу, в контексте модернизационного ми-

стр. 97

ровоззрения) конституционалистской перспективы. Данный подход, разумеется, не приводил к целостному пониманию того, как функционировала власть, что представляли собой ее механизмы, где найти объяснение эффективности или неэффективности тех или иных политических режимов.

Анализ самодержавия как своеобразной властной технологии позволяет увидеть в работе Уортмана уникальную попытку написать историю Public Relations русской монархии. Конечно, привнесение современного и уже чересчур затасканного термина "пиар" в ткань исторического повествования может выглядеть некорректной модернизацией. Тем не менее, правомерно и обратное суждение: новейшие властные технологии возникли не на пустом месте, и задача историка - отыскать их корни, увидеть в далеком прошлом похожие факты воздействия на общественное мнение. И в этом смысле употребление данного термина применительно к дореволюционной России выглядит вполне оправданным.

Модный сегодня политтехнолог Г. О. Павловский откровенно признается в том, что своими навыками он во многом обязан историку М. Я. Гефтеру - "первооткрывателю мира тайных сталинских сценариев, управления страной через подачу косвенных, понятных массам знаков" ⁶ . Разматывая этот клубок дальше, стоит вспомнить, что сам Сталин любил читать Макиавелли ⁷ , еще несколько столетий тому назад рекомендовавшего "государю" аналогичные рецепты манипулирования общественным мнением. Взять хотя бы такое утверждение Макиавелли: "Люди в целом судят больше на взгляд, чем на ощупь, ибо видеть дано всякому, а притронуться - нет. Каждый видит, чем ты кажешься, мало кто понимает, что ты есть на самом деле, и эти немногие не решатся выступить против мнения большинства, на стороне которого защищающее его величие государства, так что в действиях всех людей, а в особенности государей, кои никому не подсудны, смотрят на результат. Пусть государь победит и сохранит государство: средства будут всегда сочтены достойными, и всякий станет их хвалить, потому что толпа поглощена видимостью и исходом событий, а на свете всюду одна лишь толпа, и мнение немногих имеет вес, когда большинству не на что опереться" ⁸ . Налицо любопытная цепочка: политтехнолог (кстати, историк по образованию) учится у историка, исследовавшего тирана, который, в свою очередь, воплотил в жизнь многие из наставлений ренессансного мыслителя. Историческое время едино, и попытки подходить к прошлому с академическими мерками, а к настоящему - с позиций политологической публицистики, выглядят несостоятельными. Итак, пиар в дореволюционной России? Почему бы нет.

Принимая такую установку, следует, прежде всего, прояснить два принципиальных вопроса. Во-первых, кто в предложенной Уортманом схеме - авторы "сценариев власти" или сценаристы. Во-вторых, для какой аудитории писались эти сценарии, кем были зрители монарших спектаклей.

Казалось бы, сценарист - это сам государь, выстраивающий через сценарий идеологическое обеспечение собственной власти. К такой трактовке склоняется и сам Уортман. По его мнению, в отличие от Англии, Франции, Германии и Австро-Венгрии, где разработка монарших сценариев представляла собой "организованный процесс", осуществляемый церемониймейстерами, в России "доминирующей фигурой" оказывался непосредственно император.

Однако сценарий - это не только и даже не столько "церемония". Согласимся с Долбиловым, считающим сценарий "результатом очень сложного взаимодействия между монархом и элитой, которое подчинялось совершенно иной логике, чем спорадическая коммуникация между монархией и социальными низами". А такой взгляд на сценарий, в свою очередь, "открывает широкую перспективу для изучения механизмов высшего управления, контактирования монарха и элиты" ⁹ . В конце концов, как известно, "короля играет свита". Причем режиссура "игры" становится неотъемлемой частью самого сценарного замысла, а зачастую даже и подменяет его. Подобную "свиту" и подразумевает Уортман, вводя понятие "элиты русской монархии".

стр. 98

Элита участвует в двух видах монарших церемоний. С одной стороны, это балы и придворные приемы, с другой - "публичные презентации" (путешествия, коронации, массовые процессии), призванные подчеркнуть "превосходство элиты и ее сопричастность трансцендентным качествам монарха" ¹⁰ . Отсюда следует, что мотивация элиты, вовлеченной в сценарий суверена, чрезвычайно проста и прозрачна - самоутвердиться в лучах верховной власти. Выходит, свита не только играет короля, но и делает это ради собственной выгоды. Так кто же здесь сценарист? Можно ли говорить о каком-то противостоянии между монархом и элитой из-за авторства сценария? И, наконец, каким образом причастность к авторству влияет на реальное положение монарха и элиты в механизмах власти?

Как указывает Уортман, разрастание и усиление на протяжении XVII столетия управленческого аппарата приводило к заметному изменению его положения и постепенному превращению в царского партнера по власти и соучастника презентаций самодержавного суверенитета. Подобная причастность к трону возвышала дворян и "над схваткой социальных интересов". А их стремление к выставлению себя потомками татарской или европейской аристократии смахивало на откровенное подражание насаждавшемуся русскими государями мифу об "иноземности" собственного происхождения: в обоих случаях налицо явное желание дистанцироваться от народа, доказать свою исключительность по сравнению с основной массой населения. Однако до каких-либо самостоятельных претензий служилого чиновничества было еще далеко, и двор Алексея Михайловича являлся именно "коллективной презентацией царя и элиты", где церемониальные функции определялись придворным статусом (или близостью к престолу) и, следовательно, напрямую влияли на возможности в сфере реальной политики.

Таким образом, уже в допетровскую эпоху очевидна определенная раздвоенность, проявлявшаяся в демонстрациях властного сценария. Элита - пока еще не соавтор и даже не полноценный соучастник монаршего представления. Она - всего лишь своеобразный фон, оттенявший государя. Правда, как раз в качестве подобного фона элита становилась и непременным элементом царских презентаций. Хотя бы потому, что без такого фона верховная власть попросту не выглядела бы столь внушительной и могущественной.

Преобразования первой четверти XVIII в. значительно усугубили эту раздвоенность. Казалось бы, с одной стороны, концентрация государственной власти в руках Петра достигла невиданных доселе пределов, да и авторская монополия его сценария не нуждается в доказательствах. Однако, с другой стороны, отвергнув прежний средневековый миф о Руси как вселенском универсальном православном царстве и взявшись за создание национальной абсолютистской монархии наподобие современных ему западных образцов, Петр был вынужден осуществить "еще один акт культурного насилия" - трансформировать "образ царя и элиты в соответствии с западноевропейским мифом о завоевании и власти".

По мнению Уортмана, первым новшеством в этом направлении стало привнесение Петром в презентацию собственной власти классического европейского триумфа - своеобразного "ренессансного политического спектакля", соединявшего "празднование военной победы с церемониями средневекового въезда, во время которого горожане представляли пышное действо и инсценировали церемонии приветствия". Впервые этот новый политический ритуал был разыгран осенью 1696 г. во время триумфального въезда русских войск в Москву после покорения Азова. Русский царь - главный герой триумфа - уже не столько помазанник Божий, сколько военный предводитель, император в исконном римском значении данного термина. (В этом смысле особенно ценным представляется наблюдение Уортмана: титул "император" присутствует на некоторых портретах Петра, написанных еще до 1721 г.)

Европейский мифологический образ монарха-завоевателя уходит своими корнями в эпическое прошлое. Основатель нового царства представлялся "богоподобной личностью", вторгавшейся извне, разрушавшей старые по-

стр. 99

рядки и утверждавшей иные, более жесткие и жизнеспособные ¹¹ . Вся притягательность и актуальность подобной символики для петровских сверхзадач очевидна.

Изменения в образе царской власти неизбежно влекли за собой и знаковые коррективы роли элиты. Монарх-триумфатор собственной славой обязан войску, приносящему победу суверену. И в данном случае соратники военного предводителя уже больше не могли восприниматься как безликие декорации царских презентаций допетровских времен. Они теперь - соработники державного господина, творящие вместе с ним историю новой империи. Причем соработники не только военные, но и штатские, трудящиеся каждый на своем поприще ради общего блага.

Здесь следует дополнить взгляд Уортмана указанием и на обратную тенденцию. По мере обюрокрачивания государственной жизни заметно обмирщался и принижался образ и самой верховной власти. Она постепенно растворялась в административном аппарате империи. Государь превращался в главного чиновника, пределы компетенции которого отныне (пускай и теоретически) напрямую зависели от расклада сил внутри бюрократической корпорации. Формально царь находился вне "Табели о рангах", а реально, на практике становился ее закономерным продолжением, своеобразным должностным лицом "нулевого" класса. А если еще вспомнить "Устав императора Петра I об изменении порядка наследования императорского престола в России" (5 февраля 1722 г.), фактически отменявший династический принцип передачи власти ¹² , то выслуживание от коллежского регистратора или фендрика до императора de jure оказывалось возможным!

Несмотря на очевидные заимствования из европейского и, прежде всего, шведского опыта государственного строительства, петровская система принципиально отличалась от современных ей европейских абсолютистских моделей. На первый взгляд, преобразования Петра I были выдержаны в духе камерализма - порожденной Новым временем культуры бюрократического делопроизводства со свойственными ей рутинизацией, систематичностью, унификацией и специализацией. От шведской камералистской модели Петр I практически целиком взял бюрократическую систему (делопроизводство, штаты, процедурную часть) и отраслевую специализацию. Однако петровские коллегии существенно отличались от шведских, органично вписанных в модель абсолютизма, ограниченного отлаженной системой сословно-представительных органов, городского и сельского самоуправления, незыблемыми сословными привилегиями, а также исторически устоявшимися королевскими обязательствами перед подданными. Русский Сенат, оказавшийся на практике всего лишь новым громоздким передаточным звеном между престолом и центральными и местными структурами управления, также мало соответствовал своему западному прообразу. К тому же новая структура власти по-прежнему основывалась на принципе поручения, а не ответственности ¹³ . Сглаживая эти очевидные несоответствия заимствуемого шведского государственного аппарата реалиям российской действительности, Петр искренне полагал, что со временем камералистская бюрократическая технология "притрется" к традиционному самодержавию и станет его надежной опорой. Однако произошло обратное. Вживленный в ткань самодержавия "ген" камерализма запустил деструктивный для нашей верховной власти процесс либерализации, раскручиваемый бюрократией в своих, сугубо корпоративных интересах.

Европейский абсолютизм, по крайней мере, на идеологическом уровне выражался в господстве государства над дистанцированными от него сословиями. Петр I же, напротив, огосударствлял сословия, стремясь к их фактическому растворению в административном аппарате. Разумеется, уровень бюрократического встраивания разных сословий не был одинаковым, однако, если самодержавный суверенитет транслировался теперь по чиновничьей вертикали, то правомерно заключить, что благодаря Петру I правящее сословие оказывалось непосредственным продолжением и развитием императоре-

стр. 100

кой власти. Более того, в отличие от Европы, где монарх обретал суверенитет от внешнего объединения сословие корпоративных структур, петровский абсолютизм осуществлял обратное - наделял собственным суверенитетом создаваемые им же самим сословия. И Февраль 1917 г. стал в этом смысле закономерным итогом растянувшегося на два столетия "раскрепощения сословий" ¹⁴ .

Конечно, тогда, на заре XVIII в., еще ничто не предвещало самодержавию столь печальной участи. К тому же огосударствление дворянской элиты максимально приближало ее к престолу и препятствовало уже чисто институциональному ограничению верховной власти: царь правил не через Сенат или иные новообразованные учреждения, но через конкретных лиц, полностью подчиненных и зачастую лично обязанных ему своим положением ¹⁵ . Поэтому-то современники Петра и не ощущали реального понижения статуса самодержца.

Таким образом, в первой четверти XVIII в. верховная власть и элита неудержимо стремились к своеобразному взаимопроникновению и даже взаиморастворению. На уровне же церемоний подобные перемены выражались в том, что из безмолвных статистов царские подданные превращались, по сути, в главных действующих лиц, на протяжении всего действа подготавливавших монарший выход лишь в финальный кульминационный момент спектакля. Именно в таком духе на закате петровского правления выдерживались государевы торжества, одному из которых - коронации Екатерины I весной 1724 г. - Уортман уделяет особое внимание. "Церемония, - по меткому замечанию автора "Сценариев власти", - совершалась элитой и для элиты. С самого начала она приобрела вид триумфа, выражая теперь завоевание церемонии освящения европейским петербургским двором". Действительно, центральный эпизод коронации - водружение Петром короны на голову Екатерины - остался именно эпизодом на фоне пышного ритуала, от начала и до конца разыгранного императорским окружением. А главные слова, оправдывавшие и объяснявшие коронацию Екатерины, были произнесены отнюдь не государем, а Феофаном Прокоповичем - идеологом петровских преобразований и одновременно своеобразным олицетворением взращенной императором новой элиты.

Но уже очень скоро самодержавие оказалось заложником этой самой элиты. Начавшаяся в 1725 г. борьба "диадохов" явилась лишь верхушкой того айсберга, на который наткнулся корабль русской монархии. Уортман предваряет повествование о послепетровских сценариях власти прологом с характерным названием - "Дворянская монархия и наследие Петра". По его мнению, на протяжении XVIII в. в России фактически утверждалась система соправительства самодержавия и дворянства: "Государство XVIII в. было системой совместного господства монарха, чья личная власть не ограничивалась никакими институтами, и дворянства, игравшего преобладающую роль в бюрократии и правившего в своих поместьях наподобие государя" ¹⁶ .

Данное утверждение нуждается в обстоятельном комментарии, принципиально важном для понимания специфики всей последующей (вплоть до 1917 г.) истории самодержавия. В эпоху дворцовых переворотов престол стремительно обволокла бюрократическая элита нового типа, которая включала в себя и сановную олигархию, и императорский двор, и дворянскую гвардию. При этом основная масса дворянства оказалась вне этой элиты. Гражданская служба была у дворян не в чести, и Петру I в 1724 г. даже пришлось скрепя сердце разрешить прием на низшие ступени гражданской службы лиц недворянского происхождения. А к середине XVIII в. количество потомственных дворян среди бюрократии составляло чуть больше 20% ¹⁷ . Таким образом, нижние этажи бюрократической лестницы заполнялись разночинцами - пестрой и разнородной массой, не привязанной, в отличие от дворянства и крестьянства, к земле и, следовательно, быстро и безошибочно вычислявшей наиболее перспективные сферы деятельности. Именно потому, что основная масса дворян оказалась не "зараженной" корпоративными бюрокра-

стр. 101

тическими интересами и, соответственно, не заинтересованной в перекройке пределов монаршей власти, и захлебнулась затея "верховников" ограничить Анну Иоанновну "кондициями".

Осознав невозможность реализовать петровскую идею о создании дворянской бюрократической элиты, Екатерина II пошла несколько дальше своих предшественников и решила противопоставить несокрушимой чиновничьей пирамиде сословно-корпоративную альтернативу в виде выборной дворянской службы. До издания вводившей эту службу в 1785 г. Жалованной грамоты дворянству оно более 20 лет, с момента выхода аналогичного документа при Петре III, пребывало в состоянии абсолютной свободы. В начальный период своего царствования государыня остро нуждалась в поддержке со стороны дворян, опасаясь оказаться подмятой всесильной бюрократией. Именно поэтому в ту пору она и не нарушала безмятежной жизни дворян в их поместьях. Когда же ее престол укрепился, благодаря целой серии блестящих военных побед, подавлению пугачевской смуты и начавшейся реформе местного управления, Екатерина сочла возможным прервать дворянскую бездеятельность. Выборная дворянская служба идеальным образом вписывалась в структуры губернских и уездных учреждений. Более того, именно на уровне местного управления сомкнулись дворянская и бюрократическая службы. Исполнительная власть на уездном уровне оказывалась в руках избиравшегося уездным дворянским собранием капитана-исправника, который одновременно являлся и подотчетным губернатору чиновником.

Создавая выборную дворянскую службу как противовес бюрократии, Екатерина и не подозревала, какую мину замедленного действия она закладывает под самый фундамент самодержавия. Все местное управление фактически оказывалось в руках сословия, которому было не только разрешено, но и предписано невиданное доселе самоуправление. В. О. Ключевский передает слова двух французских путешественников, побывавших в России в конце царствования Екатерины и наблюдавших функционирование дворянских учреждений. Путешественники определенно заявили, что "рано или поздно эти собрания непременно приведут к великой революции" ¹⁸ . Сословная вольница неминуемо "заражала" и местные органы государственной власти. "Ген" камерализма продолжал тем временем усиливать либеральные веяния в среде высшей бюрократии. А Жалованная грамота городам приобщала к корпоративному самоуправлению разночинную массу мелкого чиновничества. Вся служебная вертикаль перерождалась в духе иноземной политической культуры.

Наиболее одиозным несоответствием идеалам самодержавия выглядела, конечно, дворянская вольница. Поэтому именно с нее Павел I начал исправлять ошибки своих предшественников. Он, по словам Уортмана, "исключил дворян из сценария, превратив их из товарищей по оружию в объекты завоевания, совершенного его гатчинскими войсками в прусских мундирах" ¹⁹ . Несмотря на демонстративные знаки уважения к своему предку (в частности, памятник возле Михайловского замка с надписью "Прадеду Правнук"), Павел I принялся за кардинальное исправление петровского сценария. Он даже пошел наперекор прадедовской установке на создание дворянской бюрократии, ограничив поступление этого сословия на гражданскую службу. Причем данное ограничение появилось как раз тогда, когда молодые дворяне, желая избежать неимоверных тягот павловской военной службы, потянулись - вопреки прежним представлениям о чести и достоинстве - к службе гражданской. Одновременно государь исключил из подушного оклада всех чиновников, то есть отныне право поступления на гражданскую службу обретали все, кроме крепостных крестьян ²⁰ .

Павел отважился и на более радикальное исправление петровского сценария. Растворению монаршего суверенитета в среде бюрократии он противопоставил идею собирания царской власти и ее отдаления от чиновничьей среды. "Учреждение об императорской фамилии" 1797 г. стало отчаянной попыткой вернуть престолу утраченную уже около века назад надсословность и надгосударственность. Однако павловское изобретение привело к

стр. 102

обратному: оно лишь еще сильнее затягивало бюрократическую петлю вокруг самодержавия. Фактически создавалось "удельное" государство в государстве, ибо верховная власть обретала теперь (кстати, впервые в русской истории) зримые институциональные очертания и "упаковывалась" в рамки "Учреждения об императорской фамилии" и Департамента уделов. Тем самым она, по сути, превращалась в структурное подразделение административного аппарата, которым реально заправляло уже непосредственно само чиновничество.

Такое обособление института монархии делало неизбежным выстраивание новой чиновничьей вертикали, зависящей отныне уже напрямую от императора. Эту задачу выполнил Александр I, учредив министерства. Уортман видит в их создании необходимое предварительное условие для последующего введения конституции: "Для того чтобы вводить изменения, Александр должен был централизовать администрацию и сделать ее более эффективным орудием преобразований, усилить свою власть, прежде чем ее урезать" ²¹ .

Для Александра I - в отличие от его отца - общественное мнение имело исключительное значение. Видимо, уловив эту струнку в натуре молодого государя, М. М. Сперанский составил в 1802 г. записку "О силе общего мнения". Принципиальное значение этой записки только сейчас начинает по- настоящему оцениваться исследователями ²² . По сути, Сперанский предлагал возвести формирование общественного мнения в ранг государственной политики, ибо "сила общего мнения", по его убеждению, "составляет важнейший предмет размышлений законодателей и воздействия правительства" ²³ . Объектом такой политики должно было стать, разумеется, не какое-то абстрактное (пусть даже и великосветское) общество, а именно чиновничество, на чьи плечи ложилась основная тяжесть работы по осуществлению задуманных новым императором государственных преобразований. В известной степени Александр I просто наслаждался той обстановкой всеобщего любования и восхищения, в которой он оказался по восшествии на престол. Его реформаторские мотивы во многом подогревались желанием поддержать восторженное и умиленное отношение подданных. А прагматик Сперанский усмотрел возможность извлечь из царского тщеславия еще и практическую пользу: умело преподнесенный образ "ангела на троне" мог стать эффективной "смазкой" для самых разных "винтов" и "винтиков" гигантской бюрократической машины империи. И в этом смысле целенаправленное воздействие на "общее мнение" действительно становилось делом государственной важности.

П. А. Вяземский оставил весьма нелицеприятную, хотя и довольно меткую характеристику Сперанского: "Он был то, что позднее стали называть идеологом и доктринером, то есть человеком, который крепко держится нескольких предвзятых понятий и правил и хочет без разбору подчинять им действительность, а не их согласовать с нею и с условиями и требованиями ее" ²⁴ . Сперанский и вправду был способен подогнать действительность практически под любую заказанную ему схему. Оказавшись ближайшим советником императора, он разработал проект уникального политического режима, максимально учитывавшего как государево желание слыть реформатором, ничего не меняя всерьез, так и интересы усиливающейся бюрократии, все больше и больше претендующей на реальное соучастие во власти.

С этой точки зрения весьма примечательна составленная в 1803 г. "Записка об устройстве судебных и правительственных учреждений в России". В ней Сперанский прямо указывал, что проблема преобразования "настоящего управления в России не в том состоит, каким образом можно превратить его в истинное управление монархическое" (то есть конституционную монархию). Главная задача текущего момента, по его мысли, заключалась в том, чтобы, с одной стороны, установить "настоящую самодержавную конституцию", не предполагавшую разделения законодательной и исполнительной властей. А с другой - "сохранить и усилить народное мнение", ограничивающее верховную власть, однако, "не в существе ее, но в форме ее действия". По этой "самодержавной конституции", законодательная и исполнительная власти, сливающиеся воедино в персоне императора, неразделимы. "Они, -

стр. 103

утверждал Сперанский, - в существе своем суть два отделения внутреннего государева кабинета; но в мнении народном представляют места внешние и умеряют собою самодержавие".

Таким образом, через целенаправленное конструирование представления об определенном сходстве предлагаемой "самодержавной конституции" с идеалами конституционализма, Сперанский намеревался и сохранить в незыблемости властные прерогативы самодержца, и создать у бюрократии видимость соучастия во власти. Просветительская идея разделения властей в европейском ее прочтении предполагала создание нескольких - независимых и равноправных - центров управления гражданским обществом, существовавшим на Западе. В России никогда прежде не было даже отдельных элементов гражданского общества. Поэтому разделение властей означало здесь нечто принципиально иное, отличное от классической схемы Ш. Л. Монтескье, а именно: раз-деление как на-деление государственного аппарата отделенным от монарха суверенитетом. Сперанский проговаривал идею разделения, но тут же доказывал ее практическую несостоятельность (самодержец есть источник всех властей) и одновременный пропагандистский эффект (видимость разделения создаст впечатление ограничения самодержавия) для "мнения народного", то есть для чиновничества. Сперанский писал о "самодержавной конституции" как о переходной форме от современного ему самодержавия к конституционной монархии, однако, процесс такого перехода мог быть сколь угодно долгим, и ожидание "истинного управления монархического" в подобной ситуации уже само по себе становилось феноменом, формирующим "общее мнение".

Идея "самодержавной конституции" получила свое дальнейшее развитие в составленном в 1809 г. "Введении к Уложению государственных законов". Впечатление разделения властей достигалось здесь искусной риторикой. "Нет, кажется, сомнения, - восклицал автор, - что предложение закона должно предоставить исключительно правительству". Этого, по его словам, "требуют" такие специфические условия российской действительности, как "пространство империи, разнообразие населения и степень нашего просвещения". Отсюда Сперанский заключал: "По сим причинам нет, кажется, сомнения предложение закона исключительно присвоить державной власти". То есть право законодательной инициативы - исключительно монаршая прерогатива, а правительство - отнюдь не самостоятельный субъект политического процесса, а всего лишь транслятор власти самодержца. Последнее лишний раз подтверждалось замечанием, что "вся исполнительная часть должна принадлежать власти державной". Судебная же власть, по словам Сперанского, также "в источнике своем не что другое есть, как власть исполнительная", следовательно, "принадлежит по существу своему власти державной". Контроль же за соблюдением законов возлагался на "законодательное сословие", из которого "нельзя, однако же, исключить" и министров.

Четырехуровневая Дума выглядит в данном контексте структурой весьма загадочной и не вполне встроенной в общую схему проекта. С одной стороны, Сперанский называл ее "местом, равным Сенату и министерству", а также довольно подробно проговаривал процедуру ее формирования, начиная с волости и заканчивая непосредственно самой Государственной думой. С другой стороны, во "Введении к Уложению государственных законов" ничего не говорилось о главном - каким образом думское избирательное начало предполагалось совместить с самодержавной государственностью, пускай и наделенной некоей видимостью конституционализма. Вероятно, ощущая эту недосказанность, Сперанский отмечал, что "образ действия, рассуждение и формы Государственной думы определяются подробно в коренных законах", то есть будут оговорены отдельно. Однако этому не суждено было сбыться, и, кроме беглого замечания в написанном тогда же "Кратком начертании государственного образования" о том, что "Думе представляются отчеты министров", русский парламент так и остался наименее разработанным фрагментом сценария Сперанского.

стр. 104

Зато Государственному совету в деле формирования образа александровского конституционализма отводилась исключительная роль. По мысли Сперанского, он превращался в инстанцию, где "все действия части законодательной, судной и исполнительной в главных их отношениях соединяются", а также "восходят к державной власти и от нее изливаются". Иными словами, Государственный совет должен был символизировать определенную отчужденность законодательной, исполнительной и судебной властей от власти верховной. Однако отчужденность формальную, а не фактическую. Самодержавный суверенитет попросту переадресовывался Государственным советом - как своеобразной царской канцелярией - в ту или иную сферу управления, что, в свою очередь, позволяло переложить ответственность за принимаемые решения с императора на конкретных исполнителей его воли. Кстати, именно этот последний довод и стал для Сперанского главным аргументом в пользу скорейшего создания Государственного совета: непопулярное решение об увеличении налогов будет выглядеть уже "не действием одного произвола, но необходимостью, признанною и представленною от Совета", а "власть державная сохранит к себе всю целость народной любви" ²⁵ . Выходит, что в 1810 г. был создан институт, заботившийся, прежде всего, о поддержании в "общем мнении" образа "ангела на троне".

Правда, проекты Сперанского все-таки выглядели уступкой самодержавия бюрократии: верховная власть, пускай демонстративно, но отказывалась от определенной, причем весьма существенной, части собственного суверенитета, допуская уже саму мысль о разделении властей. На фоне многовекового абсолютного царского господства такой шаг производил сильное впечатление. В этом смысле и учреждение министерств, и создание Государственного совета стали этапами единого процесса бюрократического обволакивания самодержавия. Не зря ведь Н. М. Карамзин - убежденный критик Сперанского - точно указал на видимость контроля за министерствами со стороны Государственного совета: "Совет, говорят, - писал он в "Записке о древней и новой России", - будет уздою для министров. Император отдает ему рассматривать важнейшие их представления; но, между тем, они все будут править государством именем государя. Совет не вступается в обыкновенное течение дел, вопрошаемый единственно в случаях чрезвычайных, или в новых постановлениях, а сей обыкновенный порядок государственной деятельности составляет благо или зло нашего времени" ²⁶ .

Однако тенденция еще отнюдь не означает факта свершившегося, и самодержавие по-прежнему продолжало оставаться единственным субъектом в политической жизни России. Более того, Александр I, несомненно, осознавал растущую угрозу своей властной монополии со стороны усиливающегося административного аппарата. Уортман отмечает пристрастие государя к "внешней симметрии" в архитектуре и градостроительстве. Случалось также, что и в делах управления он руководствовался похожими принципами. Так, уже ощутимому и очевидному обюрокрачиванию собственного суверенитета он противопоставил придворное контролирование самого чиновничества: ведь именно в этом заключалась суть принятого в 1809 г. решения, в соответствии с которым государственная служба становилась непременным условием получения придворного чина.

"В течение последующего полувека, - отмечает Уортман, - двор превратился в витрину высшей бюрократии. В результате низшие придворные чины стали нести административную службу, а придворные звания стали служить вознаграждением чиновникам за особую преданность царю. Ввиду того что администрация стала более образованной и специализированной, а круг ее деятельности более определенным, двор подключил чиновничество к сценарию власти, расширив личное влияние монарха на бюрократическую иерархию". Точнее, наверное, будет сказать, что двор не стал препятствовать бюрократии соучаствовать в сценарии власти, ведь наилучший способ обуздания стремящегося к самостоятельности - вовлечение его в процесс совместного принятия решений и, следовательно, опутывание взаимной ответствен-

стр. 105

ностью за их результаты. Здесь коренится еще одно отличие от европейского опыта выстраивания взаимоотношений между двором и бюрократией: на Западе, указывает Уортман, особенно после наполеоновских войн, монархи воплощали собой скорее символы "буржуазных ценностей", а набиравшее силу чиновничество было заинтересовано в дистанцировании двора от бюрократии, лимитировании "власти монарха над административными институтами" при одновременном выделении именно "символической роли" суверенов.

Царствование Николая I явилось переломным моментом в истории сценариев власти: их важнейшей составляющей становятся пропагандистские эффекты, рассчитанные не только на ближайшее окружение государя, но и на остальное население империи. Выходы в люди Николая I (при всем их внешнем сходстве с буквально трансцендентными явлениями Петра Великого в самой толще народной жизни) приобретают новое звучание: в отличие от сценария прапрадеда, "сценарий Николая подчеркивал его близость к народу, отрицая, а не увеличивая дистанцию между монархом и его подданными". Уортман отмечает, что эти изменения статуса народа и его роли в царском сценарии чувствовались уже в нововведениях в ритуал коронации Николая I: "Это была первая коронация, к которой был привлечен народ, чье активное одобрение прозвучало после церемонии. Тройной поклон Николая I народу с Красного крыльца 22 августа 1826 г. стал на целый век церемонией из царского репертуара, исполняемой и во время коронации, и при последующих посещениях Москвы. Ее начали понимать как выражение русской национальной души, демонстрирующее связь между царем и народом, существовавшую со времен Московии" ²⁷ .

Семимесячное путешествие по России наследника Александра Николаевича в 1837 г. явилось дальнейшим развитием темы народа в сценарии его державного отца. По образному выражению В. А. Жуковского, путешествие было своеобразным "венчанием с Россией" будущего государя: Александру надлежало узнать, рассмотреть, почувствовать страну, в которой, как говорил Николай I, "рано или поздно" ему "определено царствовать". Вместе с тем путешествие выглядело и символическим единением престола и подданных. Александр оказался первым самодержцем, перешагнувшим через Урал. Весьма примечательны его слова, высказанные в послании к отцу, написанном в Тобольске: "Я точно не знаю, как благодарить Тебя, милый Папа, за то, что Ты меня прислал сюда, ибо пребывание мое здесь принесло жителям и мне душевную радость. Они говорят, что доселе Сибирь была особенная страна и теперь сделалась Россиею" ²⁸ . Так через своего сына-наследника государь доносил до народа, проживавшего в дальних пределах империи, образ собственной власти.

Если старший брат Николая I прослыл "ангелом на троне", то сам он всячески выставлял себя простым смертным, черпающим нечеловеческие силы и способности из чувства священного монаршего долга. Уже 14 декабря 1825 г. он продемонстрировал верность высоким идеалам царского служения, не отступив перед смутьянами и не дав посрамить престол предков. Впоследствии, отмечает Уортман, в кризисные ситуации Николай I неоднократно "воспроизводил сцену 14 декабря". При этом "неотъемлемой частью мифологии его правления" стала роль "одинокого героя, появляющегося посреди народа, чтобы сокрушить подрывные силы и невежество". Именно так выглядели его поступки во время эпидемии холеры в 1830 - 1831 годах. Особое значение для демонстрации близости Николая I и народа имели парады, в которых бесконечные стройные ряды войск олицетворяли огромную империю, внимающую велениям своего государя.

Если военные парады выказывали близость царя к армии и олицетворяемой ей нации, то императорский двор, подчеркивает Уортман, должен был пропагандировать связь государя с бюрократией. "Узы личной преданности, - замечает американский историк, - позволили императору нейтрализовать то соперничество учреждений и закона, какое на Западе способствовало раз-

стр. 106

витию профессионального бюрократического духа. Церемонии николаевского двора вводили чиновников в культуру династической монархии и ослабляли их верность областям специальной компетенции, характерную для европейских администраций, явно бывших образцами для России".

Да, действительно, личные качества Николая I заметно приглушили бюрократические поползновения пристроиться к власти, а более целенаправленная и массированная, нежели прежде, политика придворного надзора за чиновничеством создавала видимость абсолютной подконтрольности администрации. Однако уже к концу 1840-х годов взращенное Николаем I чиновничество начинает тяготиться царским сценарием и оглядываться на Европу в поисках более совершенных и эффективных моделей государственного устройства ²⁹ . Внедренный Петром I в ткань государственности "ген" камерализма оказался многократно усиленным целенаправленной политикой Николая I по вестернизации бюрократии. Насаждаемое "сверху" культурное западничество со временем непременно должно было перерасти во враждебное престолу западничество политическое. И процесс этот, очевидно, уже шел полным ходом. Яркое тому подтверждение - восклицание А. С. Пушкина в письме к П. Я. Чаадаеву о том, что "правительство все еще единственный европеец в России" ³⁰ . Взгляды, ценностные ориентиры и морально-этические нормы чиновничества стремительно отдалялись от царского идеала о долге и ответственности, вынуждая монархию пойти на принципиальное обновление собственного сценария.

По словам Уортмана, после 1855 г. императоры стали придавать большее значение демонстрации своей связи с народом, нежели с элитой ³¹ . Это утверждение нуждается в уточнении. На самом деле Великие реформы и, в первую очередь, освобождение крестьян неизбежно усиливали народный компонент презентаций Александра П. Однако принципиальная новизна сценария Царя-Освободителя заключалась все-таки в другом. Крымская катастрофа доказывала неэффективность бюрократического всевластия и вынуждала престол всерьез задуматься о существовавшем уже несколько десятилетий мнении о привлечении к делам государственного управления так называемой "общественности".

Мифологизированный образ этой самой "общественности" представляет собой очевидный пропагандистский продукт либерального мировоззрения пореформенной эпохи. Весьма спорно уже само употребление данного термина применительно к российским реалиям. В европейских государствах с развитым (в большей или меньшей степени) гражданским обществом - это прослойка населения, в целом вписывавшаяся в рамки "среднего класса" и, главное, причастная к власти через представительские институты. В России же "общественность" это, прежде всего и главным образом, служащие, занятые не только в структурах управления, но и других сферах государственной жизни, в частности культуре, науке, образовании, здравоохранении. Из представителей "общественности" не состоявшими на службе могли быть разве только дворяне. Однако участие в жизни дворянского общества походило на отправление определенных обязанностей, а фактическое положение аристократии сводило к минимуму разницу между службой сословной и государственной.

В отличие от начала XIX в., когда Сперанский под носителями "общего мнения" подразумевал именно чиновничество, "общественность" кануна Великих реформ представляла собой более сложный организм. Однако та или иная причастность к государственной службе по-прежнему оставалась основополагающей характеристикой "общественности". Даже предпринимательская среда продолжала пребывать в зависимости от государства. То есть эта самая пресловутая "общественность" являлась, по сути, своеобразной производной от бюрократии. Отсюда понятна и вожделенная мечта "общественности" - пристроиться к власти. (В этом-то и заключалось принципиальное отличие русской "общественности" от европейской.) Причем в силу своего служебного статуса, а также социокультурных и профессиональных

стр. 107

качеств, "общественность" была реально способна на это. Поэтому самодержавие и сочло возможным привлечь ее к выработке программы освобождения крестьян.

Данное решение отнюдь не вносило каких-то радикальных перемен в устоявшуюся практику управления. По сути речь шла всего лишь о том, чтобы несколько потеснить высшую бюрократию чиновниками гораздо более низкого уровня. Но идеологическое значение такого шага оказывалось колоссальным: впервые за многовековую историю России к власти допускались люди "не по чину", а то и вовсе посторонние элементы. Поэтому "призвание общественности" потребовало серьезной корректировки царского сценария.

Его наиболее зримым и ощутимым новшеством стала санкционированная государем гласность. Свободный обмен мнениями имел и прагматический смысл. В отличие от Европы, где преобразования осуществлялись "третьим сословием", в России, при отсутствии подобной силы, они могли быть проведены только самой властью, опиравшейся на серьезную поддержку "снизу". В этой ситуации гласность становилась не просто знаком (вспомним Гефтера в пересказе Павловского), подаваемым "сверху" "общественности" и свидетельствовавшим о востребованности последней, но и буквально материализованным инструментом формирования нужных престолу мнений и настроений.

Подобная задача возлагалась на русскую газету "Le Nord", издававшуюся с 1855 г. в Брюсселе на французском языке. Ей надлежало создавать для западного читателя новый образ самодержавия. Подготовка такого органа началась еще при Николае I, и развязанная накануне Крымской войны в европейской прессе массированная кампания по дискредитации России доказала актуальность и своевременность газеты. Однако теперь на нее возлагалась более деликатная миссия: помимо европейцев, малосведущих в русских делах и бесконечно от них далеких, начать обрабатывать отечественную аудиторию. Выходившая за границей газета могла позволить себе гораздо больше свободы в подаче материала, который по цензурным соображениям нельзя было опубликовать в России. Безусловно, взаимоотношения между редакцией "Le Nord" и официальным Петербургом не выглядели идиллическими: радикализм издателей намного превосходил ожидания столичного чиновничества. Но в целом эксперимент удался: газета знакомила своих читателей с дискуссиями о путях решения крестьянского вопроса и даже помещала правительственные документы, позволявшие судить о путях и темпах подготовки крестьянской реформы. Так, в 1857 г. на страницах газеты, раньше чем в русской прессе, появился рескрипт В. И. Назимову. Брюссельское издание оказывало и опосредованное влияние на процесс выработки правительственного проекта отмены крепостного права: члены Главного комитета и Редакционных комиссий с большим интересом читали в "Колоколе" мнения А. И. Герцена и Н. П. Огарева, которые, в свою очередь, испытывали на себе очевидное воздействие публикаций из "Le Nord" ³² .

Апогеем сценария, ориентированного на "общественность", стала деятельность Редакционных комиссий ³³ . Эффективное большинство из правительственных чиновников (не самого высокого ранга) и экспертов от "общественности" явилось максимально возможным на тот момент вариантом интеграции во власть "небюрократических" элементов.

Тем временем и правительство оказалось уже не "единственным европейцем в России". Чиновники, вестернизированные еще при Николае I, обрели в ситуации гласности возможность находить друг друга и уже совместно объединяться вокруг наиболее конъюнктурных и перспективных проектов. Так оформилась группировка "либеральных бюрократов" - главных проводников Великих реформ.

Продуктивность Редакционных комиссий навела их лидера - Н. А. Милютина - на мысль пойти еще дальше и всерьез задуматься о создании надежной опоры проводимому властью реформаторскому курсу в виде так на-

стр. 108

зываемой "партии центра", которая должна будет удерживать либеральную "общественность" от чрезмерной радикализации ³⁴ . (Весьма примечательно, что Милютин как высокопрофессиональный чиновник, тонкий знаток аппаратной среды и фактический лидер подготовившей крестьянскую реформу "либеральной бюрократии" прекрасно понимал, что подогреваемая неудовлетворенными амбициями и алчущая причастности к власти "общественность" таит в себе опасный антигосударственный энергетический потенциал.) Одновременно точно такая же мысль вынашивалась и идейным оппонентом "либеральной бюрократии" - консервативным дворянством, которое видело задачу такой партии как раз в обратном - в противодействии радикалам-чиновникам, проводящим угрожающие основам государственности реформы ³⁵ .

Иными словами, и "либеральная бюрократия", и консервативное дворянство намеревались укреплять страну одним и тем же способом - структуризацией умеренной "общественности" на партийной основе. И хотя оформление системы политических партий, отражавших интересы "общественности", осуществилось в России намного позже, фактическое размежевание цензового мира в соответствии со степенью радикализации составлявших его группировок произошло именно в эпоху Великих реформ. Так "разбуженная" гласностью "общественность", замешанная из того же самого "служебного теста", что и бюрократия, помогала последней теснить престол в пространстве власти...

Весьма показателен в этом смысле опыт М. Т. Лорис-Меликова, самым серьезным образом подходившего к преподнесению собственного образа даже еще до назначения на министерский пост. Его воззвание "К жителям столицы", опубликованное через несколько дней после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г., уже само по себе выглядело событием незаурядным: глава Верховной распорядительной комиссии прибегнул к совершенно несвойственному государственным лицам такого ранга жанру прямого обращения к народу. Доселе подобные документы исходили лишь из-под высочайшего пера. Более того, воззвание являлось не просто декларацией о намерениях, а содержало открытый призыв обществу поддержать действия власти. Общественное мнение незамедлительно отреагировало на знаковые поступки Лорис-Меликова и активно подключилось к сценарию "диктатуры сердца": отставка (кстати, с подачи "диктатора") Д. А. Толстого с постов министра народного просвещения и обер-прокурора Синода, состоявшаяся в Страстную Пятницу, отозвалась в среде столичной бюрократии каламбуром: "Толстой сменен, воистину сменен" ³⁶ .

Великие реформы превратили бюрократию во влиятельного "менеджера", без которого самодержавие уже попросту не могло более управлять империей. На данном этапе этот "менеджер" пока и не желал большего. Самодержавие было ему необходимо как единственная сила, способная довести до конца масштабные преобразования. Именно поэтому Лорис-Меликов вовсе и не помышлял о конституции, а, напротив, пытался усилить энергетический потенциал самодержавия путем возрождения образа инициативной монархии эпохи кануна и начала Великих реформ ³⁷ . Другое дело, что при этом неизбежно усиливалась роль государственных деятелей, реализовывавших с опорой на монарший авторитет тот или иной курс. Однако правовой статус таких сановников, продолжавших всецело зависеть от воли императора и подотчетных только ему одному, оставался прежним. Единственной возможностью упрочить собственное положение и обрести дополнительное влияние оказывалась для них обработка общественного мнения - будь то популяризация собственной персоны или дискредитация конкурента. А общественное мнение, в свою очередь, буквально жаждало включиться в чей- либо сценарий, хотя бы на правах хора из древнегреческого театра, ради вожделенной причастности к реальной политике.

Подобное сложное переплетение политических интересов и ресурсов влияния и сформировало тот своеобразный сценарий, которого придерживались оба последних самодержца. Ключевой особенностью данного сценария

стр. 109

Уортман считает его национальную окраску. По мнению американского историка, ситуация складывалась парадоксальным образом: "чтобы соответствовать господствовавшей на Западе доктрине национализма, русская монархия должна была демонстративно преподносить себя противоположной Западу и происходящей из укорененных в народе традиций и оснований веры". Думается, однако, что здесь-то как раз никакого парадокса и не было. Крутой разворот царского сценария в мир культурных образов допетровской России просто-напросто совпал по времени со стремительным утверждением в Европе мировоззренческих установок национализма. В основе же своей эти процессы принципиальным образом отличались друг от друга. В Европе обращение к национальным ценностям было продиктовано необходимостью укрепления гражданского общества. В России же, напротив, новый сценарий работал на сброс всех тех немногих элементов гражданского строя, которые прижились у нас за минувшие два века. Подлинный парадокс заключался в другом: несмотря на новый сценарий престола, Россия продолжала развиваться в режиме модернизации, постепенно выводившей нашу страну на путь Запада.

Автор "Сценариев власти" и сам признает, что Александр III "отверг петровский государственный аппарат с его западной рационалистической ориентацией" ³⁸ . Яркий тому пример - взаимоотношения самодержца с Государственным советом, явно нарушавшим ""эпический" имперский монолог" ³⁹ . Деятельность этого законосовещательного органа Уортман воспринимает как "храбрый бюрократический арьергардный бой", призванный "защитить институциональную регулярность и закон от индифферентизма царя и его советников" ⁴⁰ . Оценивая место Государственного совета в сформированном Александром III новом сценарии власти, Долбилов считает иначе. По его мнению, неизбежная регулярная работа над поступавшими из Государственного совета бумагами могла способствовать складыванию и восторженного представления о государе, сосредоточенно трудящемся на благо Отечества в тиши своего кабинета. Причем такое представление оказывалось удивительно амбивалентным. Оно не только возвышало образ самодержца, но и в известной степени обеспечивало легитимацию "сдерживавших" верховную власть функций Государственного совета ⁴¹ .

Наблюдение Долбилова - убедительное свидетельство нелинейности и неоднозначности процессов, воздействовавших с конца XIX в. на функционирование самодержавного сценария. Та же специфика взаимоотношений царя с Государственным советом позволяет говорить о нараставшем конфликте обоих сценариев - самодержавного и бюрократического. В. П. Мещерский приводит в своих мемуарах весьма симптоматичную историю, когда Александр III при подготовке "Положения о земских участковых начальниках" вместо обычной поддержки мнения либо большинства, либо меньшинства Совета начертал в своей резолюции на мемории, по сути, третий - собственный - взгляд. Подобное вопиющее нарушение, казалось бы, устоявшейся на протяжении десятилетий законодательной традиции вызвало бурю эмоций в среде бюрократии. По словам Мещерского, "весь сановный Петербург заволновался, точно революция какая-то совершилась". Государственный секретарь А. А. Половцов лично поведал императору об охватившем членов Совета "смущении", ибо "не было примера, чтобы Государь мнение Государственного совета заменял своим". На этот весьма прозрачный намек Половцова Александр с улыбкой заметил: "Да разве есть такой закон, который запрещал бы Государю изменять мнение Государственного совета?" "Закона нет, Ваше Величество, но есть предание", - ответил со смущением госсекретарь. Лишь напоминание министром внутренних дел Д. А. Толстым трех подобных случаев, когда император "изменял по существу" поданные в мемории мнения, успокоило Половцова и, следовательно, "весь сановный Петербург" ⁴² . В политической культуре Российской империи именно такие знаковые нюансы, имевшие отношение вовсе не к юридической практике, а к "преданию", традиции, устоявшимся представлениям и оказыва-

стр. 110

лись своеобразной "линией фронта", разделявшей царский "домен" и осаждавшую его бюрократию, обустраивавшуюся в пространстве власти посредством собственных сценариев.

Сценарии министров выглядели по-разному. Так, полемизируя с С. Ю. Витте о судьбе земства ⁴³ , И. Л. Горемыкин рассчитывал донести до общественного мнения свои симпатии к самоуправлению. А Д. С. Сипягин, подписывавшийся "окольничим", "ловчим" или "выжлятником большого дворца" ⁴⁴ , преднамеренно архаизировал свое придворное звание егермейстера, демонстрируя приверженность востребованным верховной властью историко-культурным образам Московской Руси.

Не уступал своим коллегам из МВД и министр финансов Витте, который пошел еще дальше, пытаясь воздействовать уже и на западное общественное мнение. Встречавшийся с ним британский журналист Р. Лонг оставил любопытное, не лишенное сарказма, описание манеры Витте преподносить себя зарубежным корреспондентам. "Если бы ясновидящий, способный проникать взором сквозь стены и двери, всматривался бы в течение недели в здание Министерства финансов в Санкт-Петербурге, - отмечал Лонг, - то он приобрел бы неоценимые... сведения о том, как фабрикуется знаменитость...

Министр принимает всякого... В первый день ясновидящий был бы смущен тем, сколько времени министру приходится тратить понапрасну. На второй день он бы изумился. На третий ему, вероятно, стало бы противно. И только на десятый или двадцатый день, с появлением в европейской прессе плодов разговоров, состоявшихся в первый день, он понял бы, что доступность министра возведена в систему...

Одна и та же сцена повторяется ежедневно. За столом друг напротив друга сидят именитый английский журналист... и величайший из современных министров финансов, молчаливый и внимательный, ковыряющий в зубах шведской спичкой. Величайший из министров финансов в восторге: легковерие посетителя, полное незнание страны, для изучения коей он прибыл, и рабское преклонение перед абсолютным авторитетом экономической науки создают как раз ту почву, которую министр так любит обрабатывать. И именитый посетитель тоже в восхищении: он-то воображал, что встретит разгуливающих по Невскому медведей, а вместо этого беседует с немногословным джентльменом в сюртуке, готовым потратить целое утро на разъяснение Западному миру блистательных успехов, достигнутых Восточной империей...

Его превосходительство молчит и продолжает ковырять в зубах. Его неразговорчивость объясняется разными причинами. Во-первых, все это ему уже немного надоело: вчера точно такое же интервью брал у него именитый француз, а завтра возьмет известный американец... Во-вторых, он знает, что, в сущности, нечего и говорить, так как у его собеседника уже лежит в кармане готовая статья о творце современной России, и он ожидает получить лишь некоторые статистические данные, дабы закончить ее и отослать в редакцию. Наконец, в-третьих, его превосходительство приобрел в своей многообразной и пестрой империи репутацию молчаливого и сильного человека и считает гораздо более полезным держать язык за зубами, нежели толковать о своем величии: он рассчитывает, что западные корреспонденты сами об этом догадаются... Его немногословность - первый признак величия, тогда как сладкие речи наводят подозрительного человека на мысль о змеином коварстве и обмане. И хотя истина, ложь и статистика - все в распоряжении господина министра - щедрою рукою преподносятся в официальных отчетах, переплетенных в сафьян, украшенный императорскими орлами, редко, однако, случается, чтобы они исходили из уст самого его превосходительства.

А между тем, как убедительно свидетельствуют результаты, несмотря на малосодержательность беседы, в ней скрыто какое-то волшебство. Ибо по возвращении в гостиницу именитый интервьюер, нагруженный сафьяном с императорскими орлами, неизбежно приходит к заключению, что от Цезаря

стр. 111

и до Чемберлена история не знала более выдающейся личности. Не было еще ни одного иностранца, который бы после получасового разговора с господином Витте не ушел бы от него в абсолютном убеждении, что его собеседник - величайший человек в мире, причем готовый сделать все возможное, дабы заставить всех других уверовать в то же самое".

Однако в самой России, по ироническому замечанию Лонга, отношение к Витте куда менее восторженное. Про него рассказывают "ехидные басни". Британский журналист приводит одну из них. Государю приснился странный сон: пред ним явились три коровы - жирная, тощая и глупая. Он обратился к митрополиту Палладию с просьбой растолковать сон, но тот не смог исполнить царского пожелания. Тогда Николай II пригласил Иоанна Кронштадтского, который дал царю такой ответ: "Ваше Величество, я понимаю Ваш сон следующим образом: жирная корова - это господин министр финансов, тощая корова - русский народ, а глупая корова..." Тут отец Иоанн замялся. "Не бойтесь, продолжайте", - сказал император. "Глупая корова - это Вы, Ваше Величество", - смущенно промолвил пастырь ⁴⁵ . Остается только добавить, что изложенная Лонгом "ехидная басня" вполне могла бы оказаться и преднамеренной затеей самого Витте, любившего, как известно, лишний раз намекнуть на свою способность манипулировать "глупой коровой"...

Не уступал Витте на поприще выстраивания собственного сценария и его главный оппонент из правительственного стана - В. К. Плеве. Правда, в отличие от своих предшественников из Министерства внутренних дел, он был вынужден сражаться сразу на нескольких фронтах. По словам М. С. Симоновой, "традиционное пространство, в котором действовал министр внутренних дел, к моменту прихода Плеве к власти оказалось существенно суженным" ⁴⁶ . При его предшественниках - Дурново, Горемыкине, Сипягине - заметно ослабло влияние главы этого министерства на политическую жизнь страны. Упала дисциплина и в самом ведомстве. Влиятельность же другого ключевого министерства во властной структуре империи - финансов - напротив, продолжала усиливаться. Роль "фабриканта министров" (выражение Н. Х. Бунге), некогда безраздельно принадлежавшая министру внутренних дел, похоже, окончательно переходила к Витте. И все это - на фоне невиданного и уже было подзабытого за минувшие двадцать лет революционного террора и разнузданной либеральной дискредитации власти.

Обстановка вынуждала Плеве сразу, без раскачки действовать решительно. "Россия толстела, дурнела, горе мыкала, сипела, а теперь плевать начинает", - таким каламбуром встретило общественное мнение первые шаги нового министра ⁴⁷ . А эти шаги, явно контрастируя со стилем руководства предшественников Плеве, действительно обращали на себя внимание.

Досконально знавший русскую бюрократию, ее всесилие, Плеве начал именно с чиновничества. Его ближайшие сотрудники - начальник канцелярии министра внутренних дел Д. Н. Любимов и управляющий земским отделом МВД В. И. Гурко - оставили ценные свидетельства о знаковых поступках Плеве в отношении подведомственного ему аппарата. "На следующий день после назначения, - вспоминал Любимов, - Плеве принял высших чинов Министерства внутренних дел. Помянув в теплых словах своего предшественника, погибшего на своем посту, он сказал, обращаясь к присутствующим: "Прошу у вас, господа, всяческого содействия при исполнении моих тяжелых обязанностей. Требую от вас неукоснительного исполнения моих распоряжений". Слово "требую" произвело большое впечатление. Об этом много и различно толковали" ⁴⁸ . Плеве понимал, что беспроволочный чиновничий "телеграф" разнесет его "требую" далеко за пределы здания министерства на Фонтанке. По свидетельству Гурко, с приходом Плеве "бюрократический мир" с нетерпением ожидал неминуемого столкновения нового министра внутренних дел с Витте. Уход властного и неугомонного министра финансов был многим на руку, и в Плеве начинали видеть ту силу, которая способна ускорить падение Витте ⁴⁹ . На этом фоне Плеве сразу давал понять чиновничеству, что не станет игрушкой в его руках.

стр. 112

Вместе с тем Плеве заявил о себе как не только о требовательном, но и о заботливом руководителе, который никогда не сдает своих. Именно с такой стороны он показал себя в двух эпизодах, произошедших вскоре после его назначения. Харьковский губернатор И. М. Оболенский, стремясь прекратить беспорядки в своей губернии, вопреки существующему законодательству, в массовом порядке стал применять телесные наказания. Действия губернатора вызвали взрыв негодования, и, по словам Любимова, "всех интересовало, как отнесется к этому новый министр, приехавший на место". Не побоявшись общественного мнения и не желая слепо следовать букве закона, Плеве открыто поддержал Оболенского и даже представил его к награде ⁵⁰ . Буквально в это же время влиятельный В. П. Мещерский на страницах "Гражданина" позволил себе резкие высказывания в адрес киевского генерал-губернатора М. И. Драгомирова ⁵¹ . Плеве отреагировал на эти выпады незамедлительно, и уже в следующем номере своего издания Мещерский был вынужден опубликовать "первое предостережение" министра внутренних дел издателю за "резкие суждения о высших должностных лицах губернского управления" ⁵² .

Плеве искренне уповал на возможности государства. Свое кредо министр высказал осенью 1902 г. во время знаменитого ялтинского диспута с Витте: "В настоящее время поход на бюрократию общественных элементов есть лозунг борьбы, прикрывающий другую цель - разрушение самодержавия" ⁵³ . В этой фразе содержится ключ к пониманию главной причины усугублявшегося на протяжении пореформенного периода кризиса самодержавной власти. В течение почти трех столетий престол Романовых пытался сделать собственный властный монополизм эффективным с помощью самых разнообразных институционально-аппаратных инноваций, заключавшихся в том числе и в передаче верховной властью части собственного суверенитета бюрократии. Однако такая политика приводила к обратному. Усиливавшееся чиновничество лишь обустраивалось в пространстве власти и сковывало самодержавие, которое, утрачивая суверенитет, становилось еще менее эффективным. Взаимоотношения между ними неуклонно развивались в направлении соправительства, фактически достигнутого в эпоху Великих реформ. Все попытки верховной власти преодолеть такое бюрократическое обволакивание и найти себе опору вне чиновничьей иерархии были заранее обречены на неуспех: в государстве, возникшем и на протяжении многих веков развивавшемся благодаря всеобщей службе, просто не существовало ничего, кроме власти и служебных элементов самых разных уровней, рангов, чинов и званий. Как показала вся предыдущая романовская эпоха, эта тотальная служебная зависимость и служение престолу не только не совпадали, но все больше и больше взаимоисключали друг друга. Высшая бюрократия, державшая в своих руках рычаги управления государством, превращалась в самодостаточный субъект политического процесса с собственным сценарием, в котором в той или иной степени участвовала вся чиновничья вертикаль, представлявшая так называемую "общественность". Поэтому переориентация царского сценария с элиты на народ, начавшаяся, как отмечает Уортман, при Александре II и достигшая апогея при Николае II, просто не имела альтернативы. Установка на преодоление бюрократического "средостения" между государем и подданными стала одним из главных идеологических ориентиров самодержавия.

Ситуация, складывавшаяся в пространстве власти, все больше походила на замкнутый круг. Стремясь порвать бюрократические путы, престол пытался опереться на различных советников, причем, с точки зрения технологии властвования, грань, отделявшая факт подачи совета монарху от участия в принятии решения, являлась довольно расплывчатой. Долбилов для иллюстрации данной особенности взаимоотношений между самодержцами и их советниками прибегает к следующей метафоре: "Принимаемое правителем решение может восходить не к частному лицу (самому монарху или советнику), а к особому "виртуальному" посреднику, действующему в культурном

стр. 113

пространстве между правителем и его окружением. Можно сказать, что решение выносится не столько монархом вместе с конкретной группой людей, сколько сконцентрированным вокруг него образом, "оживленным" совместными усилиями большей или меньшей группы людей. Это позволяет советникам и консультантам играть с различными культурными значениями образа самодержца и оказывать скрытое символическое давление на субъективную волю царя" ⁵⁴ .

Анализируя исследование американского историка, A. M. Семенов дает следующее объяснение усиливавшейся напряженности во взаимоотношениях между самодержавием и бюрократией: "Антагонизм монархии и бюрократии времен последнего императорского правления в России был вызван попытками Николая II вернуться к политическим моделям и практикам XVII века, которые исключали бюрократию как часть позднего европейского заимствования, противоречили идее рутинизации власти (а, следовательно, ограничению самодержавия) и преследовали политическую задачу создания массовой социальной поддержки (вопреки административным целям бюрократии)" ⁵⁵ . Думается, однако, что приведенное суждение правильнее было бы высказать как раз наоборот: не действия престола, вознамерившегося обратиться к символам XVII в., вызвали ответное сопротивление бюрократии, а, напротив, очевидная экспансия последней в сферу суверенитета верховной власти заставила самодержавие искать "политическое убежище" как в мифологии допетровской России, так и в доверительных беседах с ближайшими неформальными советниками. Например, Николай II за весьма непродолжительное время на рубеже XIX-XX вв. допускал к себе весьма "разношерстных" советников - А. А. Клопова, В. П. Мещерского, Н. А. Демчинского, A.M. Безобразова. Хорошо зная эту черту Николая II, Плеве летом 1903 г. сетовал военному министру А. Н. Куропаткину: "Самодержцы по наружности выслушивают своих министров, наружно соглашаются с ними, но почти всегда люди со стороны находят легкий доступ в их сердца или вселяют государям недоверие к своим министрам, представляя их покусителями на самодержавные права" ⁵⁶ . В итоге, однако, именно бюрократии приходилось либо исправлять, либо развивать предложенные такими советниками начинания, и зависимость престола от чиновничества лишь еще больше усугублялась. Нетрадиционные презентации верховной власти (как, например, если говорить о том же 1903 г., костюмированный бал в стиле XVII в. или Саровские торжества) оставались фактически единственной сферой, где монархия оказывалась наиболее свободной от своей бюрократической "оболочки".

По мнению Долбилова, "самодержавие, по крайней мере, за несколько лет до отречения Николая II перестало существовать как институт, уступив место некоей предельно персонализированной властной сущности" ⁵⁷ . Было бы, наверное, более точным сказать несколько иначе - самодержавие изо всех сил стремилось перестать быть именно институтом, в который его превратило развитие страны по пути модернизационных преобразований, начатых Петром I. Режим модернизации насаждался престолом - единственным в России властным субъектом. Имея в своем распоряжении такой энергетический ресурс, этот режим оказался способным сокрушать любые препятствия, встречавшиеся на его пути. Законы функционирования создаваемой им цивилизационной среды не просто подминали традиционные принципы жизнедеятельности, но и выворачивали их наизнанку. Трансцендентный образ верховной власти, который она обрела при Иване III и затем на протяжении двух веков всячески укрепляла и оберегала, подвергся под воздействием "гена" камерализма необратимой мутации, обретя именно институциональные свойства. И уже как институт самодержавие, будучи онтологически чуждым режиму модернизации способом правления, рано или поздно должно было оказаться выкинутым из пространства власти. На протяжении двух веков - с Петра I и до Февраля 1917 г. - престол, по сути, лишь отступал под натиском модернизационной элиты. Сценарий обоих последних государей дома Романовых оказался безуспешной попыткой из-

стр. 114

бежать этой фатальной перспективы. Прежде насаждавшаяся "сверху" вестернизация в определенном смысле маскировала несовместимость самодержавия и модернизации. Теперь же, когда верховная власть стала в таком же директивном порядке разворачивать подданных в сторону национально- ориентированных ценностей, эта несовместимость проявилась в полную силу. Революционный террор, антигосударственность либеральной "общественности" и латентный конституционализм высшей бюрократии явились лишь разными уровнями общего для всей модернизационной среды неприятия самодержавия.

Написанная Уортманом масштабная историческая картина крупными мазками воссоздает историю знаковых перипетий, протекавших в пространстве власти на протяжении почти трех столетий. А сейчас, после выхода "Сценариев власти", следует детализировать эти крупные мазки целой серией более детальных штудий.

Примечания

Работа выполнена при поддержке Фонда Герды Хенкель (ФРГ) в рамках проекта "Самодержавие и высшая бюрократия: взаимоотношения в пространстве власти, 1894 - 1905 гг." (проект N AZ 08/SR/02).

1. WORTMAN R. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Vol. 1: From Peter the Great to the Death of Nicholas I. Princeton, N.J. 1995; Vol. 2: From Alexander II to the Abdication of Nicholas II. Princeton, N.J. 2000. Первый том издан на русском языке: УОРТ-МАН Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1: От Петра Великого до смерти Николая I. M. 2002.

2. WORTMAN R. Op. cit. Vol. 2, p. 8 - 10.

3. Отечественная история, 1998, N 6, с. 177 - 181; 2001, N 5, с. 178 - 181.

4. "Как сделана история": Обсуждение книги Р. Уортмана "Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии" в редакции журнала "Новое литературное обозрение" 25 июня 2002 г. - Новое литературное обозрение, 2002, N 56, с. 43 - 44, 52.

5. Там же, с. 43; DOLBILOV M. The Political Mythology of Autocracy: Scenarios of Power and the Role of the Autocrat. - Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, Fall 2001, N 2 (4), p. 774.

6. ШАПОВАЛ С. Консультант: Грехи и доблести Глеба Павловского. - Независимая газета, 21.IX.2000, с. 11.

7. БУРЛАЦКИЙ Ф. М. Никколо Макиавелли. Советник государя. М. 2002, с. 11 - 12.

8. МАКИАВЕЛЛИ Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. Государь. М. 2002, с. 411.

9. "Как сделана история", с. 54, 45.

10. WORTMAN R. Op. cit. Vol. 2, p. 5.

11. УОРТМАН Р. ук. соч., с. 53, 54, 57, 58, 67, 70, 68, 69, 74, 71.

12. ВОСКРЕСЕНСКИЙ Н. А. Законодательные акты Петра I. М. -Л. 1945, с. 174 - 176.

13. АНИСИМОВ Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. СПб. 1997, с. 291 - 292.

14. Подробнее см.: ПОПОВ Д. Ф. Проблема российской абсолютной монархии (верховная власть) в русской исторической науке. М. 1999, с. 85 - 92.

15. CHERNIAVSKY M. Tsar and People. Studies in Russian Myths. N. Y. 1969, p. 86 - 87.

16. УОРТМАН Р. ук. соч., с. 104 - 112, 119 - 120.

17. ПИСАРЬКОВА Л. Ф. От Петра I до Николая I: политика правительства в области формирования бюрократии. - Отечественная история, 1996, N 4, с. 29 - 32.

18. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Сочинения. В 9 т. Т. 5. М. 1989, с. 112.

19. УОРТМАН Р. ук. соч., с. 232.

20. ПИСАРЬКОВА Л. Ф. ук. соч., с. 37 - 38.

21. УОРТМАН Р. ук. соч., с. 269.

22. ВИШЛЕНКОВА Е. А. Религиозная политика: официальный курс и "общее мнение" России александровской эпохи. Казань. 1997, с. 15.

23. СПЕРАНСКИЙ М. М. Проекты и записки. М. -Л. 1961, с. 77.

24. ВЯЗЕМСКИЙ П. А. Старая записная книжка. М. 2000, с. 106 - 107.

25. СПЕРАНСКИЙ М. М. ук. соч., с. 120, 126, 169 - 172, 192 - 197, 227, 216, 233.

26. КАРАМЗИН Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М. 1991, с. 60 - 61.

27. УОРТМАН Р. ук. соч., с. 308 - 315, 271 - 272, 325 - 326, 396 - 397, 369.

стр. 115

28. Венчание с Россией. Переписка великого князя Александра Николаевича с императором Николаем I. 1837 год. М. 1999, с. 25, 53.

29. УОРТМАН Р. ук. соч., с. 390 - 396, 404 - 415, 421, 532 - 533.

30. ПУШКИН А. С. Поли. собр. соч. Т. 16. М. 1998, с. 422.

31. WORTMAN R. Op. cit. Vol. 2, p. 13.

32. ЗАХАРОВА Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861 - 1874 (К вопросу о выборе пути развития). - Великие реформы в России. 1856 - 1874. М. 1992, с. 25.

33. Там же, с. 33 - 37; ЗАХАРОВА Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России 1856 - 1861. М. 1984, с. 137 - 148.

34. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину. - Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII - XX вв. Вып. 1. М. 1994, с. 97.

35. ХРИСТОФОРОВ И. А. "Аристократическая" оппозиция Великим реформам (конец 1850 - середина 1870-х гг.). М. 2002, с. 311 - 312.

36. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870 - 1880-х годов. М. 1964, с. 156 - 157, 216.

37. МАМОНОВ А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности. - Отечественная история, 2001, N 5, с. 45 - 46.

38. WORTMAN R. Op. cit. Vol. 2, p. 161, 526.

39. DOLBILOV M. Op. cit., p. 785.

40. WORTMAN R. Reply to Mikhail Dolbilov. - Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, Fall 2001, N 2 (4), p. 799.

41. DOLBILOV M. Op. cit., p. 785.

42. МЕЩЕРСКИЙ В. П. Мои воспоминания. М. 2001, с. 609 - 612.

43. Кризис самодержавия в России. 1895 - 1917. Л. 1984, с. 106 - 111.

44. С. Д. К новому царствованию. - Освобождение, 1902, N 3, с. 37.

45. LONG R.E.C. М. Witte: Atlas of the Autocracy. - The Fortnightly Review, vol. LXXIII (New Series), 1903, January-June, p. 109 - 110.

46. СИМОНОВА М. С. Вячеслав Константинович Плеве. - Российские консерваторы. М. 1997, с. 305.

47. ЛЕБЕДЕВ С. В. К. Плеве в Троице-Сергиевой лавре. (Воспоминания студента духовной академии 1902 г.). - Исторический вестник, т. 116, 1909, апрель, с. 175.

48. Бахметьевский архив русской и восточноевропейской истории и культуры Колумбийского университета (Нью-Йорк, США). Фонд Д. Н. Любимова. Рукопись "Русская смута начала девятисотых годов. 1902 - 1906. По воспоминаниям, личным запискам и документам", л. 7.

49. ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М. 2000, с. 130.

50. ЛЮБИМОВ Д. Н. ук. соч., л. 9.

51. Гражданин, 26.V.1902, с. 17 - 18.

52. Там же, 30.V.1902, с. 3.

53. Отрывки из воспоминаний Д. Н. Любимова (1902 - 1904 гг.). - Исторический архив, 1962, N 6, с. 83.

54. DOLBILOV M. Op. cit., p. 794 - 795.

55. СЕМЕНОВ А. "Заметки на полях" книги Ричарда Уортмана "Сценарии власти: Миф и церемония в истории российской монархии". - Ab Imperio: Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве, 2000, N 2, с. 296.

56. Дневник А. Н. Куропаткина. - Красный архив, т. 2, 1922, с. 45.

57. DOLBILOV M. Op. cit., p. 788.

Постоянный адрес данной публикации: