ЛИТЕРАТУРНОЕ ФРАНКОЯЗЫЧИЕ АРАБСКОГО МИРА*

С. ПРОЖОГИНА

Доктор филологических наук

"Там, где Запад сходится с Востоком..."

Н. Гумилев

В строчке эпиграфа - метафора, вмещающая и географию, и историю предмета, которым я занималась многие годы, написав более 20 лет назад книгу "Рубеж эпох - рубеж культур"¹, посвященную франкоязычным литературам стран Магриба (Алжира, Марокко и Туниса), ставшим заметным явлением в мировом литературном процессе.

Анализ неизбежно подводил и к определению этого феномена как "порубежного", "пограничного" и в плане историко-политическом, и историко-культурном, и социокультурном, и социопсихологическом. Сегодня, подводя итоги века прошедшего и видя приметы нового, XXI, можно сказать, что сама литература, созданная арабами и берберами на языке французском, и сами писатели, и их герои были и остаются образцами "пограничья", где осуществляется некое культурное и даже социальное взаимопроникновение различных этноконфессиональных общин, communautes, казалось бы, разделенных (и в колониальную эпоху, и в постколониальное время) барьером непроницаемости.

Более того, можно сказать, что не только угнетенное "большинство" исконного населения Магриба испытало в свое время значительное влияние французской цивилизации, а магрибинская интеллигенция усвоила и умножила плоды ее культурного воздействия (так что можно говорить даже об определенной "ассимиляции"), но и что европейское меньшинство магрибинского колониального общества, тогда политически доминирующее, было также в известной мере "пропитано", в свою очередь, магрибинской культурой. Усвоив за время своего присутствия на североафриканской земле многие атрибуты тамошнего быта и образа жизни, европейцы овладели "обиходными" диалектами арабского или говорами берберского, но и надолго - уже и после исхода из Магриба - сохранили магрибинские привычки и предпочтения: в еде, в музыке, в манере жить, одеваться, отдыхать, общаться друг с другом, а во французском языке - обилие арабизмов и берберизмов. Их - особенно французских колонов**, проживших в Северной Африке не в одном, а нескольких поколениях, недаром называли "черноногие" (pieds-noirs), столь основательно "вросли" они в магрибинскую землю.

Многие родившиеся в Магрибе художники слова (среди которых был, к примеру, такой "алжирец", как Альбер Камю), всерьез считали себя принадлежащими к "алжирской", либо к "тунисской", либо к "марокканской" школе писателей, связанных с литературой французской только традицией и языком...² Сегодня, когда уже несколько миллионов этнических арабов и берберов живут на земле Франции, сама французская культура оказывается в ряде своих проявлений (музыка, кино, литература, театр, танцы, даже сам французский язык) довольно плотно "инкрустированной" культурой северо-африканцев, стремящихся "врасти" во французский социум и обрести в нем право на равность и одновременно на разность³.

Но вернемся к истории. Очевидно, что литература, созданная бикультурными (а в случае берберов - и поликультурными) магрибинцами в рамках колониальной культурной системы или, позднее, франкоязычными писателями уже независимых стран Магриба, была следствием и встречи, и конфликта двух цивилизаций (восточной и западной), а потому размещалась на их рубеже, "стыке", отмеченном не только плодами "встречи", но и "шрамами", "рубцами" их конфликта. Эта "порубежность" сказывалась уже в колониальный период в литературном ученичестве франкоязычных магрибинцев (они сумели получить образование во французских школах) проявляясь как некая "расщепленность" их художественного сознания, пытавшегося, с одной стороны, правдиво воссоздать свою магрибинскую реальность, а с другой - непроизвольно отбиравшего в ней те черты, приметы и явления, которые могли бы удовлетворить прежде всего вкусы читающего европейца⁴, что наделяло их творчество чертами "экзотизма",

* Поскольку речь пойдет о писателях из стран Магриба и Машрика - алжирцах, тунисцах, марокканцах и ливанцах, я пользуюсь общерегиональным названием, хотя оно не вполне корректно, ибо в этом "арабском" мире значительная часть населения - берберы. - С. П.

** Колоны - так называли европейцев, обосновавшихся на подвластной метрополии территории на постоянной основе.

стр. 49

которыми не могла не "болеть" собственно колониальная литература.

Тем не менее, феномен магрибинского литературного франкоязычия, закрепляясь как тенденция становления национальной словесности, постепенно оформился и в Алжире, и в Марокко, и в Тунисе в достаточно заметное выдвижение целого ряда талантливых прозаиков и поэтов, чьи произведения имеют непреходящую художественную ценность и объективно располагаются в русле новых национальных культур стран Магриба (М. Фераун, М. Диб, М. Маммери, М. Хаддад, Катеб Ясин, Дрис Шрайби, Ахмед Сефриуйи, М. - А. Лахбаби, А. Джебар, А. Креа и другие)⁵. Среди них были и отменные бытописатели, и глубокие социальные реалисты, и романтики, воспевавшие прекрасную отчизну, которая должна преисполниться идеалами гармонии, объединяющей Восток и Запад.

Но были и отчаявшиеся, исполненные горьких разочарований, утратившие иллюзии обретения этих идеалов и на том, и на другом берегу Средиземного моря. Эта плеяда корифеев новой магрибинской литературы была отмечена признаками трудного "порубежья", "рубцами" и "шрамами" своей бикультурности, взрастившей этот восточно-западный "гибрид", где пафос самоутверждения, романтическая возвышенность чувств и страстные поиски, и упорное отстаивание самосущности (этнической, национальной, конфессиональной) сливались (или, точнее, сращивались, что больнее) с картезианским сомнением, самотерзанием, мятежностью духа, душевными муками в поисках смысла национальной истории, войны за независимость и завоеванной свободы. И здесь франкоязычная магрибинская литература достигла высот небывалых, исполнив практически компенсаторную функцию в системе национальной словесности (учитывая слабое развитие литературы в эпоху колониализма на языке арабском). С конца 60-х - начала 70-х гг. XX в. она пополнилась новым отрядом писателей, претерпев значительное обновление художественных методов, стилей, форм выражения (имена Р. Буджедры, Т. Бенджеллуна, А. Катиби, Р. Мимуни, М. Хайреддина, М. Ниссабури, А. Лааби, А. Меддеба и многих других говорят сами за себя⁶), взяв при этом на себя уже комплементарную, "дополнительную" функцию в системе национальной словесности, где арабоязычная литература все больше завоевывала позиции как представительница "официальной" культуры (государства, получившие независимость, осуществляли политику тотальной "арабизации").

Франкоязычная литература берет на себя миссию отстаивания утраченных обществом идеалов борьбы за освобождение, разоблачая "новое предательство" интересов народа, и исполненная духом нового протеста, вооруженная острым социальным (и политическим) критицизмом, "вскрывает" болевые точки новых обществ, новых государственных устройств, продолжая свою борьбу за обновление "Старого мира", за разрушение тех его устоев, которые мешали на дороге социального и духовного прогресса. В постколониальную эпоху многие франкоязычные писатели, оказавшись уже как бы во внутреннем, собственно магрибинском "пограничье", были вынуждены жить в политической эмиграции; других преследовали, сажали в тюрьмы, практически все могли публиковать свои произведения только на Западе. И это - "субъективное" противостояние писателей, воспитанных, несомненно, в духе европейского гуманизма, усвоивших принципы "Свободы, Равенства и Братства", объективно (властями и в рамках существующих общественных устройств, где ислам стал государственной религией) воспринималось как противостояние культур, цивилизаций. В конце 80-х гг., к примеру, в Алжире исламисты попросту истребляли тех, кто говорил или писал по-французски⁷. Культурная "порубежность" таким образом постепенно становилась источником особого рода "маргинализации" - выталкивания, отбрасывания (или просто уничтожения, как, к примеру, Юсефа Себти, Тахара Джаута и др.) франкоязычных писателей на "обочину" новой жизни, где духовным ценностям европейской цивилизации в силу многих причин места не находилось.

Конечно, продолжали писать - во Франции - и Мохаммед Диб, и Альбер Мемми и Ассия Джебар, и Дрис Шрайби, и Тахар Бенджеллун, и Абдельхак Серхан, и Мустафа Тлили, и Ахмед Джемаи, и др., и - до самой смерти - Рашид Мимуни, и - уйдя в подполье - Рашид Буджедра, и - в тюрьме - Абделлатиф Лааби, и "кто-то", - скрываясь под ставшим знаменитым псевдонимом "Я. Хадра", принося славу "своим" странам, получая престижные премии, обретая мировую известность. Но вместе с этим осознание своего культурного "изгойства", своего политического "изгнанничества" порой перерастало во внутреннее ощущение своей абсолютной "чужбинности"⁸.

Конечно, и в 70-е, и в 80-е, и в 90-е гг., и в начале XXI в. литературное франкоязычие в Магрибе не иссякало, обретая новые формы⁹, и продолжая традиции бытописания, и развивая темы, звучавшие в творчестве "классиков" (50-е - 60-е гг.), и обновляя проблематику попытками увидеть в новой реальности своих стран признаки перемен "к лучшему", или обращаясь к "вечным" сюжетам, к коллизиям в жизни своих героев, пытающихся преодолеть противоречия традиционного общества и "вызовов" современности. Последнее особо характерно для франкоязычной "женской прозы" (и поэзии), интенсивно развивающейся в странах Магриба (что само по себе чрезвычайно симптоматично, учитывая мусульманский контекст, в котором само "взятие слова" женщиной рассматривается не только как желание эмансипации, но и как своего рода "бунтарство")¹⁰. Но и это "внутримагрибинское" франкоязычие, очевидно, "порубежное" как новая попытка синтеза тех возможностей, которые дает обладание атрибутами разных культур, отмечено "рубцами" некоего культурного "дискомфорта".

стр. 50

В конце 70-х - начале 80-х гг. XX в. границы магрибинского литературного франкоязычия постепенно смещаются, одновременно расширяясь. Эмиграция из стран Магриба привела к образованию во Франции особого культурного слоя - так называемых "франко-арабов", т. е. этнических североафриканцев (арабов и берберов), сохраняющих свою этноконфессиональную принадлежность, но уже во втором и третьем поколении. Родившись во Франции, они считаются "гражданами" этой страны и пользуются (в основном) языком французским. Их литературное творчество ("литература бёров"), возникшее уже в условиях Запада, т.е. на новом стыке двух культур и цивилизаций, отмечено уже той степенью "порубежности", которая несет в себе признаки даже особого рода "болезни" ("Mai de soi"), особенно когда политические, социальные и культурные барьеры "принимающего" общества становятся дискриминационными¹¹. Литература "франко-арабов", активно развиваясь в контексте западной культуры, продолжает не только отражать многие противоречия как своего "традиционного мира" (своих во многом еще "патриархальных" родительских семей, хотя и давно живущих во Франции), но и внутренние противоречия французского социума, "принимающего" общества, становясь зеркалом самого конфликта интеграции, ее французской модели. Тем самым запечатляются объективно происходящие процессы, небезболезненные для Франции, - процессы становления ее поликонфессиональности, полиэтничности и поликультурности.

Магрибинское литературное франкоязычье, если говорить о его связи с мировой литературой, послужило своего рода "мостом", по которому разные цивилизации шли навстречу друг другу.

РАЗЛОМ

Очевидно, что для первых франкоязычных писателей Магриба речь не шла ни о "столкновении культур" (они вполне добровольно избрали французский язык и чувствовали себя "нескованно" в обоих - и родном, и "чужом" языковых и культурных пространствах), ни о "самоидентификации" с "господствующей группой" в условиях колониализма, а шла о выборе определенных эстетических норм для создания литературы совершенно иного типа, чем, пусть и блистательная, но средневековая арабская словесность. В ориентации на современные образцы западноевропейской (и даже американской) литературы не было для них ничего ни "унизительного", ни ущемляющего национальное достоинство.

Надо отметить и то, что особых "дискриминационных" (культурных) барьеров в колониальное время для автохтонов - писателей, желавших творить на французском языке, не было. Наоборот, им покровительствовали мэтры и колониальной, и собственно французской литературы. Многие магрибинцы старшего поколения писателей гордились своей дружбой и с Робэром Рандо, и Альбером Камю, и Жюлем Руа, и Габриэлем Одизио, и Эммануэлем Роблесом, и Эженом Гийевиком, и многими другими выдающимися писателями-французами той поры, активно привлекавшими своих магрибинских коллег к сотрудничеству в литературных журналах, способствовавших публикациям их произведений, а порой и поддерживавших их материально...

Однако осознание противоречий окружающей действительности, где именно большинство населяющего ту или иную магрибинскую страну народа ("этнический субстрат"), оказывалось в положении угнетенных, понимание писателями-магрибинцами своего основного предназначения, своей исторической роли стать голосом своего народа, его надежд, его желания добиться независимости, стать равноправным с другими, не колонизованными народами, не могло не расставить особых акцентов в процессе сложения культурной "порубежности" личности, оказавшейся на "общей границе" двух разных миров.

В судьбе и творчестве практически всех наиболее крупных и известных магрибинских прозаиков и поэтов ощущалась именно эта своеобразная "маргинальность". Нельзя при этом не отметить, что писатели понимали (и переживали) произошедшую в известной мере "декультурацию" свою от родной почвы, ибо творили они все-таки на языке чужом для своего народа, и книги их читали преимущественно люди европейски образованные, коих среди соотечественников было немного...

Первую попытку самоизбавления от драмы подобного "раздвоения", к которому приводила культурная "пограничность", попытку свершения своего "перехода" из одной эпохи в другую, из колониального Прошлого в Будущее, попытку самоосвобождения от шрамов своего "порубежья" и самоутверждения только в пространстве родного языка и национальных традиций совершает современник М. Ферауна и Катеба Ясина, М. Диба и М. Маммери - зачинателей новой алжирской словесности, - Малек Хаддад (1927 - 1978). Он решил прервать свое творчество, ненадолго озарившее яркой вспышкой в конце 50-х гг. литературный горизонт Магриба, но вместившего всего за 5 лет своего существования и всю боль алжирской истории, и всю глубину надежд и помыслов своего народа, вобрав в себя славу и гордость и французской литературы, и ее поэтических традиций, сумев именно на языке французском воспеть и выразить душу своего бесконечно любимого родного края... Будучи уже известным автором таких выдающихся произведений, как романов "Я подарю тебе газель" (1959), "Последний отпечаток" (1958), "Набережная цветов не отвечает" (1961), "Ученик и урок" (1960), поэтических сборников "Несчастье в опасности" (1956), "Слушай, и я позову" (1961), Малек Хаддад, живший в эмиграции, в 1961 г. пишет эссе "Нули вращаются вхолостую"¹², где предстает эта переживаемая человеком драма, когда он не может простить себе свое существование в пространстве чужого языка, его

стр. 51

культуры, вынужденности писать и творить образы своей страны на чужбине, в отрыве "от революции", от борьбы своего народа за освобождение.

И понимая так свою "маргинальность", ощущая франкоязычие как "отчуждение" от собственной истории и почвы, свое "отлучение" от родных корней, как некое самоизгнанничество в чужбину текста, который "не может прочитать народ", писатель бичует свое культурное пору бежье как горький плод колониализма, который, с его точки зрения, разве что может остаться в истории как пример человеческого заблуждения и отчаяния...

Эссе М. Хаддада показало и многие грани самого "культурного пограничья", и внутренние противоречия личности "на рубеже культур", и парадоксальным образом оказалось созвучным сегодняшней эпохе, когда в Алжире борцы за "возвращение к истокам", за "чистоту веры", за "чистоту традиций" вновь ополчались на Запад и его культуру, видя в них источник новых бед и несчастий своей страны и ее народа... И как тут не вспомнить о творчестве Малека Хаддада, полвека назад уже предупреждавшего о том, что его Родина, которую он метафорически называл своим "Несчастьем", находится в опасности, и что прекрасную Газель, которая олицетворяла для художника Свободу, снова пытаются "поймать", "стреножить" и убить...

Называя творчество алжирских франкофонов "холостым ходом", а свою родную страну "тенью"¹³ Франции в эпоху "патологической трансформации Истории" - колониализма, Малек Хаддад понимал, тем не менее, объективную пользу, которую принесли франкоязычные писатели Алжиру, рассказав миру о его жизни и его борьбе. Но будучи уверенным, что подлинное культурное богатство может создаваться только на "родном" народу языке, Малек Хаддад считал "историческим заблуждением" литературное франкоязычие, говорил о его переходности, "транзиторности ", исторической ограниченности, хотя и осознавал, что оно - как и сам французский язык - уже "неотъемлемая часть алжирского культурного достояния". Испытав муки своей "разорванности" между отчизной и чужбиной, тяжело болел, рано ушел из жизни, но главное - рано прекратил писать, творить то, что умел делать прекрасно: дарить любому, кто брал его книги в руки, живые образы, живую душу, живую реальность, живую боль своей многострадальной и нежно любимой Родины...

РУБЕЖ

Конечно, не все магрибинские писатели (арабы и берберы) так негативно, как М. Хаддад, относились к своему франкоязычною, по-разному оценивая свои задачи и свои возможности "перейти границу" и писать только на языке "своего народа". Считать же себя "национальным писателем, т. е. в понимании Хаддада, писателем, которого читает его народ", или не считать - проблема эта для них не вставала так остро, ибо они все знали, во имя чего пишут. (Дрис Шрайби, к примеру, отвечая мне на вопрос "кем он себя полагает - писателем по преимуществу марокканским, хотя и долго живет во Франции, или все-таки уже французским, хотя и продолжает писать о Марокко", - ответил, что "он - просто писатель"...)

Для других зачинателей этого "движения" (возникновение и развитие франкоязычия в Магрибе можно определить этим словом), таких, к примеру, как алжирец, бербер М. Фераун, попытка удержаться на рубеже культур, продолжая отражать алжирскую повседневность на языке французском, служить делу своего народа и в то же время "не спорить" с величием "духа Франции", исповедовать ценности гуманизма, оставаться в рамках европейского Просвещения и даже на какое-то время усомниться в необходимости освободительной войны, закончилась трагически. Его, школьного учителя алжирских детей, расстреляли накануне независимости Алжира (1962 г.) французы из "Вооруженной Секретной Организации", не желавшей отдавать Алжир алжирцам...

Но Фераун остался в истории алжирской литературы именно как ее национальная гордость, как один из первых "голосов" своей земли, поведавших миру о ее реальной жизни, заботах и надеждах, сделав свою родную Кабилию, ее обычаи, ее традиции сгустком общенациональных чаяний и проблем¹⁴.

Для его соотечественника - М. Диба, араба, сомнений в том, что он - "национальный писатель", не было никогда, он просто с самого начала писал грандиозную "фреску" современной ему национальной истории алжирцев, участвуя и в их сопротивлении колониализму. И даже вынужденный покинуть страну в самый разгар Алжирской войны за независимость, прожив всю оставшуюся жизнь во Франции, М. Диб сохранил свое алжирское гражданство, чем очень гордился, хотя и печалился, что "это обстоятельство" не позволило ему стать лауреатом Гонкуровской премии. Но и его культурная "порубежность" приносила со временем свои плоды. Ощущая все больше и больше свою "удаленность" от родины, видя в "чужбинности" своего бытия на Западе некую "безвозвратность" ("sans detour", - как писал Диб), "безысходность", понимая всю невозможность совмещения своих прежних идеалов с реальностью и нового Алжира, и самого Запада, Диб все больше становился философом, чем художником, все больше "универсализировал" проблемы и темы своего творчества, как бы теряя и свои собственно алжирские, и свои новые, французские, корни, все больше располагая себя в некоем "средиземноморстве"... Но прожив долгую жизнь (1920 - 2003 гг.) на "границе" двух миров, М. Диб все равно остался именно в истории литературы Алжира, как Хаддад, как и Фераун, в первом отряде национальных писателей как исполненный глубины и смелости мысли Голос своего народа¹⁵.

Современник М. Диба, тунисец Альбер Мемми, покинув родину по причине несогласия с политикой тотальной "арабизации" культуры, "утрату" своей собственной культурной идеи-

стр. 52

тичности особо не ощущал (во всяком случае не свидетельствовал об этом). Он нашел свое место в культурном пространстве Франции, став профессором Сорбонны, признанным социологом и специалистом по проблеме "угнетенных народов". Но герои его творчества (что, возможно, более значимо) свою культурную "порубежность" ощущали как "ничейность", как психологическое состояние "аномии", приводившее их и к самоубийству, и к особому видению и своей собственной истории, и истории всего человечества как некоего бессмысленного пути "от пустыни к пустыне"¹⁶. Для знаменитого алжирца Катеба Ясина, автора романа "Неджма" (1956 г.), символически выразившего идею извечной непокорности алжирской земли, ее несмирения с властью чужеземцев, сущностной "неподвластности" ее завоевателю и извечную жажду алжирцев "овладеть" своей "Возлюбленной" - Родиной, ради обретения которой и шла освободительная борьба, проблема выбора языка не вставала. До конца своей жизни он обращался именно к французскому языку как "оружию" своего творчества. Да и сам образ его "Неджмы" (что по-арабски значит "Звезда"), часто переходя из одного произведения Катеба Ясина в другое, уже изначально как бы вобрал в себя "многосоставность", саму "многослойность" составляющих "алжирскую сущность" различных цивилизаций, так или иначе оставивших свой след на земле Алжира... И обращая свое, "выхваченное из рук врага" оружие (франкоязычие), прежде всего против угнетателей и своего, и других народов*, обращаясь с этим "оружием" идеологически "прицельно", писатель не видел особых проблем в своем преимущественно франкоязычном творчестве (хотя свои пьесы, написанные по-французски, ставил в театрах Алжира на арабском диалекте). Скончавшись во Франции (в 1989 г.), Катеб Ясин по-прежнему считается вершиной новой алжирской словесности, но что не менее значимо (в плане культурного "пограничья"), - одновременно и одним из зачинателей французского "нового романа", получившего широкое распространение во Франции в 60-е - начале 70-х гг.¹⁷

Наследник Катеба Ясина, талантливый алжирец Рашид Буджедра, активно работающий в литературе с начала 70-х гг., именно свое франкоязычие изначально поставил на службу "разоблачения внутреннего врага" в новом Алжире, действительно приравнявший свое "перо к штыку". Он боролся не только с предательством прежних идеалов "освободительной революции", но с новыми, внутренними противоречиями алжирского общества.

Но сознавая известную ограниченность своего социально-политического критицизма в условиях сегодняшнего Алжира, зная, что резонанс его творчества гораздо шире в Европе, пристально наблюдающей за поступью воинствующего исламизма, писатель сам переводит на арабский свои произведения (или даже пишет их на нем, одновременно переводя на французский язык), уже с начала 80-х гг. практически используя литературный билингвизм как некий "выход" из "пограничья".

Пытался прибегнуть к этому "выходу" один из основоположников новой алжирской литературы, создававшейся в 50 - 60-х гг. на языке французском, замечательный писатель Мулуд Маммери¹⁸, кабил, обратившийся в 70-е гг. к профессиональным занятиям берберологией, искавший возможности возрождения берберской письменности и создания художественных произведений на языке родного народа. Но тогда, в условиях проводимой в стране "тотальной арабизации" культуры, Маммери подвергался гонениям, писал уже мало и трагически погиб в начале 80-х. Сейчас в Алжире кабильский - второй после арабского - официально признанный в стране язык, на котором уже идет образование в школах и делаются попытки литературного творчества. Но заплатив за сегодняшнюю свободу выбора языка национальной литературы ценой своей жизни, Маммери остался в истории алжирской культуры как провозвестник "необходимости перемен" и "пробуждения от сна" колониальной ночи, хотя возвещал это писатель на языке французском...

ПЕРЕХОД

Подобное самоощущение человека "с разных берегов", находящегося в состоянии "скитальчества", "вечных странствий"**, весьма симптоматично для многих франкоязычных магрибинцев¹⁹, хотя и они все больше начинают осознавать свою "культурную двудомность" как равную принадлежность к разным мирам.

Уже Ассия Джебар, живой классик алжирской литературы, в своем романе "Любовь, фантазия" (1985 г.) писала, в отличие от Малека Хаддада, о том, что французский язык стал для многих алжирцев "вторым родным", ибо они могли получить на нем образование, приобщиться с его помощью не только к французской культуре, но и к мировой цивилизации. И владение этим языком - это "богатство" алжирцев, хотя и обретенное когда-то дорогой ценой - утратой независимости. Но захват и колонизация Алжира, по образному выражению А. Джебар, были похожи на своеобразную "кровавую свадьбу" двух миров, в которой родились новый мир, новое знание, новые алжирцы, способные различать "новые горизонты"...²⁰

Об этом культурном "богатстве" как итоге "перекрестка" разных цивилизаций в одном человеке начинают постепенно писать и те магрибинцы, которые работают во Франции, ставшей для них второй родиной. Это культурное богатство позволяет человеку жить в новой реальности, быть "гражданином мира", чувствовать свою принадлежность и как художника "ко всеобщему культурному достоянию".

* Я имею в виду его пьесу "Человек в резиновых сандалиях", посвященную Вьетнаму и его вождю Хо Ши Мину (Р., 1970).

** Один из поэтических сборников Тахара Бекри так и назывался "Le Chant du roi errant" (P., 1985) ("Песнь странствующего короля").

стр. 53

"Именно потому, что я безраздельно принадлежу двум мирам, - писала жувущая во Франции кабильская певица и писательница Джюра в книге "Сезон нарциссов" (1993), - я веду свой бой за это новое человеческое измерение, за новую личностную идентификацию, за это наше богатство, которым уже владеют, как и я, все дети иммигрантов, выросшие на Западе. Они должны лакомиться медом нашего двуязычия, с наслаждением вдыхать аромат двух культур, ... упиваться красотой общего бытия, прелестью этой метисности"...²¹

Однако "дети иммигрантов" или, как их называют французы, - "выходцы из иммигрантской среды", или - на верлане* - "бёры" - не все способны сразу увидеть и оценить это богатство, живя в контексте не очень благосклонного к ним общества, хотя для тех, кто родился и работает во Франции, проблемы выбора языка попросту нет. Для них французский язык уже вполне родной, даже если они и сохраняют свою этноконфессиональную специфичность. Проблема "французскости" превратилась в проблему их реальной интеграции в культуру "принимающего" общества. Отвечая на вопрос "кто они?", "бёры" чаще всего называют себя "французами", имея полное на это право, ибо они - граждане Франции. Но объективно писатели-"бёры", рассказывая о себе, о своем сообществе, о его особых отношениях с окружающей реальностью Запада (и его с ними) по-своему продолжают художественные традиции и магрибинского социально-критического реализма, и магрибинского бытописания, и магрибинского "авангардизма", исполненного бунтарского духа, "повстанчества" против засилья религиозных догм, против деспотизма социальных традиций. И, видимо, именно эта "остаточная" разность с окружающим европейским миром, понимание особости своего мироположения и порождает ту психологическую дискомфортность, которая переживается именно как трудности и даже муки "порубежья" - и культурного, и социального, и политического...²²

Но постепенно и "бёры" начинают "просто писать", не настаивая на своем "отличии" или не "тревожа" чужую к ним неприязнь. Они понимают, что необходимо "избавиться от чувства вины" - перед родителями, их прошлым, их страной, за то, что они, их дети живут на Западе и говорят на языке той страны, которая дала им приют, и уже любят ее, эту "другую" страну, порой ни разу не увидев той, которую называют "исторической родиной".

Суад Бельхаддад именно об этом и написала в своей книге "Между двух "я"" (2001)²³, где прекрасно показала процесс осознания своей принадлежности сразу обоим мирам. "Я много путешествую и с каждым годом все больше и больше. Но, бродя по миру, я все больше понимаю и то, что еще сильнее привязываюсь и к Франции, и к Алжиру - моим родным странам". Она решительно отказывается блуждать в "джунглях самоидентификации" и просто живет: "Нормально". Избавляясь от мук своего "двойничества", своей "по-рубежности".

Этот новый мотив творчества бёров не столько примиряет их с окружающей действительностью, сколько свидетельствует о том, что граница чужого мира осталась позади. Они уже перешли ее, хотя не все еще это заметили, - еще болят шрамы столкновения с его "чуждостью"... Ну, а те - довольно пока редкие франкоязычные арабы, которые сразу осознали "свое культурное богатство", "как ливанский писатель, лауреат Гонкуровской премии Амин Маалюф, полагают, что упорные поиски и отстаивание своей идентичности только в рамках какой-то одной культуры, в границах только одного языка означают культурную "апологию", воинствующий "национализм", проявление экстремальных, агрессивных форм личностного самоутверждения.

А. Маалюф не отрекается ни от своего "ливанства", ни от своего французского гражданства. Он отстаивает целостность, нераздельность своего "я", состоящего из композиции многочисленных "компонентов", которые только в единстве сложной своей мозаики и создают определенную личностную ценность.

"С тех пор, как я покинул в 1976 г. Ливан и обосновался во Франции, - пишет А. Маалюф, - меня неоднократно расспрашивали (с самыми лучшими побуждениями) о том, кем я себя больше ощущаю: "скорее французом" или все-таки "скорее ливанцем". А я неизменно отвечал: "И тем, и другим!" Не потому что я желал соблюсти некий эквилибр или паритет, но потому, что, ответив по-другому, я бы солгал. А это и означает, что я - это именно я и никто другой, что я действительно ощущаю себя на пограничьи обеих стран, принадлежа и той, и другой сразу, как и ощущаю своими два или три языка и несколько культурных традиций. И это мое расположение именно в рамках такой принадлежности и определяет мою идентичность. Стал бы я более "аутентичным", если бы отрезал от самого себя одну из составных частей моего "я"?

Тем, кто задает мне подобные вопросы, я терпеливо объясняю, что родился в Ливане, прожил там до 27 лет, что арабский - мой родной язык и что в переводе на этот язык я открыл для себя и Дюма, и Диккенса, и "Путешествие Гулливера", и что вырос я в горной деревушке, где жили и мои предки, и где познал свои первые детские радости и услышал истории, которыми вдохновлялся потом, когда писал свои романы. Как я могу все это забыть? Как я могу отстраниться от своего прошлого? Но, с другой стороны, ведь я уже более двадцати лет живу на земле Франции, пью ее воду и ее вино, ласкаю руками ее старые камни и пишу мои книги на ее языке. И она уже никогда не станет для меня чужой землей. Так что же? Наполовину француз, наполовину ливанец? Вовсе нет! Идентичность не разлагается на составные части, не разбирается ни на половинки, ни на трети, не делится ни на какие-то особые сегменты. У меня не несколько идентичностей, но одна единственная, образовавша-

* Жаргон, язык "наоборот", где "бёр" означает "араб".

стр. 54

яся из всех элементов, которые ее сложили именно так, а не иначе, в той специфической "дозировке", которая и отличает одного человека от другого..."²⁴

Позиция ливанского писателя, по-своему решающего проблему культурной "порубежности", отстаивающего преимущество "многосоставной" личности и видя в ней возможность стать тем самым "мостом" связи между разными народами (который, если вспомнить, пытались возвести и первые франкоязычные магрибинцы), созвучна и творчеству кабилки Джюры. Это она первая смело сказала, что "богатство" сегодняшней Франции - в "многоцветье" населяющих ее народов.

Этот "мост" все-таки построен, и разные народы идут, несмотря ни на что, на "встречу" друг с другом, пополняя ее плодами сокровищницу мировой культуры. Но стирая границы "разности", а заодно избавляя человека от ощущения своей "порубежности", не приведет ли этот "мост" к постепенному слиянию культур в некое "усредненное целое"? Когда в магрибинском литературном франкоязычии болели "шрамы" культурного "сращения", то это было понятно - эта боль напоминала о "родных корнях"* и, как ни парадоксально, определяла и особую специфичность возникавшей литературы, и наделяла ее исключительным своеобразием... Но, может быть, действительно, "корней" бывает много? И даже разных?

Вопрос не в том, надо ли избавиться от "пограничья" как пространства не только соприкасающего, но и разделяющего культуры, оно - "пограничье" - в процессе "глобализации" может исчезнуть вовсе как таковое. Но как все-таки сохранить "корни", о которых помнил не только Малек Хаддад? Ведь без них Древо Литературы не покроется ни листвой, ни плодами, не даст "спасительную тень", в которой и оживает человек, уставший скитаться не только в песках духовной пустыни, но и в безбрежном океане бесконечных надежд, в поисках вечно "далеких берегов", все дальше уплывающих к туманным горизонтам, скрывающим где-то там, в этом прекрасном далеке очертания Идеального Мироустройства...

* У Т. Бекри есть строки, напоминающие о значении этих "корней": "Когда-то изгнанные из очагов своих // отливом мы казались бесконечным. // В погоне за мечтой на берегах чужих // мы яростно сражались с бессердечьем. // Мы чуда ждали, ввысь глядя // неисправимые романтики, беспечны // Как ветви непокорные, над древом вознося // свою листву, забыв корней извечность". Из книги стихов "Осколки сердца в океане странствий..." (Bekri Т. Le cceur rompu aux oceans. P., 1988).

¹ Прожогина С. В. Рубеж эпох - рубеж культур (Проблемы типологии литературы на французском языке в странах Северной Африки). М., 1984.

² О формировании такого рода тенденций "отделения" от литературы французской в творчестве писателей-европейцев, живших в Марокко, Алжире и Тунисе, см. подробно в гл. "От колониальной к национальной литературе" в томе "Литература Алжира" в кн. "Истории литератур стран Магриба" (в 3-х томах) (Отв. редактор - Прожогина С. В.). М., 1993.

³ Эти явления зафиксированы в работе Е. Деменцевой "Быть арабом во Франции". М., 2006.

⁴ Подр. об этом, in: Le roman colonial. P., 1982.

⁵ Dejeux J. La litterature maghrebine d'expression francaise. P., 1979; Джугашвили Т. Я. Алжирский франкоязычный роман. М., 1976; Никифорова ИД. Африканский роман. М., 1977; Прожогина С. В. Франкоязычная литература стран Магриба. М., 1973 и др.

⁶ О них подробно см.: Прожогина С. В. Магриб: франкоязычные писатели 60 - 70 гг. М., 1980.; Для берегов Отчизны дальной... М., 1992; главу "Поэзия на французском языке" в томе "Литература Марокко" ("История литератур стран Магриба". М., 1993) и др.

⁷ Assia Djebar. Le blanc de l'Algerie. P., 1995; Долгов Б. В. Исламистский вызов и алжирское общество. М., 2004; Прожогина С. В. Любовь Земная (Концепт Родины в творчестве франкоязычных магрибинцев). М., 2004, гл.: "Мертвый язык" как язык настоящего времени?

⁸ Об этой теме см.: "Пустыня как литературное пространство", в кн. "Московское востоковедение". М., 1997, с. 482 - 509.

⁹ Новая "вспышка" франкоязычной прозы и поэзии, возникших и в Алжире, и в Тунисе в 80-е гг., во многом повторяла и проблемно-тематическую, и стилистическую сферу крупных писателей 50 - 70 гг. Молодые франкофоны (М. Диб. З. Берфас, Х. - К. Хаджаджа, Х. Тенгур, А. Арви, А. Ладжеми, А. Шайби, Ф. Хашеми, С. Геллюз и др.) особым новаторством не отличались и в основном обращались к исторической или любовной тематике, увлекаясь и бытописанием, хотя "акценты" новой социально-политической реальности, естественно, были заметно слышны в их творчестве.

¹⁰ Подробно о "женской" литературе Магриба см. в работах: Fontaine J. Les ecrivaines tunusiennes. Tunis, 1992; Gontard M. (sous la direction). Le Recit feminin au Maroc. P., 2005 ; Ahlem Mosteghanemi. Algerie. Femmes et ecritures. P., 1985.

¹¹ См., в частности: Прожогина С. В. Восток на Западе. М., 2003, гл. I.

¹² Malek Haddad. Les Zeros tournent en rond. P., 1961. Цитаты в моем переводе даются по этому изданию (С. П.).

¹³ Характерно, что этот образ - "тени" - используется магрибинцами как образ родной страны довольно часто (см., напр.: Dib M. L'Ombre gardienne (сб. стихов Диба М. "Тень-хранительница". Р., 1961).

¹⁴ На русск. яз. о М. Ферауне см. в кн. Джугашвили Г. Я. и Никифоровой И. Д. Алжирский франкоязычный роман...; автореферат канд. дисс. Мартьяновой И. Б. "Творчество Мулуда Ферауна". М., 1988, а также главу "Традиция предания смерти как основа продолжения жизни?" (о романе М. Ферауна "Земля и кровь") в кн.: Прожогина С. В. Любовь Земная...

¹⁵ С избранными произведениями М. Диба можно ознакомиться по изданному на русск. яз. в 1989 г. однотомнику его романов, а также по переведенным в 1958 - 1964 гг. его трилогии "Алжир" ("Большой дом", "Ремесло ткача", "Пожар"), сб. новелл "В кафе", "Африканское лето" и стихотворениям, помещенным в кн. "Утро моего народа" (современная алжирская поэзия). М., 1977. О творчестве писателя см.: Прожогина С. В. Между мистралем и сирокко. М., 1998; От Сахары до Сены. М., 2001 идр

¹⁶ Подробно о творчестве А. Мемми см.: Прожогина С. В. Магриб: франкоязычные писатели..; Для берегов Отчизны дальной... и др.

¹⁷ О творчестве Катеба Ясина см. монографию Jaqueline Arnaud. Kateb Yacine. P., 1985.

¹⁸ О творчестве Мулуда Маммери см. предисловия в переведенных на русск. яз. его романах "Опиум и дубинка", "Забытый холм", "Когда спит справедливость", "Переход". Берберологические исследования и переводы см.: Mouloud Mammeri. Les poemes de Si Mohand. P., 1965; L'ahelli du Gourara. P., 1984 и др.

¹⁹ Живущие во Франции полуалжирка, полуфранцуженка Лейла Себбар в романе "Le silence des Rives" ("Молчание берегов"). P., 1993; алжирка Малика Моккадем в романе "Идущие вперед люди" ("Les hommes qui marchent"). P., 1990; "бёрка" Суад Бельхаддад в книге "Между двух "я" ("Entre deux "je"". P., 2001) и мн. др. выразили эту "потребность" к движению, перемещению как к поискам самосущности, как необходимость самоопределения человека, осознающего свою принадлежность к "разным берегам", разным цивилизациям и культурам.

²⁰ О творчестве Ассии Джебар см. предисловие к изданному в 1990 г. на русском языке однотомнику ее избранных произведений, а также предисловие Р. Ланды к роману "Les enfants du Nouveau monde" ("И светит им наступающий день"). М., 1965.

²¹ Djura. La saison des narcisses. P., 1993. Подробно о ней в кн.: Прожогина С. В. Между мистралем и сирокко.., гл. "Музыка во льду".

²² Подробно о творчестве "бёров" см. Прожогина С. В. Восток на Западе.., а также в кн.: Michel Larond. Autour du roman "beur". P., 1990.

²³ Перевод на русск. яз. фрагментов этой книги см. в: Крылова Н. Л., Прожогина С. В. Метисы: кто они? М., 2004.

²⁴ Amin Maalouf. Les identites meurtrieres. P., 1998. Цитата приводится по этому изданию, с. 7 - 11.

Постоянный адрес данной публикации: