В отечественной историографии накоплен значительный опыт изучения отдельных аспектов национальной безопасности Российской империи. По мере рассекречивания архивных документов, предметом интереса советских и российских ученых становились вопросы военной безопасности государства в межвоенный период. Внимание многих из них было сосредоточено на осмыслении специфики иностранного шпионажа и организации борьбы с ним силами розыскных органов полиции, отделений военной и морской контрразведки (разведки) в масштабе страны и за ее пределами ¹.

Введение в научный оборот многочисленных архивных материалов, в том числе дел Военного и Морского министерств, Департамента полиции МВД, их всесторонний анализ, казалось бы, позволяет перевернуть очередную страницу истории отечественных спецслужб и правоохранительных органов. Однако в этом случае, за рамками научных знаний останется ранее незатронутая проблема инициатив центральных и местных органов исполнительной (военной и полицейской) власти по укреплению военной безопасности России после ее поражения в Русско-японской войне. Между тем именно ее исследование поможет дать окончательную оценку целостности формировавшейся системы контрразведывательной защиты военных и морских секретов государства, взглянуть на персональный вклад крупных политиков и государственных деятелей в процесс совершенствования национальной безопасности страны, определить позицию царя по этому направлению государственной деятельности.

Пытаясь восполнить образовавшийся в науке пробел, сформулируем ключевые вопросы, требующие своего разрешения. Какие центральные и местные органы исполнительной власти были озадачены скорейшей реализацией комплекса контрмер против иностранных шпионов в России? Кто из министров, руководителей ведомств, местных органов административно-полицейской власти лично инициировал и реализовывал в правоприменительной практике идеи борьбы с иностранным шпионажем? В чем заключалась процедура прохождения оборонных инициатив (законопроектов) в высших исполнительных и законодательных органах власти?

Зверев Вадим Олегович - кандидат исторических наук, доцент Омской академии МВД России.

Приближаясь к искомым ответам, вкратце охарактеризуем степень военно-разведывательного вмешательства Германии, Японии и Китая в военные и морские дела России (с опорой на документалистику начала XX века).

Вскоре после возникновения на географической карте мира объединенной Германской империи, ее военно-политическая элита приступила к воплощению в жизнь идей пангерманизма. Для создания великой "Alldeutschland" была необходима победоносная война против России. Претворение агрессивных геополитических намерений предполагало обстоятельное изучение будущего противника.

Одним из эффективных инструментов сбора военной информации была дипломатическая разведка с центром в Санкт-Петербурге. Как видно из ежемесячника "Известия Императорской Николаевской Военной Академии. Научно-библиографический журнал" за 1910 г., немецкие военные атташе уже не ограничивались изучением русских сухопутных сил по журналам, газетам, военной литературе и парламентским дебатам. Изыскивая возможности для посещения смотров, войсковых маневров или расположения действующих армий, они похищали военно-секретные сведения. Так, после знакомства с русскими частями на театрах военных действий Русско-японской войны, кайзеровская армия, расширила свое представление об имеющихся у них нововведениях (походные кухни, телефонная связь и пр.)².

В отличие от Германии, отождествлявшей с Россией угрозу на востоке, Япония рассматривала западного соседа в качестве потенциального противника в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Не удовлетворившись победой в минувшей войне и условиями Портсмутского мирного договора, она продолжила наращивать свои военно-морские силы и вынашивать планы очередного передела дальневосточных территорий.

В одном из январских номеров военного еженедельника для нижних чинов "Русский воин" за 1907 г. можно найти заметку под заголовком "Япония". Ее автор утверждал, что Япония "лихорадочно вооружается на море". В подтверждение своих слов он приводил ряд фактов: "2 апреля сего года в Куре был спущен один из сильнейших броненосцев "Аки" (водоизмещение 19 800 т). Он пробыл на стапели всего 8 мес. Это чрезвычайно малый срок пребывания на стапели броненосца такой величины - срок неизвестный до сего времени ни в Европе, ни в Америке. 9 мая состоялась закладка нового броненосца "Хуки" (водоизмещение 20 800 т), еще более сильного...

Артиллерийское вооружение "Хуки" очень сильно: 10 орудий 12-дм. калибра, 24 орудия 15 см., 7.6 с.м. и 4.7 калибра и 8 минных аппаратов, из которых 4 надводных и 4 подводных. Такой силы и такой мощности, как "Хуки", не достигают и английские суда..." ³.

Из "Записки о главнейших военных мероприятиях японцев за время после войны 1904 - 1905 гг." (по сообщениям русских дипломатов к апрелю 1909 г.) следует, что кроме гонки морских вооружений недавних врагов обеспокоенность русского Генерального штаба вызывал их военный комплекс и бюджетный профицит. В донесении, в частности, говорилось, что численность ежегодно выпускаемых офицеров возросла вдвое, постоянные войска увеличились на 50 %, армия получила новое вооружение и обмундирование, создана полевая тяжелая артиллерия; с 1890 по 1908 г. экономия государственных финансов составила 500 тыс. иен ⁴.

Если взять за основу приведенные документальные фрагменты, не углубляясь в их сравнительный анализ с аналогичными морскими, военными и финансовыми показателями, допустим, европейских держав, станет ясно, что в межвоенный период японцы располагали государственным бюджетом, позволявшим динамично совершенствовать свои наступательные вооружения и воо-

руженные силы на море и континенте, используя значительный интеллектуальный и финансовый ресурс.

Реализация столь крупных, дорогостоящих и конкурентноспособных военных и морских проектов была бы менее успешной, если бы Япония не обладала своевременными и достоверными агентурными сведениями о своем предполагаемом противнике. Заслуга в добывании военных секретов принадлежала японской военной разведке, активно действовавшей на территории России и, прежде всего, на ее Дальнем Востоке.

По данным М. Х. Часового, взятым из русских газет, "японцы производили съемки сибирских судоходных рек, прямо с пароходов; японские разведчики осуществляли съемки рек Сунгари, Нонни и Амура, тракта из Цицикара в Айгун и Благовещенск". Далее автор свидетельствует, что слышал от "вполне достоверных лиц: 1) о съемках пути от ст. Цурухайтуя в Стретинск, произведенной летом 1908 г. японцами при полном бездействии станичных и поселковых властей; 2) о съемке берегов Амура, произведенной японцами чуть ли не по следам русских топографов; 3) об исполненной еще в 1906 - 07 гг. съемке и исследовании озер Кизи, Чли и Орел в тылу Николаевска на Амуре; 4) об аренде японской компанией у китайцев знаменитых в свое время Желтугинских промыслов, откуда, как из осиного гнезда, весьма удобно будет следить за постройкой Амурской железной дороги... 6) о том, что в одном Владивостоке живет 11 офицеров японского Генерального штаба с целью шпионства... 9) о том, что из дома Важутина, занятого сверху донизу японцами, вся Безымянная батарея, расположенная внизу, как на ладони; 10) о том, что за тигровой батареей японцы наблюдают из нарочито открытого отделения магазина Кеосинша; 11) о том, что Семеновский рынок весь занят японцами, что оттуда им очень удобно наблюдать, не привлекая ничьего внимания, за проходящими мимо поездами, и за Амурским заливом, и за Золотым Рогом, и за береговыми батареями" ⁵.

Особое значение отводилось сбору разведывательных данных о восстановлении выведенных из строя в Цусимском сражении кораблях русского флота. Например, в 1907 г., как пишет "Русский воин", на броненосце "Цесаревич", открытом для свободного посещения во французском Бресте, был задержан японец. По показаниям матросов, он сильно интересовался не столько устройством судна, сколько теми исправлениями, которые были сделаны после его повреждения во время Русско-японской войны⁶.

К 1909 г. вероятным союзником Японии, как следует из военной доктрины России, стал Китай. Причем японская сторона принимала деятельное участие в подготовке китайских военнослужащих по так называемому европейскому образцу. "Не без содействия японских денег и инструкторов, - рассказывал "Русский воин", - новые китайские войска довольно быстро укрупнялись численно. Так, на маневрах, проходивших в 1906 г., принимало участие уже 39 батальонов, 40 эскадронов и 30 орудий этих войск. Их предположено иметь к 1910 г. - 16, а к 1913 г. - 36 дивизий" ⁷.

Согласно материалу, опубликованному в "Харьковских вечерних новостях" (1911 г.) через семь лет Морское министерство Поднебесной империи построит военный флот, в составе: 8 линейных кораблей, 20 крейсеров, 10 кораблей других типов и 5 миноносок⁸.

Параллельно с процессом становления сухопутной армии и планами создания национальных военно-морских сил, Китай активно изучал российскую оборону. В 1909 г. его Военное министерство организовало разведку приграничной русской полосы усилиями местных администраций. Это подтверждается рапортом командующего Отдельным отрядом судов Амурской речной флотилии, капитана 1-го ранга Копонова на имя П. А. Столыпина ⁹. Спустя год появились сообщения о первых визитах китайских военных миссий в столицу

России. В "Санкт-Петербургских ведомостях" можно было прочитать: "Вчера прибыло чрезвычайное китайское посольство, знакомящееся с постановкой морского дела в Европе. Во главе посольства стоит принц Цзай-Сиун. С ним вице-президент адмиралтейства, пять офицеров гвардии 2-го и 3-го классов и др. Всего 20 человек..." ¹⁰. Наконец, к 1911 г. в приморской прессе печатались заметки о деятельности китайских шпионов, одни из которых пытались срисовывать или сфотографировать мосты по линии КВЖД, другие - сумели получить чертежи этих мостов¹¹.

Сказанное указывает на возникновение в межвоенный период в китайской военной организации самостоятельной разведывательной службы. Не прекратив партнерство с японцами, китайские военные, накопившие специальные знания и умения по формам и методам сбора секретных сведений в ходе Русско-японской войны, в короткий срок создали осведомительную сеть вдоль Амура, прибегли к возможностям военного атташата, учредили агентурную разведку.

Многочисленные упоминания о германском, японском, китайском шпионаже, публиковавшиеся в столичной и региональной прессе, литературно-публицистические обзоры по вопросам военной безопасности России и их подтверждения, поступавшие по дипломатическим каналам связи, выявляли скрытую угрозу извне, которая не могла не беспокоить центральные и местные органы исполнительной власти.

Одним из первых высокопоставленных чиновников, сумевших оценить масштабы иностранного шпионажа в Российской империи и степень его опасности военным интересам государства, был директор Департамента полиции М. И. Трусевич. В своей записке "О мерах по выработке общего плана по обороне Государства" (далее - Записка) от 22 июня 1908 г. N 116784 в Совет министров он предлагал комплекс мер по борьбе с этим явлением ¹².

Заметим, что с начала XX в. в "Общем плане по обороне Государства", ежегодно включавшем в себя актуальные предложения всех заинтересованных министерств и ведомств, вопрос об охране военных и морских секретов посредством их контрразведывательного обеспечения не ставился. Причина тому видится в предпочтениях Департамента полиции, Военного и Морского министерств, отдававших приоритет проектированию традиционных профилей работы - политического сыска, военной и морской разведки. Решению контрразведывательных задач отводилась второстепенная роль.

После завершения первой русской революции 1905 - 1907 гг., когда Департамент полиции по инерции концентрировал весь свой ресурс на подавлении политического инакомыслия в стране, его директор Трусевич, предвидя новые вызовы самодержавным устоям, сумел отойти от стереотипного понимания профессионального предназначения подчиненного ему аппарата.

В своей Записке он инициировал то, что до него, в условиях предвоенного времени, Русско-японской войны и первых лет послевоенной реорганизации армии и модернизации морского флота, на столь высоком уровне согласования и подготовки столь важного документа - "Общего плана по обороне Государства" - никто не озвучивал.

В первом из двух предложений Трусевич обратил внимание председателя правительства Столыпина на важную проблему - множество проживавших в приграничных районах империи иностранцев, которые сообщали иностранным властям о слабых сторонах русской обороны, являясь опорными пунктами для иностранных лазутчиков. В случае войны они могли оказать существенное содействие передовым неприятельским отрядам.

Действительно, указанные территории Российской империи были заселены десятками тысяч иностранных подданных. По данным официальной стати-

стики, в конце XIX - начале XX в. только немцев, к примеру, в Варшаве проживало около 17 тыс. чел., в Курляндской губернии - свыше 43 тысяч ¹³. В Эстляндской губернии они составляли 26 % всего населения ¹⁴. Число китайцев и корейцев только в Приморской (Владивосток, Хабаровск и другие города и населенные пункты), Амурской областях (с центром в Благовещенске) и на острове Сахалин равнялось 83 и 36 тыс. человек ¹⁵.

Если проблема перенасыщения иностранцами России и специфика их профессиональной самореализации в указанное время достаточно изучены в отечественной историографии, то наличие "враждебного контура" во внутреннем пространстве империи не подтверждено и не опровергнуто до сих пор. В научной литературе встречаются разные мнения. Представители советской исторической школы ¹⁶ бездоказательно утверждали, что все германские и австрийские подданные, компактно жившие в приграничных западных губерниях и стратегических центрах страны, являлись пособниками своих национальных разведок. Взгляды современных российских ученых разделились. Одни из них ¹⁷, придерживаются точки зрения своих предшественников, другие, вводя в научный оборот рассекреченные архивные фонды, например Н. В. Греков ¹⁸, считают, что в России межвоенного периода нередко борьба со шпионами подменялась "шпиономанией", и многие иностранцы неправомерно подвергались уголовному преследованию.

Полярность суждений в толковании прошлого спецслужб и наличие в нем "белых пятен", заставляют нас сформировать субъективное отношение к предложению, изложенному в Записке.

Источниками осведомленности Трусевича являлись Особый отдел Департамента полиции и его заграничная агентура, жандармские управления и охранные отделения (разрабатывавшие лиц и организации по подозрению в шпионаже), полицмейстеры и генерал-губернаторы (губернаторы) приграничных районов. В этой связи несомненную ценность представляют письма приамурских генерал-губернаторов министру внутренних дел, раскрывающие масштабный характер деятельности иностранных шпионов.

Объективность получаемой таким образом информации косвенно подтверждается обнаруженными нами архивными делами. В лекции А. М. Оссендовского "Торгово-промышленная агентура Австро-германского Генерального штаба" и записке Б. А. Суворина и А. М. Оссендовского "Военно-политический элемент в германской торгово-промышленной программе и борьба с ним" говорится о том, что задачи немецких купцов и промышленников в России сводились, во-первых, к сбору сведений о развитии производительных сил, во-вторых, к противодействию этому развитию и, в-третьих, к агентурной разведывательной службе ¹⁹.

Наряду с общими фразами в этих документах встречаются конкретные указания. К примеру, в обязанность немецким предпринимателям вменялось "проникновение во все правительственные учреждения, установка системы осведомления военного министерства; по предписанию германского тайного агента, консула или специального эмиссара, выполнение всех поручений германского правительства" ²⁰.

Можно догадываться о достоверности сообщений столь содержательных (их общий объем более 60 стр. машинописного текста), подписанных людьми, имевшими лишь умозрительное представление о шпионаже, - главным редактором газеты "Вечернее время" (Б. А. Суворин) и заведующим иностранным отделом той же газеты (А. М. Оссендовский). Бесспорным остается другое - в секретном документообороте директора Департамента полиции и материалах журналистов есть общий смысловой контекст. Ограниченный профессиональный круг германских и австрийских подданных в России (колонисты, земле-

владельцы, торговцы, промышленники, банкиры, страховщики) представлял организованный и законспирированный национальный фронт, призванный в любой момент по приказу из Берлина (или Вены) мобилизоваться для добывания разведывательных сведений в пользу своих держав.

Этот тезис нам представляется убедительным по трем причинам. Во-первых, германские власти приветствовали колонизацию своих соотечественников в европейские государства и законодательно не прерывали их связь с родиной в отличие от закона "О приобретении и утрате права принадлежности к союзу (союзного подданства) и государству (гражданства)" от 1 июля 1870 г., согласно §§ 13 и 21 которого, немец, прибывавший без перерыва в иностранном государстве свыше 10 лет и/или получивший иное подданство, не мог восстановить гражданство в Германии. Закон "О принадлежности к империи и к государству" от 22 июля 1913 г. (§ 25), гласил: "Гражданство не теряется в том случае, если перед приобретением иностранного подданства соответствующие учреждения отечественного государства (полагаем, дипломатические представительства Германии в других странах. - В. З.) выдали, по ходатайству переходящего, письменное разрешение на сохранение подданства..." ²¹.

Как видно, из первого закона, кайзеровское правительство требовало от своих соотечественников, постоянно проживавших за рубежом, не реже одного раза в десять лет возвращаться в Германию для подтверждения своей национальной идентичности. Более поздняя норма права изменила и ужесточила эту процедуру. Секретари немецких посольств (консульств), вынося заключение по соответствующему "ходатайству", учитывали не только персональное желание просителя, но и ту пользу, которую он мог принести в новом качестве на своем месте. Осознавая свою зависимость от официальных властей, немецкие подданные (граждане) были готовы ради сохранения своего статуса сочетать меркантильные (и меркантильно-корпоративные) интересы с доктринальными приоритетами этнической родины.

Во-вторых, за пределы Германии наряду с гражданскими лицами уезжали представители военного сословия. По желанию офицеров и нижних чинов резерва, они могли быть командированы в 2-х годичный отпуск за границу с приостановлением их военно-служебных обязанностей. В случае учреждения ими торгового или промышленного дела и уведомления об этом дипломатического представителя Германии, отпуск мог продляться вплоть до увольнения из военного звания (§ 59 закона "Об изменении имперского воинского закона и закона об изменениях воинской повинности от 11 февраля 1888 г." от 22 июня 1913 г.)²².

Допустим, что столь льготный режим несения военной службы предполагал наличие некоторых обязательств перед правительством. В ответ на возможность заняться предпринимательством в России, остаться немецким подданным/гражданином, поменять профессию и сохранить военные привилегии, военнослужащие должны были выполнять особые поручения представителей Большого генерального штаба Германии.

В-третьих, немцы мужского пола, находившиеся за границей в возрасте 17 - 45 лет числились военнообязанными. Этот статус предполагал, что все они - не отбывшие или отбывшие воинскую повинность - приписаны к конкретным армейским и флотским подразделениям и экипажам. Каждый из них долженствовал "в случае войны или угрожающей войною опасности", по требованию императора вернуться в свою страну и защищать ее с оружием в руках²³.

Таким образом, озабоченность Трусевича концентрацией иностранцев в приграничных, допустим, западных, российских губерниях, не была лишена оснований. С одной стороны, в условиях мирного времени эта категория лиц в силу своей профессиональной занятости и непосвященности в тонкости шпи-

онского ремесла представляла скорее разнородную социальную массу (с точки зрения вероисповедания, семейного положения, материального достатка, отношения к воинской повинности), способную рассеять внимание административно-полицейских властей. Лишь немногие из них могли вызывать агентурный интерес у военных и морских ведомств Германии, Австро-Венгрии и других, сопредельных с Россией держав.

С другой стороны, в случае начала крупномасштабной европейской войны те же немецкие и австрийские подданные или "натурализовавшиеся" немцы или австрийцы представляли собой тайную военизированную силу. Она могла поддержать свою армию на линии нанесения ее передовыми частями основного удара по Санкт-Петербургу: снабжать их сведениями о дислокации, боеготовности, настроениях русских войск, составе, вооружении и маневрировании кораблей флота, совершать диверсии, саботаж и т.п.

Изложив в Записке свое первое предложение, глава Департамента полиции, не только заявил о возникновении ранее неизвестной проблемы в сфере военной безопасности государства, он очертил ее территориальные рамки, обратил внимание на несовершенство текущего законодательства в сфере борьбы со шпионажем, указал стратегическое направление деятельности высшим исполнительным (Совет министров, МВД, министерство финансов, Военное и Морское министерства, Министерство юстиции) и законодательным органам власти (Государственный Совет и Государственная Дума), а также политической полиции, пограничной страже, военной и морской разведке, судейскому корпусу, прокуратуре.

Второе предложение касалось двух сторон проблемы военной безопасности - взаимодействия политической полиции с военной разведкой и становления контрразведки.

Автор Записки, как бывший прокурор судебных учреждений, понимал что максимальный эффект от сотрудничества в охранительно-оборонительном блоке мог быть достигнут лишь по линии агентурной работы. Он ратовал за "постоянный живой обмен всех необходимых сведений, получаемых от секретных сотрудников, как Штабами военных округов, так и окружными розыскными учреждениями (Районными охранными отделениями или центральными Губернскими жандармскими управлениями)" ²⁴.

Обратиться к столь крайней мере, с точки зрения ведомственных приоритетов, интересов розыскного дела и личных предпочтений, мог лишь тот, кто понимал насколько значительными были размеры иностранного шпионажа в Российской империи, проникшего во все сферы ее политической, военной и военно-морской жизни. Сложившаяся обстановка заставляла усомниться в способности государства сохранить в секрете от будущих противников и настоящих союзников проекты и практику воссоздания вооруженных сил, призванных возвратить России статус крупнейшей сухопутной и морской силы в Европе.

Неутешительный прогноз побудил Трусевича прибегнуть к конкретным шагам по укреплению военной безопасности на государственном уровне. Именно он, а не Столыпин, как утверждают некоторые исследователи ²⁵, инициировал проведение первого межведомственного совещания по вопросу создания отечественной контрразведки. В этом смысле он опередил своего прямого начальника - министра внутренних дел - почти на месяц. По замыслу Максимилиана Ивановича, изложенному в Записке, участниками совещания должны были стать "розыскники" и чины военно-окружной разведки. Им предстояло обсудить вопрос "объединения всего контршпионского дела" под руководством командующих войсками военных округов.

В условиях напряженной борьбы с революционерами, директор политической полиции не пытался минимизировать задачи подчиненных ему жандар-

мско-полицейских структур, изымая из их подведомственности наблюдение за иностранцами и соотечественниками, подозревавшимися в шпионаже. Напротив, как следует из Записки, он приветствовал совместную выработку участниками предполагавшейся встречи "секретных указаний" по обучению офицеров разведки военно-окружных штабов (ответственных за ведение контрразведки) технике розыска на базе соответствующих охранных отделений и жандармских управлений. Помимо профессионального совершенствования, будущим контрразведчикам, при содействии жандармской полиции, предлагалось взять в разработку не только кадровых агентов, но и "местных жителей и чинов разных ведомств, продающих иностранцам различные сведения, имеющие значение в военном отношении".

В отличие от Столыпина, являвшегося скорее координатором деятельности двух совещаний (комиссий) по организации контрразведки 1908 - 1910 гг., Трусевича следует признать родоначальником идеи возникновения контрразведывательной службы в России. Как идеолог, он увидел в иностранном военном шпионаже не только потенциальную, но и актуальную угрозу военным и морским приоритетам государства, а также предложил схематичную программу коллективной безопасности по борьбе со шпионами в границах компетенции каждого из военных округов. Оригинальные мысли, сформулированные за три года до воплощения их на деле, так и не попали в "Общий план по обороне Государства". Однако они легли в основу решений, принятых упомянутыми выше межведомственными комиссиями, в первой из которых принимал участие в роли руководителя и сам Трусевич.

Наряду с высокопоставленными чиновниками МВД, проблемами укрепления военной безопасности были озабочены и в Военном министерстве. Особую роль в разрешении одной из них - организации межведомственной борьбы с агентурой противника - была призвана сыграть армейская разведка - 5-е делопроизводство части 1-го обер-квартирмейстера Управления генерала-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба (далее - УГЕНКВАР ГУГШ), которую возглавлял генерал-майор НА. Монкевиц.

Еще в августе 1908 г. его сотрудники разработали проект "Инструкции по контрразведке", в котором субъектами контрразведывательных мероприятий были определены чины Отдельного корпуса жандармов, наружной и охранной полиции, пограничной, таможенной и корчемной стражи под руководством штабов военных округов. Это решение не поддержали в МВД, так как считали, что в интересах общего дела подчинение политической полиции армейским офицерам, не знакомым со спецификой розыска, нецелесообразно.

Параллельно с последовавшим процессом переработки, уточнения, редактирования положений проекта "Инструкции по контрразведке", осуществлявшимся на заседаниях 1-й межведомственной комиссии (декабрь 1908 г.), обсуждался вопрос кредитования нового рода деятельности государства.

Представители Департамента полиции, ГУГШ, Морского генерального штаба и других заинтересованных ведомств сошлись во мнении что, для осуществления борьбы с военно-разведывательным вмешательством извне, потребуется 251 520 руб. в год. Свое предложение по размеру суммы необходимо было согласовать с Советом министров. Далее, в форме законопроекта оно передавалось в Государственную думу и Государственный совет для рассмотрения. В случае одобрения, с ним знакомился царь и выносил окончательный вердикт - отклонить на доработку или придать силу закона.

Кто из представителей высших органов исполнительной власти - министр внутренних дел, военный министр, морской министр или главы Департамента полиции, ГУГШ, Морского генерального штаба - должен был обратиться с соответствующим представлением в правительство? Проходил или не про-

ходил законопроект об ассигновании проектируемой контрразведки установленную процедуру? Какую позицию в вопросе изыскания бюджетных средств на организацию борьбы со шпионажем занял министр финансов В. Н. Коковцов? На сегодняшний день в истории отечественных спецслужб эти вопросы принадлежат к категории загадочных. Не располагая убедительным фактологическим материалом, исследователи либо не изучают их вообще, либо ограничиваются общими фразами.

Не имея дополнений в этой части, перейдем к анализу очередной инициативы УГЕНКВАР ГУГШ по сопровождению финансового предложения II межведомственной комиссии (дата заседаний - июль-август 1910 г.) на всех стадиях его прохождения в высших исполнительных и законодательных органах власти.

9 августа 1910 г. военный министр В. А. Сухомлинов обратился с сопроводительным письмом (N 1316) и представлением "Об ассигновании денежных средств для организации и ведения борьбы с военным шпионством (по УГЕНКВАР ГУГШ)", N 1317 к Столыпину с просьбой вынести соответствующий вопрос на рассмотрение на ближайшем заседании Совета министров 10 августа²⁶.

Руководители УГЕНКВАР ГУГШ понимали, что одобрение вопроса министрами может предопределить положительное заключение парламентариев. Поэтому для большей убедительности предложили военному министру построить свою речь в письме и представлении с опорой на краткие доказательства военно-политического и военного характера.

Памятуя об известной реплике Столыпина о том, что контрразведка является лишь одной из отраслей политического розыска, Сухомлинов начал письмо с указания на намерения австрийского правительства широко использовать в случае войны с Россией ее национальные, политические и революционные организации. Он допускал, что с их помощью противник создаст для русской стороны "чрезвычайные внутренние затруднения в период войны, мобилизации и подготовки к ней".

Очевидно, в первом своем доводе военные актуализировали сепаратистские настроения и скрытую враждебность к самодержавию со стороны этнического населения и национальных лидеров Царства Польского. Подобные опасения не являлись голословными. Если в 1910 г., согласно указанному письму военного министра, органам контрразведки только предстояло приступить к проверке агентурных сведений о фактах государственной измены польских националистов, то уже через три года ГУГШ и Департамент полиции были убеждены в наличии реальной возможности участия польских вооруженных формирований "Сокол" и "Стрелковые дружины" (под началом Ю. Пилсудского) - в военных действиях против России на стороне Габсбургской монархии²⁷.

В отличие от точного прогноза по поводу военно-политической угрозы во внутреннем контуре империи, довод Сухомлинова о "крайней опасности деятельности австрийских шпионов в пограничных частях Варшавского и Киевского военных округов" выглядел несколько преувеличенным. Допускаем, что во время Русско-японской войны австрийская разведка привлекала для сбора открытых сведений о противнике армейских чинов, выезжавших в западные губернии России под прикрытием знакомства с ее историей, культурой, языком. Судя по циркулярам Департамента полиции, только с мая по октябрь 1905 г. по маршруту на Варшаву, Киев, Камень-Подольск, Одессу, Харьков и обратно в Вену или Краков выехали 11 военнослужащих ²⁸. Однако после окончания военных действий на Дальнем Востоке разведывательная активность Австро-Венгрии заметно снизилась.

В своем предположении сошлемся, к примеру, на мнение руководителя австрийской разведслужбы М. Ронге. Он вспоминал: "Наша разведывательная

сеть в России состояла в 1906 г. всего лишь из двух агентов... В 1910 г. на эту разведку опять оказалось возможным выделить лишь малые средства" ²⁹.

Не принижая роли австрийского Генерального штаба, подчеркнем, что более ощутимый урон интересам военной безопасности России наносила германская разведка, создавшая на ее европейской территории широкую агентурную сеть. Согласно "Программе тайной разведки Германии в пределах России", попавшей в распоряжение начальника разведывательного отделения штаба Варшавского военного округа полковника Н. С. Батюшина (декабрь 1909 г.), немцев интересовали "сведения о введении нового ружья в пехоте и отчеты об опытах с ним; места, где будут заказаны новые пулеметы и отчеты об опытах с ними; документы по мобилизации и сосредоточению войск; новые агенты во всех пунктах стоянки войск Варшавского, Киевского, Виленского, Московского, Одесского и Казанского военных округов..." ³⁰.

Перечень сложных и разнородных задач военно-промышленного и военного содержания свидетельствовал не только о большой численности германской агентуры, но и ее высокой квалификации. Шпионы были внедрены на оборонные заводы и их испытательные полигоны, в главные управления Военного министерства (артиллерийское, инженерное и др.) и военно-окружные штабы, в места дислокации (квартирования) воинских частей.

Если профессиональный ореол, приоритеты и возможности германской разведки были столь велики, возникает закономерный вопрос: почему Сухомлинов в своем докладе не обратил внимание Совета министров на проблему немецкого военного шпионажа в России?

Несмотря на существовавшие планы оборонительной войны на западе, в которых одним из потенциальных противников России рассматривалась Германия, политические отношения между этими державами и родственные контакты их императоров выглядели в высшей степени корректными и доброжелательными. Понимая конъюнктурность момента и остерегаясь открытого столкновения или скрытой конфронтации со сторонниками русско-германского сближения в Совете министров (одним из участников заседания 10 августа являлся министр Императорского двора граф В. Б. Фредерикс)³¹ и при дворе, военный министр сосредоточил внимание членов правительства на менее значимых сведениях об активизации австрийской разведки.

Тактическая комбинация уклонения от еще болезненно воспринимавшейся в узких политических кругах антигерманской риторики (во всех ее проявлениях) позволяла военным надеяться на решение главной задачи - поддержки министров в вопросе создания и финансирования российской контрразведки.

Последний, третий довод Сухомлинова, связанный с активизацией иностранных представителей в России, ни у кого из участников заседания не вызвал сомнений. Все гражданские министры, допущенные к секретным сведениям, и министры охранительно-оборонительного блока (МВД, Министерства иностранных дел, финансов и юстиции, Военное и Морское министерства) имели представление о разведывательных намерениях руководителей иностранных посольств и консульств, а также входивших в их штат военных и морских атташе. Их интересовала боеготовность русской армии, особенности и результаты деятельности военных заводов, морских портов и крепостей, баз флота, законодательных институтов власти и т. д.

Кроме того, председателя Совета министров и многих министров не могла не беспокоить мысль о незащищенности подчиненных им ведомств от проникновения в их профессиональную среду агентов 37 иностранных посольств, расположенных в Санкт-Петербурге, 14 из которых территориально приближались к Министерству иностранных дел, Военному и Морскому министерствам, Главному штабу, Министерству финансов. Прежде всего, это были представи-

тельства Германии (за зданием Исаакиевского собора), Турции (за зданием Сената и на Дворцовой набережной), Японии (Французская набережная) и Великобритании (Васильевский остров)³².

В итоге, согласно "Особому журналу Совета Министров" от 10 августа 1910 г., министры единогласно поддержали инициативу Сухомлинова о необходимости выделения средств на борьбу со шпионажем в России. Но в отличие от ежегодного кредита на содержание контрразведки (843 тыс. 720 руб.), целесообразность которого никто не оспаривал, в испрашиваемой единовременной сумме на немедленное осуществление ее деятельности (200 тыс. руб.) было отказано. Министр финансов сообщил, что размер свободных средств 10-миллионного фонда в настоящее время составляет всего лишь 1 млн. 17 тыс. рублей. Он убедил своих коллег в том, что "столь незначительная сумма исключает возможность отнесения на нее упомянутого выше крупного расхода" ³³.

Было бы несправедливо связывать успешное прохождение законопроекта о финансировании военной контрразведки на этапе его рассмотрения в высшем исполнительном органе власти лишь с именем военного министра. При всей своей энергичности и коммуникабельности он был фигурой неоднозначной. Судя по трем ниже приведенным отзывам, министр вряд ли осознавал всю важность возложенной на него миссии и внушал доверие политической и военной элите государства.

Так, председатель III Государственной думы (глава комиссии по государственной обороне с 1907 г. по март 1910 г.) А. И. Гучков считал Сухомлинова "человеком равнодушным к интересам армии" ³⁴. Не лучшего мнения о нем был Коковцов. Будучи одним из последовательных оппонентов военного министра в вопросе выделения кредитов на оборону (в том числе, на организацию борьбы со шпионами), в своих мемуарах министр финансов называл его одним из "главных виновников" поражения России в первой мировой войне. "Он виновен в том, что был преступно легкомысленным на своем посту, - писал автор - окружал себя всякими проходимцами, давая им возможность знать то, о чем они не должны были иметь ни какого понятия..." ³⁵.

Наконец, товарищ военного министра А. А. Поливанов, допускавший недоверие к своему непосредственному руководителю со стороны военачальников, вспоминал, что в годы войны он ни разу не получил приглашение на совещания по генерал-квартирмейстерской части (разведка, контрразведка), проходившие в Ставке под председательством царя³⁶.

Однако несмотря на отсутствие достаточного авторитета, только Сухомлинов мог воспользоваться данной ему по занимаемой должности прерогативой представлять интересы возглавляемого ведомства в вышестоящей инстанции. В отличие от него, выступившего перед собранием министров и запомнившегося в качестве "технического исполнителя" решений II межведомственной комиссии, вклад центрального аппарата военной разведки остался за кулисами истории. Между тем, если упомянутое выше представление об ассигновании денег на нужды контрразведки имело индекс "по УГЕНКВАР ГУГШ", можно утверждать, что в его подготовке (написании аналитической справки) принимали участие генерал-майор Ю. Н. Данилов (генерал-квартирмейстер), генерал-майор НА. Обручев (помощник 1-го обер-квартирмейстера), Н. А. Монкевиц, делопроизводители и помощники делопроизводителей (12 полковников и 7 подполковников Генштаба).

Вместе со штатом разведчиков еще раз упомянем Столыпина, сыгравшего одну из ключевых ролей в ходе создания российской контрразведки. Совмещая посты премьер-министра и министра внутренних дел, он лично осуществлял предварительную приемку итоговых заключений межведомственных совещаний и формулировал перед ними новые задачи. Являясь председателем Совета

министров, он был одним из немногих его участников, кто понимал значение контрразведки в системе мер, призванных укрепить национальную безопасность отечественного государства. "Огромной важности дело было совершено Столыпиным в области государственной обороны - вспоминал после его гибели А. И. Гучков - ...если взять состояние государственной обороны пять лет назад и положение этого дела в настоящую минуту, то между этими двумя моментами нет ничего общего, - так много работы здесь произведено. Но это могло быть сделано при том обязательном условии, что Народные представители и глава Правительства идут совершенно дружно, не щадя усилий и труда" ³⁷.

Наряду с Советом министров, существенную роль в дальнейшем продвижении финансовых инициатив военных сыграл депутатский корпус. Законопроект "Об отпуске Военному министерству средств на секретные расходы" (представление Военного министра по ГУГШ от 30 сентября 1910 г. N5131) был передан в Государственную Думу III созыва³⁸. После изучения, обсуждения и одобрения в закрытых заседаниях комиссии по государственной обороне 9 ноября 1910 г. и 3 февраля 1911 г. (под председательством Гучкова и в присутствии генерал-квартирмейстера Ю. Н. Данилова), документ направили в бюджетную комиссию.

На совещании 3 марта, не возражая против выделения на борьбу со шпионажем 843 тыс. 720 руб., бюджетная комиссия (в лице ее докладчика Н. В. Савича) признала необходимым, ввиду согласия А. А. Поливанова, ограничить отпуск испрашиваемой суммы десятью годами. В окончательной редакции ее решение прозвучало следующим образом: "Отпускать из средств государственного казначейства в течение 10 лет, начиная с 1911 г., в дополнение к ассигнуемым ныне суммам на секретные расходы Военного Министерства по Главному Управлению Генерального Штаба по одному миллиону четыреста сорок три тысячи семьсот двадцать рублей в год" ³⁹.

После синхронизации позиций Государственной думы и Государственного совета - 2 марта финансовая комиссия и общее собрание верхней палаты проголосовали за выделение по смете ГУГШ денег на секретные расходы в сумме 1 443 720 руб. - 5 апреля 1911 г. последовало высочайшее утверждение настоящей сметы в Царском Селе ⁴⁰.

Помимо центральных органов исполнительной (и законодательной) власти урегулированием проблем укрепления военной безопасности государства были озабочены и в удаленных регионах империи (например, в пограничном с Монголией Степном генерал-губернаторстве). Однако не все главы административно-территориальных образований одинаково серьезно относились к необходимости организации своевременных и эффективных мер по предупреждению и пресечению действий военных шпионов.

Для подтверждения этой гипотезы рассмотрим некоторые результаты деятельности западносибирских генерал-губернаторов и губернаторов, полученные нами с помощью анализа 27 объявлений, постановлений и обязательных постановлений командующего войсками Сибирского военного округа, исполняющих обязанности генерал-губернаторов Степного края, Акмолинского и Тобольского губернаторов, а также 22 обязательных постановлений при Особом комитете Омской железной дороги, опубликованных в разные периоды времени с 1904 по 1916 годы ⁴¹.

Обращает на себя внимание дифференцированный подход, иллюстрирующий недооценку местными чиновниками опасности военного шпионажа. Во-первых, в указанном формате, в отличие от периода военных лет, когда запрещалось содержание почтовых голубей, напоминалось об уголовных санкциях за государственную измену, умышленное истребление в районе театра войны водопроводов, мостов, плотин, телеграфных и "телефонных снарядов", железно-

дорожных путей, в межвоенный период информирования населения со стороны власти не были ⁴².

Во-вторых, губернаторское печатное слово выступало средством профилактики и предупреждения преступлений, направленных против самодержавия (в частности, с участием революционеров) после событий 1906 - 1907 годов. В официальной прессе ("Акмолинские областные ведомости", "Тобольские губернские ведомости" и др.) публиковались постановления и объявления о запрещении незаконного хранения, ношения и изготовления холодного и огнестрельного оружия, подстрекательства и принуждения к стачкам и забастовкам рабочих и служащих и т.п. В отличие от реакции власти на политическую нестабильность (постепенную пролетаризацию народных масс), ее участие в противодействии так называемому азиатскому и европейскому шпионажу, судя по исследованным документам, было неочевидным. В письменном лексиконе отсутствовали такие специальные термины, как: "военный шпионаж", "лазутчики", "военные секреты", "государственная тайна".

По сравнению с высокопоставленными губернскими чинами Западной Сибири, ошибочно полагавшими, что иностранный шпионаж как угроза сопряжен лишь с военными столкновениями, и сохранение внутреннего спокойствия государства важнее его внешней безопасности, находившиеся в непосредственной близости от недавних театров военных и морских действий дальневосточные власти считали иначе.

Имеющаяся в нашем распоряжении переписка приамурских генерал-губернаторов с председателем Совета министров и стенографические отчеты закрытых заседаний депутатов Государственной думы свидетельствуют не только об обеспокоенности начальников края, в первую очередь, П. Ф. Унтербергера, судьбой восточных рубежей империи (сопредельных с Японией, Кореей, Маньчжурией), но и об истинных масштабах японского шпионажа и вырабатываемых мерах по борьбе с ним.

Прежде всего обратим внимание на одно совпадение - письмо приамурского генерал-губернатора Унтербергера на имя Столыпина было написано одновременно с началом деятельности I межведомственной комиссии по организации контрразведки. Ввиду отсутствия взаимосвязи между этими событиями (по причине их конфиденциальности), можно допустить что, с одной стороны, на Дальнем Востоке и в Европейской России численность потенциальных шпионов и возможный ущерб от их действий обороноспособности страны превзошли все ожидания. С другой - универсальный механизм, призванный воспрепятствовать утечке секретных сведений за рубеж, в противоположных концах России представлялся единообразно. И генерал-губернатор, и участники совещания осознали необходимость создания специализированных органов по борьбе с иностранным шпионажем.

В своем письме от 17 декабря 1908 г. N 10765, основываясь на сведениях начальника Генерального штаба и собственных выводах, Унтербергер доносил в Санкт-Петербург о значительном количестве японских шпионов. "Добывание сведений осуществляется не только профессиональными агентами, - заключал он - но и всеми проживающими в Крае (Амурская и Приморская области, остров Сахалин. - В. З) японцами" ⁴³.

Выход из сложившегося положения виделся в осуществлении комплекса контрмер по коллективному противодействию военно-разведывательному проникновению японцев в Приамурье. Из них наиболее ощутимыми, по мнению автора, могли стать:

а) публикация обязательного постановления, запрещающего нахождение иностранцев на объектах государственной важности; б) расширение охранных отделений и розыскных пунктов и усиление их специальными органами для

сыска по военному шпионажу (т.е. контрразведкой); в) увеличение числа агентов, знакомых с японским языком; г) усиление промыслового надзора, долженствующего выполнять, помимо своего профессионального назначения, функции общего наблюдения за деятельностью японцев; д) недопущение рабочих "желтой расы" на казенные оброчные статьи и концессии, предоставляемые в пользование частных лиц на продолжительные сроки, так как японская разведка пользовалась в качестве шпионов многочисленными китайцами и корейцами, разбросанными по всему краю ⁴⁴.

В отличие от четырех последних предложений, решение по которым принималось высшими органами власти и, как правило, утверждалось Николаем II, издание обязательных постановлений входило в сферу полномочий генерал-губернатора. Пользуясь действующим на Дальнем Востоке военным положением, 14 января 1909 г. он обнародовал "Обязательное постановление с целью борьбы против иностранного шпионажа". Согласно его смыслу, Владивостокский порт, все крепости, островные и береговые пространства (имевшие военно-стратегическое значение) объявлялись режимными зонами, подходы к которым для "посторонних лиц" запрещались. В Приамурском генерал-губернаторстве не разрешалось производить какие-либо съемки, измерения или описания: а) местностей; б) казенных зданий и сооружений; в) рек и прибрежья в районе территориальных вод; г) сухопутных путей сообщения всякого типа⁴⁵. За нарушение указанных предписаний виновный подвергался административному штрафу до 3 тыс. руб. или заключению в тюрьму до 3-х месяцев.

Введенная норма права не могла не восприниматься как временная по двум причинам. Первая. Перечень указанных в ней ограничений был усеченным и не мог обезопасить всю оборонную инфраструктуру края. К особо охраняемым объектам не отнесли канонерские лодки Амурской флотилии и пункты их базирования и временной стоянки; армейские части, штаб и военно-окружные управления Приамурского военного округа. Вторая причина. Установленный в обязательном постановлении столь "символический" срок лишения свободы не мог стать непреодолимым юридическим и психологическим барьером на пути совершения преступлений для иностранных шпионов или жителей дальневосточной окраины, оказывающих им содействие.

Наряду со слабыми сторонами обязательного постановления, имелось одно преимущество. Оно заключалось в быстром и неизбежном наказании подозреваемого за совершение военного преступления, сопряженном с его временной изоляцией. В сравнении с уголовным судопроизводством, эффективность административного преследования заключалась в том, что не требовалось доказывать виновность задержанного лица. Достаточно было зафиксировать факт нарушения им одного из запретов, перечисленных в обязательном постановлении ("не дозволяется приближаться посторонним лицам к постройкам инженерного и морского ведомств...; не разрешается в Приамурском генерал-губернаторстве производить какие-либо съемки...")⁴⁶.

Некоторые положения, отраженные в письме начальника Приамурского края (в частности, указания на широко поставленную шпионскую сеть противника), вскоре нашли свое подтверждение. 31 января 1909 г. свою позицию изложил министр иностранных дел Извольский: "Сделанная П. Ф. Унтербергером характеристика деятельности японцев на нашем тихоокеанском побережье вполне отвечает сведениям, получаемым МИД от наших агентов на Дальнем Востоке... Прилагаю материалы, свидетельствующие о том, что Японское правительство, несомненно, зорко следит за всеми нашими мероприятиями, путем образцовой разведочной деятельности..." ⁴⁷.

Спустя два месяца (16 апреля) состоялось заседание образованного под председательством товарища министра внутренних дел С. Е. Крыжановского

особого совещания по вопросу о мерах борьбы с японским шпионажем на Дальнем Востоке. Его участники - 7 представителей МВД (исполняющий должность директора Департамента полиции и приамурский генерал-губернатор), Военного и Морского министерств, Министерства юстиции, Министерства иностранных дел - подтвердили наличие серьезной опасности со стороны Японии не только на востоке, но и в других частях Российской империи. "Не ограничиваясь разведками тайных военных агентов, - помечалось в журнале особого совещания, - японское правительство руководит деятельностью всех своих подданных на русской территории, заставляя их выполнять обширную и планомерную разведочную работу" ⁴⁸.

После согласования решения особого совещания с Советом министров, об инициативе Унтербергера узнали в высшем законодательном органе страны. Министр внутренних дел внес на его рассмотрение законопроект "О присвоении Приамурскому генерал-губернатору постоянных полномочий по изданию обязательных постановлений, ограждающих вверенный ему край от иноземного шпионства".

Выступая 31 мая 1910 г. на 124-м (закрытом) заседании Государственной думы III созыва, депутат Н. Н. Чихачев начал с реплики: "Как известно, шпионство на Дальнем Востоке приняло совершенно планомерный характер и производится в самом крупном масштабе" ⁴⁹. Заострив внимание коллег на критичности сложившегося положения в регионе, он огласил выводы думской комиссии по направлению законодательных предложений. Прежде всего, была одобрена просьба о предоставлении начальнику края испрашиваемых им полномочий: запрещать посторонним лицам без особого разрешения посещать определенные районы и производить съемки, делать фотографии и т.д. Далее, большинство членов комиссии высказалось за ужесточение законопроекта и наделение главы администрации правом налагать все взыскания одновременно по совокупности (штраф и лишение свободы) на виновных лиц, с конфискацией имущества. И, наконец, в дополнение к обсуждаемой проблематике, комиссия сочла целесообразной скорейшую выработку властями Приамурья системы мер, направленных на предупреждение иноземного шпионажа в его границах.

Завершая исторический обзор, отметим, что задачи укрепления военной безопасности Российской империи в период между Русско-японской и первой мировой войнами стояли перед центральными и местными органами исполнительной власти (министерства и ведомства охранительно-оборонительного блока). Процесс решения одной из них, связанной с организацией борьбы с иностранным военным шпионажем, имел ряд особенностей, а именно:

- впервые в своей истории государство (в лице исполнительных органов власти) признало шпионаж одной из главных угроз его национальным интересам в сфере военной, морской и политической независимости, согласясь с необходимостью поиска эффективного средства обеспечения этих интересов;

- идеи контрреагирования государства на новые вызовы извне зарождались не только в главном городе страны, но и на ее окраинах. Некоторые из начальников приграничных административно-территориальных образований не только понимали, что иностранные шпионы своими действиями ослабляют российскую обороноспособность, но и предпринимали незамедлительные меры к воспрепятствованию совершаемых ими военных преступлений на подвластной себе территории. Борьба со шпионами принимала инициативный и локальный характер;

- в отличие от этапа межведомственного урегулирования вопросов подчиненности в деятельности будущей службы контрразведки, отличавшегося продолжительным непониманием сторон, этап прохождения проектов решений о ее создании и финансировании в высших исполнительных и законодатель-

ных учреждениях страны характеризовался краткосрочностью, единогласием и конструктивизмом;

- создание царской контрразведки объединило усилия ряда государственных и военных деятелей - и тех, кто отвечал за незыблемость внутренних устоев самодержавия, и тех, кто способствовал его внешней стабильности (М. И. Трусевич, П. А. Столыпин, С. Е. Крыжановский, П. Ф. Унтербергер, В. А. Сухомлинов, Ю. Н. Данилов, НА. Монкевиц, другие ответственные лица охранительно-оборонительного блока). Благодаря их совместным начинаниям, аналогов которым в истории спецслужб и правоохранительных органов не было, главные "контршпионские" инициативы были одобрены депутатским корпусом, утверждены Николаем II и, получив силу закона, значительно укрепили военную безопасность Российской империи в предвоенные годы.

Примечания

1. ШИНДЖИКАШВИЛИ Д. И. Сыскная полиция царской России в период империализма. Омск. 1973; МЕРЗЛЯКОВ В. М. Об организации контрразведывательных органов России. В кн.: Российские спецслужбы на переломе эпох: кон. XIX в. - 1922 г. Исторические чтения на Лубянке. М. -Новгород. 1999, с. 3 - 15; КИРМЕЛЬ Н. С. Организация русской контрразведки и ее борьба с японским и германским шпионажем в Сибири: 1906 - 1917 гг. Дисс. канд. ист. наук. Иркутск. 2000; МАКСИМОВ Д. В. Становление и развитие органов контрразведки в российской провинции: нач. XX в. - 1941 г.: на примере Курского региона. Дисс. канд. ист. наук. Курск. 2006; ЕГИЗАРОВ А. Г. Организационно-правовые основы деятельности органов военной контрразведки Российской империи и ее особенности на Кубани. Дисс. канд. юрид. наук. Краснодар. 2010.

2. МАКШЕЕВ Ф. А. Служба германского генерального штаба. - Известия Императорской Николаевской Военной Академии. Научно-библиографический журнал. 1910, N 9, с. 723 - 725.

3. Русский воин. 1907, N 4 (22 января).

4. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1276, оп. 5 (1909), д. 739, л. 154 - 155.

5. ЧАСОВОЙ М. Х. Угроза Сибирскому Востоку. СПб. 1910, с. 30 - 32.

6. Русский воин. 1907, N 3 (15 января).

7. Там же, N 49 - 50 (25 декабря).

8. Харьковские вечерние новости. 1911, N 20 (9 сентября).

9. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1276, оп. 5 (1909), д. 739, л. 510 - 511.

10. Санкт-Петербургские ведомости. 1910. N 24 (3 января), с. 4.

11. Хабаровский листок. 1911. N 4 (21 октября), с. 3 - 4.

12. РГИА, ф. 1276, оп. 5 (1909), д. 522, л. 243 - 244.

13. Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 10. СПб. 1892, с. 555; т. 33. СПб. 1896, с. 85.

14. Там же, т. 41. СПб. 1904, с. 117.

15. Общие собрания Государственного Совета 16 и 19 декабря 1909 г. СПб. 1909, с. 120.

16. СЕЙДАМЕТОВ Д., ШЛЯПНИКОВ Н. Германо-австрийская разведка в царской России. М. 1939; НИКИТИНСКИЙ И., СОФИНОВ П. Немецкий шпионаж в России во время войны 1914 - 1918 гг. Тбилиси. 1942.

17. КУДРЯШОВ С. Немецкий шпионаж. - Родина. 1993, N 5 - 6, с. 92 - 95.

18. ГРЕКОВ Н. В. Русская контрразведка в 1905 - 1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. М. 2000.

19. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 2000, оп. 15, д. 701, л. 11 - 12; РГИА, ф. 49, оп. 1, д. 236, л. 243, 246 - 247.

20. РГВИА, ф. 2000, оп. 15, д. 701, л. 12.

21. Законопроекты, внесенные различными министерствами на рассмотрение Государственной Думы 4-го созыва и доклады по ним Комиссии по борьбе с немецким засильем во всех областях русской жизни в 4-ю сессию. 1915 - 1916 гг. Пг. 1916, с. 3 - 4, 9.

22. Там же, с. 13.

23. Там же, с. 9 - 10.

24. РГИА, ф. 1276, оп. 5 (1909), д. 522, л. 244.

25. См.: Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки. М. 1999, с. 141; ГРЕКОВ Н. В. Ук. соч., с. 117.

26. РГИА, ф. 1276, он. 6 (1910), д. 464, л. 1 - 2, 3 - 6.

27. ШЕЛУХИН А. Ю. Разведывательные органы в структуре высшего военного управления Российской империи начала XX века (1906 - 1914). - Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1996, N 3, с. 29; АЛЕКСЕЕВ М. Военная разведка России от Рюрика до Николая II. Кн. 2. М. 1998, с. 79.

28. Посчитано автором: Государственный архив Омской области (ГА ОО), ф. 14, оп. 1, д. 1171, л. З-Зоб., 15, 42, 50.

29. РОНГЕ М. Война и индустрия шпионажа. М. 2000, с. 15, 35.

30. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 102 ОО ДП, оп. 316. 1911, д. 38 л А, л. 4 - 12.

31. В научной литературе существует мнение, что В. Б. Фредерикс мог быть вхожим в "немецкую партию". См., например: АВРЕХ А. Я. Чрезвычайная следственная комиссия временного правительства: замысел и исполнение. Исторические записки. Т. 118. М. 1990, с. 80- 84; МЕЛЬГУНОВ С. Судьба императора Николая II после отречения. М. 2005, с. 19.

32. План-панорама города Санкт-Петербурга. СПб. 1913, с. 2 - 3, 22.

33. РГИА, ф. 1276, оп. 20 (1910), д. 46, л. 47.

34. Александр Иванович Гучков рассказывает... Воспоминания председателя Государственной думы и Военного министра Временного правительства. М. 1993, с. 58.

35. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания. 1911 - 1919. М. 1991, с. 477.

36. ПОЛИВАНОВ А. А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. 1907 - 1916 гг. Т. 1. М. 1924, с. 131 - 132.

37. Государственная деятельность Председателя Совета министров Статс-секретаря Петра Аркадьевича Столыпина. Ч. III. СПб. 1911, с. 283.

38. Дума (Государственная) III Созыв 1907 - 1912. Сессия IV: 1910 - 1911. Материалы (секретные) Комиссии по Государственной обороне. Доклад закрытых заседаний N 2916. СПб. 1910 - 1911, с. 1.

39. Там же.

40. Заключения отделов Финансовой комиссии Государственного Совета по сметам на 1911. СПб. 1911, л. 42; РГИА, ф. 1158, оп. 1 (1911), д. 117, л. 72, 196, 213.

41. ГА ОО, ф. 10, оп. 1, д. 749, л. 86, 99; ф. 14, оп. 1, д. 1160, л. 4 - 6, 8; д. 1169, л. 66; ф. 25, оп. 1, д. 285, л. 183, 201, 206, 227 - 234, 242, д. 314, л. 1596, 219; ф. 190, оп. 1, д. 292, л. 6, 12 - 14, 20, 40, 72, 88, 96, 187 - 188, 200, 221, 234, 242.

42. Примером бездеятельности администраций могут стать обязательные постановления, увидевшие свет в приграничном с Монголией Степном генерал-губернаторстве. В них не учитывалась необходимость организации адекватных мер реагирования на угрозу иностранного шпионажа. Между тем, территории Акмолинской, Семипалатинской и других областей стали объектом топографической разведки иностранных военных ведомств. См.: Военный шпионаж иностранцев в Степном генерал-губернаторстве Российской империи после Русско-японской войны. - Научный вестник Омской академии МВД России. 2011, N 1, с. 20 - 24.

43. РГИА, ф. 1276, оп. 5 (1909), д. 586, л. 6.

44. Там же.

45. Там же, л. 3.

46. Там же.

47. Там же, л. 4.

48. Там же, л. 8.

49. Государственная Дума. III Созыв. Стенографические отчеты. 1910 г. Сессия третья. Часть IV. СПб. 1910, стб. 2873.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - В. О. Зверев:

Комментарии: