Общеизвестно, что вторжение французской армии в Россию вызвало острую, неоднозначную реакцию в дворянском обществе. Для простого народа француз как интервент был врагом с самого начала. А вот для дворян с последней четверти XVIII века всё французское: формы бытовой культуры, литература и искусство, язык - было образцом для подражания. Модным считалось не только говорить, но и думать по-французски. В городской усадьбе и сельском поместье функционировали два сословных языка: французский - для господ, русский - для простолюдинов. Война прояснила очевидную вещь: "с высшим состоянием хотя они [французы. - Г. С. ] и сблизились, будучи то дядьками, то учителями, но высшее состояние в России - еще не целая Россия" (Записки М. И. Маракуева // 1812 год в воспоминаниях, переписке и рассказах современников. М., 2001).

Вторжение Наполеона, связанные с этим бедствия, а особенно бесчинства его солдат в Москве в период с 2 сентября по 11 октября 1812 года поставили под сомнение галломанские идеалы высшего общества. Забегая вперед, заметим, что война не слишком помешала галл оманским увлечениям дворянства. Прав оказался Ф. Н. Глинка, пророчески записавший в своем дневнике 7 ноября 1812 года: "Кто знает, может быть, эти выморозки поправятся, и наши расхватают их по рукам - в учителя, не дав им даже и очеловечиться" (Глинка Ф. Н. Записки русского офицера // Клятву верности сдержали: 1812 год в русской литературе. М., 1987). Уже 19 января 1814 года граф Ростопчин писал императору Александру: "Мания к французам не прошла в России" (Переписка императора Александра Павловича с графом Ф. В. Ростопчиным // 1812 год в воспоминаниях...).

Для речевой ситуации 1812 года наиболее актуальным было явление, замеченное и охарактеризованное В. Г. Белинским: "12-й год способствовал зарождению публичности как началу общественного мнения" (Белинский В. Г. ПСС. Т. XII). Само время обострило проблему формирования эффективных средств публичного общения, фактически тогда и возникла новая российская публицистика.

Начнем, однако, с самого острого момента - проблемы отношения к французской словесности и к французскому языку. А. С. Пушкин в

стр. 92

набросках рассказа "Рославлев" (1836) о языковой ситуации 1812 года писал: "Вдруг известие о нашествии и воззвание государя поразили нас. Москва взволновалась. Появились простонародные [курсив наш. - Г. С. ] листки графа Растопчина; народ ожесточился. Светские балагуры присмирели; дамы вструхнули. Гонители французского языка и Кузнецкого моста взяли в обществах решительный верх, и гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжег десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаялись говорить по-французски; все закричали о Пожарском и Минине и стали проповедовать народную войну, собираясь на долгих отправиться в саратовские деревни" (Пушкин. Рославлев). А вот и свидетельство современницы тех событий - Марии Александровны Волковой: "Народ так раздражен, что не осмеливаемся говорить по-французски на улице. Двух офицеров арестовали: они на улице вздумали говорить по-французски; народ принял их за переодетых шпионов и хотел поколотить" (Из переписки М. А. Волковой и В. И. Ланской // 1812 год в воспоминаниях...); "Французский язык изгнан, крестьяне лишь услышат, что говорят на иностранном языке, сейчас же скорчат грозную гримасу... если, забывшись, по привычке начинали говорить по-французски, мужики сейчас спрашивали: не из тех ли негодяев, которые грабят Россию и Москву?" (Там же).

Итак, проблема употребления французского языка, по крайней мере, на период до конца 1812 года, была решена. Использование французского языка в публичном общении стало сомнительной, а то и опасной модой.

Появляются новые формы массовой информации, новые жанры публичного общения.

Прежде всего это печатные воззвания государя, Священного синода и Главного штаба. Высочайший манифест о созыве ополчения, как известно, был объявлен народу 6 июля 1812 года. Вслед за ним сразу вышло печатное (оформленное на отдельном листе - для раздачи и для расклейки) "Воззвание к первопрестольной столице нашей Москве!" Синода. Из-за необычности самого жанра первоначально эти манифесты произвели на население Москвы сокрушающее впечатление: "Когда я пробежал его, холодный пот выступил по всему моему телу; ужас, смешанный с каким-то болезненным чувством души, мешал видеть предметы в настоящем виде. Это воззвание в первый день напугало московских жителей, еще непривыкших, робких и болтливых"; "Решительный язык власти и барства более не годился и был опасен. Изданные тогда от правительства воззвания и различные извещения к народу чрезвычайно были любезны публике, а воззвание Св. Синода в особенности отличалось красноречием, силою и истиной" (Записки М. И. Маракуева).

стр. 93

Основа этих воззваний - церковно-проповеднический стиль. По стилистическим средствам, по используемым жанрам здесь можно видеть продолжение традиций агитационной литературы начала XVII века - периода Смуты, например, слог воззвания Святейшего синода: "Внушайте сынам силы в упование на Господа сил. Вооружайте словом истины простые души, открытые нападениям коварства. Всех научайте словом и делом не дорожить никакою собственностью, кроме Веры и Отечества" (цит. по работе: Мельникова Л. В. Отечественная война 1812 года и русская православная церковь // Отечественная история. 2002. N 6). Официально распространялись письма высокопоставленных особ священнического звания: "5 сентября проехали город Ефремов, где читали письмо Платона, митрополита Московского, к государю императору, пророческое. Сильное и чувствительное" (Записки М. И. Маракуева).

Прочитывались царские указы, манифесты и воззвания в приходских храмах, затем звучала проповедь священника, совершались молитва и богослужение. Таким образом, светская пропаганда дополнялась религиозно-патриотическим воспитанием.

Разнообразные критические замечания вызывали печатные афиши - прокламации Ростопчина. Они появились еще в июле 1812 года по идее военного губернатора Москвы Федора Васильевича Ростопчина - в первой прокламации извещалось о заключении мира России с Турцией: "Чтобы удовлетворить нетерпение тех лиц, которые везде и у всех и каждого спрашивали о подробностях, я приказал напечатать в полиции, для раздачи, несколько сот экземпляров с этим известием" (Переписка имп. Александра Павловича с графом Ф. В. Ростопчиным // 1812 год в воспоминаниях...).

К осени 1812 года афиши выходили ежедневно, однако для истории сохранилось не более двадцати таких текстов (см. их публикацию: Барсук Н. В. Ростопчинские афиши. СПб., 1912). Другие свидетельства об этих прокламациях: "4 сентября обедали в Ливнах, где читали афишку от 26 августа о битве Бородинской, которая состояла в нескольких строках" (Записки М. И. Маракуева); "В Москве напечатали известия, дошедшие до нас, в которых говорилось, что после ужасного кровопролития с обеих сторон ослабевший неприятель отступил на восемь верст, но, что для окончательного решения битвы в пользу русских на следующий день, 27-го, сделают нападение на французов, дабы принудить их к окончательному отступлению. Таково было официальное письмо Кутузова к Ростопчину, которое и поместили в печатном известии" (Из переписки М. А. Волковой и В. И. Ланской // 1812 год в воспоминаниях...).

Ростопчин справедливо решил, что "бороды будут оплотом России" (это выражение из его письма царю от 11.07.1812), но не нашел правильного тона в разговоре с народом. В оценке его афиш преобла-

стр. 94

дали отрицательные мнения: "А глупые афишки Ростопчина, писанные наречием деревенских баб, совершенно убивали надежду публики" (Записки М. И. Маракуева); "афишки московского градоначальника гр. Ростопчина выводили всех из терпения деревенским сказочным стилем, которым желал он приблизиться к понятию черни" (Там же). Избранный для изложения простонародный, сознательно вульгарный слог, излишне пафосная интонация вызывали раздражение у многих. Афиши продемонстрировали недостаток в стилистической системе русского языка начала XIX века общенародных средств, необходимых для публичного общения, в ростопчинской публицистике без разбору смешивались сатира и выспренность, грубое просторечие и церковнославянские архаизмы.

Денис Давыдов писал по этому поводу: "Я на опыте узнал, что в Народной войне должно не только говорить языком черни, но приноравливаться к ней и в обычаях и в одежде <...> Но не писать слогом объявлений Растопчина. Это оскорбляет грамотных, которые видят презрение в том, что им пишут площадным наречием" (Давыдов Д. В. Дневник партизанских действий 1812 года // Клятву верности сдержали: 1812 год в русской литературе. М., 1987); "Полина занималась одною политикою, ничего не читала, кроме газет, растопчинских афишек, и не открывала ни одной книги... полицейские объявления графа Растопчина выводили ее из терпения. Шутливый слог их казался ей верхом неприличия" (Рославлев) - такова пушкинская оценка этого жанра массовой агитации.

К счастью, агитационно-пропагандистская практика 1812 года, может быть, только у графа Ростопчина носила импульсивно-анархический характер. Более высоким уровнем отличалась иная, тоже официальная пропагандистская литература, о которой долгое время у исследователей не было полной информации. При Главном штабе по инициативе профессоров Тартуского университета А. С. Кайсарова и Ф. Э. Рамбаха был создан настоящий пропагандистский центр, ядром которого стала походная типография. Первоначальной целью, как написали в служебной записке инициаторы, было путем выпуска "летучих изданий" ведение разъяснительной работы в войсках неприятеля и среди населения соседних государств (Латвии, Польши, Германии), а также объяснение своему народу захватнических планов Наполеона (см. книгу "Листовки Отечественной войны 1812 г.: Сборник документов". М., 1962). Кроме листовок, в походной типографии выпускали военную газету "Россиянин".

Первая листовка тиражом не менее 600 экземпляров была издана около 20 июля 1812 года. Это было обращение М. Б. Барклая-де-Толли к жителям Псковской, Смоленской и Калужской губерний с призывом к вооруженной борьбе с противником (вот фрагменты этого воззвания): "Обыватели псковские, смоленские и калужские! Вы, истин-

стр. 95

ные сыны отечества, верные подданные монарху своему и бесстрашные защитники собственности! Внемлите гласу, воззывающему вас к собственному успокоению вашему, к собственной безопасности вашей... многие из жителей губернии Смоленской пробудились уже от страха своего. Они, вооружась в домах своих, с мужеством, достойным имени русского, карают злодеев без всякой пощады. Подражайте им все, любящие себя, отечество и государя!" (Листовки Отечественной войны 1812 г....). Идея защиты Отечества и защиты собственности, а также обращение к обывателям как истинным сынам Отечества означали новую концепцию войны: она - Отечественная (ради защиты Отечества), она - всенародная (призыв к развертыванию партизанского движения).

Через два дня после первой листовки было опубликовано обращение Барклая-де-Толли к российским дворянам с призывом о защите Родины: "Нашествие врагов силами великими на землю русскую возбуждает в каждом из нас дух справедливого мщения. Вера, обычаи, свобода, целость домов наших, словом, честь отечества в опасности... Увеличьте силу армий наших, поспешите в ряды между воинов русских... есть ли же отдаленность или другие препятствия не позволят иным присоединиться к нам, тогда, вооруженные в домах своих, истребляйте неприятеля мечом и пламенем... Да познают враги, на что народ наш способен. Не посрамим земли Русские!" (Там же).

Листовки издавались также от имени М. И. Кутузова, от Главного штаба армии. Распространялись они в тех губерниях, населению которых были адресованы, а также по всей России, содержали объективную информацию и оказывали исключительно положительное воздействие на настроение народа: "Печатные известия из армии, рассылаемые по губерниям, конечно, уже известили тебя подробно обо всем" (Там же). Таким образом, Главный штаб занимался не только организацией обороны, но и организовывал общественное мнение. Выскажем предположение, что "летучие издания" в значительной мере способствовали закреплению ратной идеи русского солдата - "за веру, за царя, за отечество" (см. это выражение в письме смоленского помещика от 4 - 12.09.1812 в изд.: 1812 год в воспоминаниях...).

Строй мыслей, лексика и фразеология, понятные и нынешним русским, выбранный слог, воспроизводивший традиции древнерусских воинских повестей и патриотических церковных проповедей, - всё было чрезвычайно счастливо угадано и с энтузиазмом принято людьми.

После печатной пропаганды на второе место по значимости поставим устную речь полководца как образец ораторского стиля. Необыкновенным даром доброго русского приветливого слова отличался Кутузов: "Благодарить он куда мастер - так и вытянет душу на самый кончик носа" (Солдатская переписка в 1812 году //1812 год в воспоми-

стр. 96

наниях...). Отмечали также солдаты речи генерала Милорадовича и полковника Дениса Давыдова.

Что касается текущих печатных изданий, то самым неоперативным средством массовой информации в 1812 году оказалась газета: "А в газетах о занятии Москвы напечатали недели через две. Кутузов, извещая о сем несчастии публику, утешал тем, что потеря Москвы не есть потеря отечества, что он запер неприятеля в ней, перерезал пути его сообщений и снабжения продовольствием. Таким рассказам тогда никто не верил, говорили на это, что Кутузов с ума сошел" (Записки М. И. Маракуева).

В ту пору выходили всего три газеты: "Санкт-Петербургские ведомости" (ежедневно), "Московские ведомости" (два раза в неделю) и еженедельные "Казанские известия" (Русская периодическая печать [1702 - 1894]. Справочник. М., 1959). Отдельное слово о журналах, которые оказались для общества более заметны. Прежде всего "Сын Отечества", основанный Н. И. Гречем в 1812 году специально в связи с событиями Отечественной войны. В нем печатались официальные воззвания, публицистические статьи и художественные произведения о подвигах регулярных русских войск и партизан. Событиям наполеоновских войн были посвящены многие страницы ежемесячного журнала "Русский вестник", издаваемого С. Глинкой. В нем публиковались рассказы о русской армии и информация об успехах в войне 1812 года. "Вестник Европы" выходил два раза в месяц, редактировал его в то время М. Т. Каченовский, который практиковал политические фельетоны и патриотическую лирику.

Весьма распространено было общение с помощью частных писем. Эпистолярный стиль - детище конца XVIII - начала XIX веков, именно письма стали главным средством передачи информации: "Письма из армии приходили почти каждый день, старушки искали на карте местечка бивака и сердились, не находя его" (Пушкин. Рославлев); "Получаемые тогда из Москвы партикулярные [частные. - Г. С. ] письма ничего в себе не содержали, кроме известий о здоровье и уведомлений, что завтра или послезавтра поедут на богомолье к Троице" (Записки М. И. Маракуева); "Если через неделю ты не получишь от меня другого письма, значит, меня уже не будет в Москве. Куда мы поедем, не знаю, а равно не ведаю, каким образом буду получать твои письма и сама писать тебе" (Из переписки М. А. Волковой и В. И. Ланской // 1812 год в воспоминаниях...); "Я часто получаю послания от Валуевых; они так привязались ко мне в течение трех месяцев, проведенных с нами, что при всяком удобном случае посылают мне дружеские письма. Подробности, которые они сообщают мне о Москве, крайне интересны" (Там же).

Самым массовым и эффективным средством коммуникации были слухи, распространяемые устным путем: "мы пробиваемся слухами, распускаемыми в народе, которые большею частию не что иное, как выдумки" (Там же).

стр. 97

Закончим рассказ сведениями о художественных текстах, созданных непосредственно в дни войны и распространявшихся часто устно: это прежде всего народные песни (казацкие, солдатские). Образцом такой солдатской песни является датированное 5(18) июля 1812 года сочинение отставного солдата Фанагорийского гренадерского полка Никанора Остафьева из Вологды (возможно, это псевдоним) - "Песнь к русским воинам". Приведем начало текста (цит. по изд.: Клятву верности сдержали):

Братцы! Грудью послужите,
Гряньте бодро на врага,
И вселенной докажите,
Сколько Русь нам дорога!
Посмотрите, подступает
К нам соломенный народ;
Бонапарте выпускает
Разных наций хилый сброд.
Не в одной они все вере,
С принужденьем все идут;
При чувствительной потере
На него же нападут.
Вся Европа ожидает
Сей погибели его;
Бонапарта почитает
За злодея своего.
Уже в 1812 году издаются многочисленные анонимные антинаполеоновские брошюры: "Воззвание к соотчичам, найденное у подножия памятника князя Италийского графа Суворова-Рымникского", "Разговор двух россиян и истинные чувства российского дворянства при получении Высочайшего Манифеста от 6 июля 1812 года", "Беседа столетнего подмосковного жителя с пленным французским солдатом", "Видение и разговор Н. с С. после сожжения Москвы и подорвания части кремлевских стен при уходе Наполеона с войсками из оной, куда он был допущен без бою и почти в пустую" и др. (Шведова Надежда. Злых фурий светоч: Образ Наполеона в русской публицистике XIX века // Родина. 2002. N 8). Появляются и первые авторские художественные патриотические произведения, например поэма Жуковского "Певец во стане русских воинов" (сентябрь - начало (до 6) октября 1812), строчка из которой использована нами в названии этой статьи.

Таким образом, короткое по времени французское нашествие в Россию вызвало мощную волну патриотического подъема, активизировавшего общественную жизнь, энергично отразившегося в различных формах речевого общения в 1812 году и гулким эхом прокатившегося в художественной литературе всего девятнадцатого века.

Вологда

Постоянный адрес данной публикации: