Печальную повесть о блокадном Ираке продолжаю заметками о людях этой страны - моих друзьях и знакомых, с которыми встречался и поддерживал добрые отношения в период командировки. Они были разные: по роду работы, вере и взглядам, по характеру и возрасту. Наступивший в их жизни после августа 1990 года надлом переносили терпеливо, с достоинством. За прошедшее десятилетие они, как и миллионы их соотечественников, пытались адаптироваться к непривычным условиям остановившихся предприятий и производств, свернувшегося рынка и закрытых границ, перечеркнутых личных планов. Выживали, как могли, насколько позволяли каждому его возможности, изворотливость.

Часто встречаясь и беседуя с моими друзьями, ни разу не услышал от них сетования или жалобы, личной просьбы сделать что-нибудь или чем-то помочь. Тема блокады, связанных с ней проблем и лишений, разумеется, присутствовала в наших разговорах, обсуждалась как бы в общем плане. Но мои собеседники старались не касаться своих личных трудностей и невзгод, которых у каждого из них было предостаточно.

Со временем начинал понимать иракский национальный характер, вылепленный из такого материала, как высокое чувство достоинства, ограненное четкими этическими критериями и нормами традиционного восточного воспитания. В этом характере, как продукте исторического развития древней нации, привлекали генетическая жизнестойкость, упрямство и упорство, заметная отвлеченность, даже отрешенность от текущего момента с его плюсами и минусами.

МАСТЕР СЕРЕБРА ФУАД АЛЬ-ЗАХРУН

Однажды посольский врач Владимир Гутоев предложил познакомить меня с хозяином серебряной лавки Фуадом. Отзывался о нем как добром человеке и хорошем ювелире, у которого можно приобрести изделия его собственного изготовления.

Приехали с Володей на улицу Рашид к "подкове" - так мы называли небольшую овальную аллею, на которой стоит памятник А. Грейри - одному из соратников президента С. Хусейна периода их борьбы за власть в 60-х годах. Припарковались напротив памятника и прошли в лавку, довольно скромную, неказистую.

За прилавком стоял, как я понял, Фуад - смуглый, лет сорока, с заметной сединой на висках. Он тепло приветствовал нашего доктора и с улыбкой протянул мне руку. Удивила меня необычайная худоба ювелира, отчего он казался высоким, хотя был слегка выше доктора Володи, довольно средненького роста.

На витрине под стеклом - популярные у иракцев четки из разных полудрагоценных камней, всевозможные серебряные монеты прошлых десятилетий; отдельно сгруппированы браслеты, сережки и медальоны из серебра. Демонстрируя последние, Фуад не без гордости отметил, что эти изделия - семейная продукция.

Был сентябрь 1994 года. В тот день доктор Володя прощался с Фуадом, ибо завершил командировку в Ираке и готовился к отъезду в Москву. Я же только знакомился с ним и сделал первый шаг к нашему приятному общению, переросшему со временем в теплую человеческую дружбу.

Фуад Наджи Хермез Аль-Захрун принадлежит к достаточно известному в Ираке роду сабиев, который на протяжении веков занимается серебряным ремеслом. Его дед Хермез изготовлял уникальные вещи по заказу хашимитского королевского дворца, правившего Ираком с начала двадцатых годов вплоть до 1958 года. Сыновья и внуки шейха Хермеза (в их числе и Фуад) достойно продолжают родовое ремесло.

Судя по рассказам моего нового знакомого, семейная жизнь у него не сложилась. Когда был молод и хотел жениться, этому помешала война с Ираном, на фронтах которой он воевал и танкистом, и артиллеристом. Не складывалась его личная жизнь и в 90-е годы. Видимо, перерос и перезрел. Но такая неустроенность и одиночество никак не отразились на его характере: он добр и отзывчив, расположен к общению и острому слову. Эти качества Фуада ценили и мои дети, бывавшие у него неоднократно, когда приезжали в Багдад.

Через некоторое время я познакомился с отцом Фуада, седовласым семидесятилетним дядей Наджи. Он был такой же смуглый и сухощавый, как и его сын. Всегда удивлял меня и мою жену почти европейской корректностью в общении, был ненавязчив, соблюдал с нами возрастную дистанцию. В лавку, носившую его имя, он приносил на продажу свои изделия: серебряные с чернением браслеты и сережки с изображением иракской символики - Вавилон-

стр. 74

ского льва и Самаррской винтовой башни, верблюдов пустыни и финиковых пальм. Обычно дядя Наджи здоровался с нами, спрашивал о самочувствии и настроении. В целом же был лаконичен, немногословен, как, впрочем, и в общении со своим сыном. После короткого разговора с Фуадом он удалялся в мастерскую, расположенную где-то неподалеку.

Вместе с дядей Наджи, точнее под его руководством, работала плеяда молодых представителей этого рода, с которыми я постепенно знакомился. Это были симпатичные, общительные люди, готовые всегда помочь советом и делом по части их ремесла. Фуаду они приходились двоюродными братьями, приносили в его лавку на сбыт свою работу. Вскоре я приобрел несколько браслетов работы Аль-Захрунов в подарок жене и дочери, их подругам и нашим общим друзьям.

Подобно своему отцу и родственникам, Фуад производил впечатление человека скромного достатка, какими обычно бывают умелые ремесленники в отличие от преуспевающих купцов. От постоянной работы с серебром чернь не сходила с его пальцев. Он не имел личного автомобиля, пользовался такси. Одевался чисто и опрятно, но без излишнего лоска. Всегда приветливо встречал нас, спешил удобно рассадить в тесной лавке, в которую, как правило, редко заглядывали посетители. Предлагал чай или кофе, тут же на ювелирной горелке готовил для нас напиток. Иногда предлагал мне что- нибудь покрепче. Держал в холодильнике бутылку-другую вина или ликера. Со временем я стал пополнять его запасы: приносил на Новый год и по другим праздникам русскую водку с икрой или виски из багдадского "дьюти-фри".

С весны 1996 года я зачастил в лавку Фуада. Для этого появились веские основания, не имевшие никакого отношения к ювелирному искусству. В Багдаде начались регулярные отключения электричества, напоминающие "веерные" отключения в российских регионах и городах после десяти лет рыночных реформ и демократических преобразований. Однако дефицит электроэнергии в Ираке (в отличие от нашей страны) не связан с реформой или демократией, а является производным от экономических санкций ООН. За годы блокады энергосистема страны начала разваливаться. Санкции перекрыли импорт в страну оборудования и запчастей практически для всех отраслей промышленности, включая энергетику, нефтегазовую и другие отрасли хозяйства. В условиях, когда выходили из строя и начали останавливаться турбины на станциях, власти страны были вынуждены прибегнуть к системе планируемых отключений электричества, график которых публиковался в печати на две недели вперед. В столице это случалось по три часа в дневное и ночное время, а в провинциях - в целом от девяти до двенадцати часов в сутки.

Для страны, где жара в пятьдесят градусов держится с конца мая до начала октября, отсутствие электричества - это более чем бытовой дискомфорт. Находиться в эти месяцы дома днем без работающих кондиционеров практи-

стр. 75

чески невозможно: через несколько минут наступает состояние удушья, нужно немедленно выйти на воздух. А во время ночных отключений электричества нас спасала крыша, плоская, каменная и потому горячая, как сковородка. Туда приходилось срочно перетаскивать спальные принадлежности и начинать считать звезды.

Эмпирически удалось установить, что если в районе нашего посольства на улице Мансур, где я тогда проживал, электричество отключено с трех до шести часов дня (а это происходило дважды в неделю), то на улице Рашид в это время свет подается. В такие дни, вернувшись из посольства, успевал наспех пообедать, после чего я с женой спешили до трех часов дня покинуть дом, как тонущий корабль. Мы уезжали к Фуаду, у которого кондиционер "фурычил", то есть подавал прохладный воздух. Я откровенно пояснил моему новому другу причину частых посещений. Он благосклонно принимал нас и стал методично посвящать в специфику своего дела: показывал каталоги благородных камней, рассказывал об их особенностях и полезных свойствах.

* * *

Мое внимание в лавке привлекала висевшая на стене старинная фотография, датированная 1936 годом. На ней были изображены грузный мужчина лет шестидесяти, а рядом с ним подросток и юноша. Все трое сидели на циновке и что-то делали. То были, по рассказу Фуада, его дед Хермез, известный багдадский мастер по серебру начала века, и его сыновья Наджи и Асмар, соответственно отец и дядя моего друга. Запечатлела их английская путешественница, которая в 30-х годах часто приезжала в Багдад, посещала эту же лавку на улице Рашид, а затем издала в Лондоне книгу о традициях и ремеслах Ирака, поместив в ней фотографию семьи Аль- Захрунов.

С отцом Фуада я иногда встречался и общался здесь же, в их семейном магазине. Нередко расспрашивал моего друга о его дяде, изображенном на фотографии. Тот весьма лестно отзывался об Асмаре как об одном из самых известных мастеров филигранного искусства и весьма неординарном человеке, молодость которого прошла в Европе. Как следовало из его слов, дядя Асмар - весьма пожилой и одинокий человек, давно отошел от дел, живет в багдадском пригороде Байяа и редко заезжает в центр.

Не стал скрывать от Фуада своего интереса к этому человеку. Мне было очень любопытно познакомиться с еще одним его родственником, изображенным на старинной фотографии шестьдесят лет тому назад.

Такая встреча состоялась без специальной договоренности, как бы экспромтом. Было прохладное для Багдада время - январь 1997 года. Электричество отключалось по заведенному "веерному" графику. Без обогрева кондиционеров и масляных радиаторов дом быстро остывал, и в нем становилось зябко, неприятно. В один из таких дней, когда наш квартал был обесточен, приехали к Фуаду и застали у него пожилого крупного мужчину с седой шевелюрой вокруг залысины. Он привстал, опираясь на палку, и с улыбкой на широком лице представился на английском языке дядей Бруно, уточнив, что это - буквальный перевод его имени Асмар (смуглый, коричневый). Добавил, что так его называли в Италии и Франции, где он прожил около тридцати лет.

Я и Айнаханум были искренне рады встрече с ним. Полушутя сказал Бруно, что посещаю Фуада около трех лет и столько же времени знаком с ним как бы заочно, по фотографии на стене. Старик подхватил мой юмор и высказал надежду, что я не путаю его с шейхом Хермезом, его отцом на фотографии. Шутка была уместна, так как Асмар был копией своего отца, лишь старше лет на пятнадцать. Показывая на снимок, старик отметил, что он старше своего брата Наджи лет на десять. Выходило, что Асмару около восьмидесяти. Но он вовсе не производил впечатление угасающего человека - крепкое сложение, сильное руко-

стр. 76

пожатие, которое я успел ощутить, знакомясь с ним. Он охотно поддержал предложение Фуада отметить наше знакомство стаканом красного вина.

Со временем встречи с Асма-ром участились. По меньшей мере раз в месяц я заставал его у Фуада. Старик был живой энциклопедией серебряного ремесла. Вокруг него в лавке собирались молодые представители семьи Аль-Захрунов и консультировались со своим седовласым дядей по тем или иным нюансам их общего ремесла. В отличие от немногословного Наджи, Бруно был разговорчив. Его эмоциональные рассказы захватывали и меня. О своем ремесле он говорил со знанием дела, красочно и образно, приводил много примеров о творческих особенностях и стиле работы мастеров старшего поколения рода Аль-Захрунов. На меня он производил впечатление профессора-искусствоведа, кем, как выяснилось, он в действительности и был.

Асмар Хермез Аль-Захрун жил в 40-х - 60-х годах в Риме и Париже, где, как он рассказывал, имел свое дело, производил и продавал изделия из золота и серебра. Хорошо усвоил манеры окружавших его европейцев, блестяще владел итальянским и французским языками. В начале 70-х годов был приглашен в Багдад тогдашним министром культуры Ирака и возглавил специально открытую "под него" кафедру ювелирного искусства в Национальной Академии Художеств, в которой и преподавал до конца 80-х, а затем вышел на пенсию.

Работы старших поколений Аль-Захрунов, включая Асмара и Наджи, высоко ценятся у знатоков и собирателей, они превратились в эталон иракского ювелирного искусства XX столетия. В антикварных магазинах Багдада можно и сегодня найти изделия с их факсимиле. Это - серебряные табакерки и сигаретные шкатулки, изящные женские флаконы для сурьмы и массивные колечки, круглые и восьмигранные, для столовых салфеток, а также сахарницы, вазы и многое другое. Изделия этих мастеров отличают талантливые неповторимые рисунки. Их умелыми руками серебряные изделия превращались как бы в графические панно, на которых изображены виды старого Багдада и берега Тигра, мечети Басры и Самарры, пальмовые рощи Кербелы, рыбачьи шхуны в водах Шатт аль-Араба и Персидского залива.

Асмар с удовольствием рассказывал о своих сверстниках и коллегах по ремеслу, еврейских мастерах, коренных багдадцах Сафани и Яшуа, которые прославились своими работами в 20-40-е годы, а затем переехали в Израиль после образования этого государства. Вещи с клеймом этих мастеров, подобно творениям самих Аль-Захрунов, стали предметами антиквариата и довольно дорого стоят. Однажды Асмар показал нам сигаретную шкатулку прекрасной сохранности, датированную 1918 годом. Сказал, что это - одно из редких творений мастера Сафани. Предложил ее мне по удивительно низкой цене, запрошенной, видимо, самим хозяином этой вещи. Мы с женой долго благодарили старика и, разумеется, взяли шкатулку. В антикварных магазинах я приобрел несколько изделий мастера Яшуа. В порядке экспертизы показал эти вещи Асмару, и он подтвердил их оригинальность.

Несколько раз подвозил дядю Асмара к его небольшому одноэтажному дому с маленьким палисадником на окраине Багдада. Дело в том, что, собираясь вместе у Фуада, мы засиживались до семи вечера, а то и позже, когда все лавки на Рашиде закрывались, а сама эта улица становилась пустынной. Поначалу старик вежливо отклонял мое предложение отвезти его домой. Видимо, не хотел обременять иностранного дипломата этой заботой. Но однажды уступил моей настоятельной просьбе. Ехать к нему в пригород Байяа надо было не менее получаса. В дороге он рассказывал много интересного о Багдаде. От него я впервые услышал старые турецкие названия улиц иракской столицы. Например, до 1929 года улица Рашид называлась Халиль- Паша Джадеси, то есть улица Халиля-Паши. А современного района Мансур до 50-х го-

стр. 77

дов, по его словам, вовсе не существовало. Мы проезжали по этому, теперь центральному, району мимо парка Заура, перед которым возвышается самый монументальный, и, на мой взгляд, удачный памятник президенту Саддаму Хусейну. Показывая на зеленый парк и проспекты, дядя Асмар говорил, что в годы его молодости здесь был один сплошной "чель" - лес по-турецки. Знал он и этот язык бывшей метрополии.

С гордостью рассказывал Асмар о своей родовой общине - сабиях как об одной из древнейших арабских конфессий, существующих с дохристианских времен. Он утверждал, что госпожа Хадиджа, первая супруга Пророка Мухаммада и первая женщина, принявшая ислам, происходила из рода сабиев подобно многим известным представителям мекканской и аравийской знати. Старец на память воспроизводил суры из Корана, в которых воздается хвала сабиям равно как христианам и иудеям, первыми познавшим Слово Божье.

* * *

Трогательным было наше расставание с Фуадом, его отцом и дядей, другими родственниками. Эти достойные люди стали моими близкими друзьями. Мой отъезд был намечен на начало апреля 1999 года. В течение февраля-марта, как обычно, заезжали с женой в знакомую лавку, ставшую для нас за пять лет в Багдаде местом приятного общения и душевного отдыха. Рассадив нас, Фуад тут же обзванивал и приглашал на встречу кого-либо из родни. Так мы прощались со всеми Аль-Захрунами. Услышали от каждого из них много теплых, сердечных напутствий. Разумеется, с нашей стороны были сказаны искренние слова в адрес друзей, пожелания добра и благополучия им и их семьям в трудную для них годину.

Фуад предложил провести заключительную прощальную встречу с участием дяди Асмара в одном из рыбных ресторанов на берегу Тигра. Мы с благодарностью приняли его приглашение, и в назначенный день приехали за ним. Было около семи вечера. Фуад в это время закрывал магазин. Застали у него дядю Асмара. Он был в приподнятом настроении, по вечернему одет, в отличие от меня и своего племянника. Сфотографировались на память. Предвкушая рыбный ужин, Фуад угостил нас прохладным белым вином, а с собой к столу прихватил бутылку ливанской анисовой водки (в иракских ресторанах спиртное не подается, но, если на месте договориться, то с собой приносить можно). Затем расселись в моей машине и поехали на Абу Нувас.

Ресторан выбирал сам дядя Асмар. У каждого заведения он тяжело выходил из машины и осматривал предлагаемую живую рыбу, плавающую в бассейне. Наконец, одобрил лоснящегося четырехкилограммового карпа и заказал из него традиционное местное блюдо "маскуф", которое приготавливают только в Ираке. Ни в какой другой стране этот деликатес вам не подадут. В стороне от нашего стола на специальной жаровне разожгли костер из хвороста и поставили томиться у огня разрезанную со спины и посаженную на колышки рыбу в форме развернутой книги.

В ожидании "маскуфа" выпили немного анисовой водки. Всем стало грустно. Дядя Асмар говорил, что ему нелегко с нами расставаться. Фуад успокаивал его и утверждал, что через некоторое время мы непременно вновь увидимся. Я приглашал их в Москву полюбоваться красотами российской столицы и ее музеями. Но в душе не был уверен в том, что они могут выбраться к нам.

Солнце клонилось к закату, оставляя на бегущей волне блики серебра и замысловатые следы своего прикосновения. Печально было осознавать, что так быстро уходит время, течет как вода перед нами в реке, которую невозможно остановить или дважды в нее ступить.

* * *

В начале 2000 года получил от Фуада печальную весть о кончине дяди Асмара-Бруно. Вместе с женой скорбили об этом необычайно интересном человеке из древнего рода сабиев Аль-Захрун.

(Продолжение следует)

Постоянный адрес данной публикации: