В контактах В. Ганки с Россией можно выделить три основных аспекта: перевод В. Ганкой русской народной поэзии; обсуждение вопроса о приглашении В. Ганки на службу в Россию в качестве профессора славянских дисциплин в один из университетов; профессиональная помощь русским славистам в период их командировок. Кроме того, В. Ганка вел активный обмен книгами с русскими учеными.

The author suggests, that in the contacts of Vaclav Hanka with Russia one can define three major aspects: Hanka's translations of Russian folk poems; discussions about Hanka's employment in Russia as a professor of Slavic studies at one of the universities; and his professional assistance to Russian Slavists during their research trips. It should also be added, that Hanka was exchanging books with his Russian colleagues.

Ключевые слова: переводы литературных произведений, помощь русским ученым, обмен книгами.

В русской литературе XIX в. господствует позитивная оценка личности и деятельности В. Ганки. Лишь в редких случаях встречаются критические замечания по поводу его изданий славянских памятников. Не только при жизни ученого, но и после его кончины положительные характеристики не изменились. О В. Ганке писали крупные русские слависты И. И. Срезневский [1. С. 215 - 219], А. Н. Пыпин [2]¹, П. А. Лавровский [3], П. П. Дубровский [4]. На смерть Ганки в 1861 г. откликнулись некрологами ряд русских журналов и газет [5]. В том или ином контексте имя Ганки упоминается в русской литературе о Краледворской и Зеленогорской рукописях (РКЗ)², а также в общих очерках по истории чешской литературы.

Наиболее основательно творчество В. Ганки вообще и его контакты с русской ученой средой изучил известный ученый-славист В. А. Францев. Он опубликовал огромное эпистолярное наследие чешского возрожденца [7]. В. А. Францеву принадлежит также монография об истории чешского возрождения [8], где многие разделы посвящены деятельности В. Ганки и его контактам с русскими образованными кругами, и целый ряд более мелких работ (см. [9]), касающихся связей чешского слависта с другими славянскими деятелями.

Отметим, что именно В. А. Францев публикацией "Писем к Вячеславу Ганке из славянских земель" обнародовал источники по истории славяноведения, которые наряду с другими стали базой для дальнейших исследований истории славянского возрождения вообще. Столь значительный интерес и позитивное отношение

Лаптева Людмила Павловна - д-р ист. наук, профессор МГУ.

¹ Эта часть книги впервые опубликована в 1861 г. в журнале "Современник".

² Обзор русской литературы об РКЗ см. в [6. С. 57 - 119].

прославянски настроенной русской образованной публики, на мой взгляд, объясняется как личностью Ганки, так и уровнем развития славяноведения в России в первой половине XIX в.

В. Ганка, судя по корреспонденции, хорошо относился к России и к русским вообще, т.е. слыл большим русофилом. Как большинство славянских возрожденцев, чешский ученый разделял романтические взгляды на так называемую славянскую взаимность - теорию, в вариантах которой содержался элемент веры славянских патриотов в потенциальную возможность освобождения от иноземного ига с помощью России. В каждом славянине сторонники этой идеи видели единокровного брата, родственного по языку, народной культуре и психическому складу. Эти убеждения Ганка, вероятно, реализовал на практике в отношениях к русским. Его доброжелательность и доступность возможно объяснить также социальным происхождением. Выйдя из народной, демократической среды, занимая скромную должность библиотекаря Чешского музея, Ганка был чужд аристократической кичливости, приветливо относился к каждому русскому, приезжавшему в Прагу, знакомил его с городом и Чешским музеем, в зависимости от интересов путешествовавшего вел научные беседы и оказывал всякие услуги.

Другие деятели чешского возрождения не только не помогали русским путешественникам, но подчас и нелюбезно принимали молодых русских славистов. Так, шокирующее впечатление произвела на А. Н. Пыпина, будущего крупного, а в 1858 г. еще начинающего ученого, встреча с П. Й. Шафариком и Ф. Палацким. В письме к своему приятелю В. И. Ламанскому, также в будущем знаменитому русскому слависту, он писал из Праги в декабре 1858 г.: "У Шафарика я был два раза, но его прием такой, что называется сдержанный, что нет охоты ходить к нему чаще, - хотя бы это было очень поучительно, быть может [...] Другое дело Ганка" [10. С. 21]. А в письме от 29 января 1859 г. он сообщал тому же адресату: "Другой мой визит был к Шафарику. Его ученые заслуги уважаю [...] и поторопился увидеть знаменитого человека. Это, без сомнения, человек очень обширного ума и сведений, разговор его очень назидателен, но он играет такую недоступную фигуру, что я с трудом заставил себя пойти к нему второй раз. Он был столько же сух. Я надеялся от него большей любезности, тем больше, что с моей стороны изъявил ему свое уважение, приславши ему книгу, - о чем он только кстати вспомнил. Разумеется, после двух визитов я оставил его в покое" [10. С. 24]. Что касается Ф. Палацкого, то Пыпин делился с Ламанским таким впечатлением: "Утин, с которым я был первое время в Праге, отправился к Палацкому и вынес от него подобное впечатление. Это, признаюсь, замедлило мой визит, я вовсе не был намерен заниматься идолопоклонством и ходить свидетельствовать свое почтение деревянным господам" [10. С. 24]. В то же время А. Н. Пыпин писал, что, приехавши в Прагу, "я прежде всего сошелся с Ганкой. Это очень старый человек, чрезвычайно любезный к русским". Что касается Шафарика и Палацкого, то А. Н. Пыпин добавил: "Оба они не нравились мне своим высокомерием и относительно Ганки, человека все-таки почтенного, что бы они не говорили. Один раз в ученом их обществе Шафарик возмутил меня своим неотесанным обращением с ненаходчивым Ганкой. Это также факт" [10. С. 23 - 24].

Другим фактором, определявшим не только не критическое, но и порой восторженное отношение русских славянолюбов к В. Ганке, было состояние русского славяноведения в первой половине XIX в. Наука о славянах в этот период вплоть до 1840-х годов находилась в зачаточном состоянии. Шел интенсивный процесс накопления знаний. Профессора филологии и истории и другие представители интеллигенции, и любители наук, изучая летописи и документы по отечественной истории, обращали внимание на имевшиеся в них сведения о славянах. У филологов особым вниманием пользовался древнеславянский и церковнославянский языки, изучение которых стимулировало интерес к другим славянским языкам. В

известной степени интерес к славянам появился в результате активной внешней политики России в первой четверти XIX в. Война с Наполеоном, пребывание русских войск за границей после поражения французской армии в России познакомило русских со славянскими народами Западной Европы, что отразилось в описаниях, составленных образованными представителями русской армии.

Накопление знаний о славянах осуществлялось и путем поисков славянских памятников в монастырских, церковных и частных хранилищах и архивах. Не последнюю роль играли и сведения, поступавшие из-за границы, особенно из Германии о достижениях филологической науки и успехах в других областях. Следует отметить, что русско-немецкие ученые контакты в первой четверти XIX в. отмечались большой интенсивностью. Проведенная в начале XIX в. реформа высшего образования привела к созданию трех новых университетов - в С. -Петербурге, Харькове и Казани - по европейскому образцу, но без богословских факультетов и с учетом русских традиций и реалий. В новых университетах работали крупные европейские ученые, главным образом немцы. Так в Харькове и Казани первые 15 лет существования преподавательский состав был представлен немецкой профессурой почти на 100%. И в старом Московском университете в профессорской коллегии было значительное число ученых немецкого происхождения. В новых университетах преподавание велось на латинском или немецком языках, так как приглашенные иностранцы не владели языком местного населения. Между тем древняя письменная культура русских и других славян была славяноязычной. Представляется, что иноязычное преподавание в университетах России по мере созревания и роста местных кадров способствовало укреплению их национального самосознания и стимулировало интерес к изучению славян.

Огромное значение для познания зарубежных славян имел кружок энтузиастов любителей славянских древностей, объединившихся вокруг графа Н. П. Румянцева (1754 - 1826). Они не только разыскивали и приобретали исторические документы, но и исследовали их, а затем издавали. Один из членов этого кружка - П. И. Кёппен (1783 - 1864) совершил путешествие по Европе в 1821 - 1824 гг. с целью изучения, собирания и описания памятников славянской письменности, а также овладения языками и наречиями различных славянских народов. Он посетил Чехию, где встретился с Й. Добровским, В. Ганкой, П. Й. Шафариком, Ф. Палацким. Путешествие Кёппена по славянским землям как бы открывало дорогу к славянам также и другим русским ученым-путешественникам. Именно с этого времени в России начинается систематическое изучение славян (см. [11. С. 75 - 94]; из новейших исследований см. [12. С. 43 - 79]). По возвращении из путешествия Кёппен стал с 1825 г. издавать журнал "Библиографические листы", который явился органом зарождающегося русского славяноведения. Кроме того, "Библиографические листы" стали посредником между Россией и западнославянскими учеными. В журнале принимали участие многие представители славянской науки, в том числе Добровский, Ганка, Коллар, Шафарик. Сам П. И. Кёппен опубликовал в "Библиографических листах" "Записку о путешествии по славянским землям и архивам" [13], которая явилась основой для программ ученых путешествий будущих русских славистов. В 1827 г. П. И. Кёппен издал "Собрание словенских памятников, находящихся вне России" [14].

Знакомством с П. И. Кёппеном и его журналом широко пользовался В. Ганка. Он сообщал ему новости славянской литературы, посылал славянские издания и свои сочинения, о которых Кёппен писал в своем издании. Но еще и до сотрудничества с П. И. Кёппеном В. Ганка занимался русскими сюжетами и стремился довести до сведения русских славянолюбов результаты своих достижений. В 1819 г. Ганка издал сборник своих оригинальных стихотворений, которые представляют собой или подражание русской народной песне, или же вольную перифразу ее. Ганка первым из чехов перевел и издал "Слово о полку Игореве". Желая, чтобы

с этим памятником познакомились все славяне, Ганка напечатал его латинским письмом, что не могло вызвать сочувственный отзыв у русских. Кроме вычурной транскрипции, "Слово" производило странное впечатление и мниморусским языком предисловия. Журнал "Вестник Европы" в заметке об издании Ганки высмеял предисловие, "поблагодарив почтенного г. Ганку за преподанное собственным примером наставление, что никогда не должно писать на таком языке, которому не учился с малолетства [...] которого не можешь назвать своим природным" (цит. по [8. С. 83]). Замечание журнала было справедливо. Как показывают письма Ганки русским ученым в начальный период его контактов, Ганка писал не на литературном русском языке, а на причудливой смеси церковнославянского с русским и чешским. Несмотря на то, что многие русские писали ему на немецком языке, Ганка, по-видимому, из "любви к России" продолжал использовать этот искусственный "русский" язык. Издание Ганкой "Слова о полку Игореве" произвело удручающее впечатление и у чехов. Шафарик негодовал по поводу уродливых новаторств Ганки в азбуке и никак не мог заставить себя прочитать его [8. С. 83].

И только верный друг В. Ганки И. И. Срезневский, позднее вспоминая его, оправдывал плохой перевод неразвитостью языковедческой науки того времени и отсутствием соответствующих пособий. "От Ганки нельзя было в то время ожидать ни вполне правильного понимания подлинника, ни счастливого перевода, ни богатых пояснительных примечаний", - писал И. И. Срезневский [8. С. 84].

Другое впечатление произвели в России "открытые" Ганкой "древние" РКЗ. Первые сведения о Краледворской рукописи в России относятся к 1820 г., когда известный славянолюб и государственный деятель А. С. Шишков (1754 - 1841) издал первый русский перевод этой рукописи [15]. В предисловии Шишков сообщал, что первое чешское издание (1818) было доставлено в Российскую академию³ известным просветителем - графом Н. П. Румянцевым⁴. Шишков также привел мнение И. Добровского о РК, рассказал об истории находки рукописи В. Ганкой. В письме Ганке русский вельможа-славянолюб писал: "Мне очень приятно слышать, что Вы упражняетесь в собирании на чешском языке древних сочинений; пожалуйста, доставляйте их в нашу Российскую Академию. Она, конечно, изъявит Вам за то свою благодарность. [...] В изданной Вами рукописи я нашел язык совершенно русский (какой в церковных книгах). Весьма немного таких слов, до которых корня не мог я добраться [...] Изданием сих песней Вы такую же принесли услугу русской словесности, какую и чехской, или лучше сказать всякой!.. А для наших славенских наречий, всех вообще, предрагоценный подарок. Я не могу насладиться чтением оного" [7. С. 1193]. Заметим, что чешского языка А. С. Шишков не знал, перевод был далек от совершенства. В следующем 1821 г. Шишков издал и РЗ. Авторитет В. Ганки в России возрастал. Он представлялся крупным исследователем славянской письменности и культуры. Признание подлинности рукописей немецким лингвистом Я. Гримом и крупнейшим поэтом И. Г. Гёте подтверждали значение Ганки как великого знатока славянских древностей. Как известно, в те времена мнение немецких ученых было весьма важно не только для чехов, но и для русских деятелей, разумеется, если эти мнения были положительными. РКЗ нашли широкое применение в творчестве и в преподавательской деятельности русских славистов. Так профессор Московского университета М. О. Бодянский использовал РКЗ в занятиях со студентами. В его архиве со-

³ Имеется в виду Российская академия, созданная в 1783 г. с целью изучения русского литературного языка, разработки грамматик и словарей. С 1813 и 1841 гг. ее президентом был А. С. Шишков. В 1841 г. Российская академия слилась с Российской Академией наук.

⁴ Румянцев Николай Петрович (1754 - 1826) - русский государственный деятель, дипломат, меценат, ученый, коллекционер. Объединил вокруг себя молодых ученых в так называемый "Румянцевский кружок", члены которого обследовали архивы, разыскивали памятники славянской письменности и совершили ряд серьезных открытий.

хранилось большое число рукописных студенческих работ, содержащих переводы на русский язык отдельных поэм РК, их филологический и исторический анализ, а также и РЗ, что выполнялось по заданию профессора.

В качестве источника для исторического исследования первым в России использовал РКЗ знаменитый русский славист И. И. Срезневский (1812 - 1880)⁵. Его внимание привлекла, прежде всего, РЗ. В одной из работ 1838 г., коротко остановивглись на истории ее открытия, ее содержании, а также на отрицательном отзыве И. Добровского, Срезневский решительно защищал подлинность РЗ и выражал свою солидарность с теми учеными, которые считали ее "драгоценным памятником". Срезневский тоже опубликовал РЗ в подлиннике и в "русском чтении", сделал при этом попытку прокомментировать отдельные слова РЗ и упомянутые в ней факты. Материал РЗ служил Срезневскому для суждений об общественном устройстве, образованности и других особенностях древних славян, что и было изложено в его статье "Сеймы" [16. С. 226 - 239]. Через два года Срезневский обратился к РК. Эту рукопись он также признал подлинной, отметил ее высокую ценность в языковом и, особенно, в этнографическом отношении и большое значение для исследования о древней религии славян [17]. В 1846 г. Срезневский по материалам РКЗ написал сочинение "Об обожании солнца у древних славян".

Еще одним русским ученым, использовавшим РКЗ в своих исследованиях, был Н. Д. Иванишев, профессор Киевского университета. Этот славист занимался историей славянского права и написал на эту тему ряд работ [18], в которых опирался на "Суд Либуши" и РК как на подлинные источники.

Начиная с середины 1840-х годов РКЗ несколько раз переводились и издавались на русском языке. Из приведенных примеров публикаций и переводов РКЗ, появившихся в русской печати, можно сделать вывод, что рукописи уже вошли в русскую литературу, поскольку публиковалась не только информация о них, но РКЗ использовались и в качестве источников при исследовании вопросов, касавшихся русской и другой славянской словесности.

В представлении русских славистов и других лиц так называемого славянского направления Ганка был крупнейшим ученым не только в Чехии, но и среди всех славян. Сам Ганка весьма способствовал созданию такого имиджа. Он рассылал свои собственные издания - публикации, переводы, статьи - большому числу русских деятелей, ученых, знакомых. Особенно усердно старался Ганка одарить собственными шедеврами министров, членов Российской Академии, царской фамилии, наследника престола и самого императора российского государства. Его подарки получали и другие "нужные" вельможи, а также представители духовенства и профессора университетов. Иногда он присылал большое количество экземпляров своих изданий и просил адресата об их распространении в России. В ответ на внимание Ганки и на значение его трудов для славянской науки, чешский ученый получал награды в виде золотой или серебряной медали от Российской Академии, ордена и бриллиантового перстня от царствующих особ. Известность Ганки ширилась и благодаря тому, что русские высокопоставленные лица часто посещали Прагу проездом на модные курорты в Карловы Вары и Теплице. Останавливаясь в столице Чехии для знакомства с городом, они обязательно встречались с Ганкой, который оказывал им разнообразные услуги, и оставляли свои записи в альбоме библиотекаря Чешского музея. В России Ганка был самым известным чешским ученым, благожелательно к ней настроенным и интересующимся ее древней культурой.

И все же нельзя сказать, что достоинствами Ганки и его сочинениями были "ослеплены" все представители русского образованного общества. В 1846 г. в

⁵ Об И. И. Срезневском имеется большая литература. Среди новейших изданий можно указать на [12. С. 170 - 209] и др.

России вышел первый русский стихотворный перевод РК. Переводчик Н. В. Берг (1823 - 1884) - историк и поэт - называл РК "собранием древних чешских стихотворений". В предисловии он остановился на истории открытия РК, основных ее изданиях и переводах на русский язык [19]. На издание Берга откликнулся рецензией профессор Санкт-Петербургского университета, представитель западной ориентации в русском общественном движении О. И. Сенковский (1800 - 1858). Крупный ученый-востоковед, Сенковский был блестящим публицистом, издавал журнал "Библиотека для чтения", где помещал критические статьи на исторические и литературные сочинения. В рецензиях, очень толковых по существу, он любил "позабавиться и поглумиться", чем нередко вызывал скандал. Его журнал имел весьма высокий тираж. Отзыв Сенковского на перевод Н. В. Бергом РК представляет собой первую в русской литературе работу, отрицавшую подлинность рукописи, правда, без особой научной аргументации. Приводя сведения о всякого рода литературных подлогах с древних времен до XIX в., он отмечал, что вначале этого столетия "почти повсюду неожиданно стали открываться древние народные песни, рассказы, эпопеи". "Господин Ганка, богемский литератор, антикварист и мечтатель, столь известный своей восторженностью, отправился в начале 1817 г. в городок Кралеви Двор нарочно для отыскания древних памятников чешской литературы; и как он отправился туда нарочно и в макферсонову эпоху, то разумеется, и не мог он не найти там в каком-то погребу отличного отечественного Оссиана. Целую рукопись привез он оттуда в Прагу. Как обыкновенно водится в подобных "открытиях", рукопись эта единственная, codex unicus. А по старинным и непременным законам критики рукописных литератур одно это уже обстоятельство -единственность списка - достаточно для причисления открытия к разряду opera spuria", - подчеркивает Сенковский свое неверие не только в подлинность РК, но и других "новооткрытых" памятников. Он замечает: ""Суд Любуши" открыт неизвестным лицом и подарен Пражскому музею неизвестно кем" [20. С. 1 - 10]. Сенковский не вдавался в научный анализ РКЗ. Его доводом против их подлинности был тот факт, что памятники открыты в "макферсонову эпоху" и представляют собой codex unicus.

Однако этот "одиночный выстрел" Сенковского в адрес РКЗ и Ганки не повлиял на общий тон отношения к нему русских правящих кругов и образованной общественности. И еще до рецензии О. И. Сенковского Ганка настолько преуспел в развитии своих научных связей с русскими учеными кругами, что был дважды приглашаем на службу в Россию. В 1826 г. министром народного просвещения в Российской империи стал известный славянолюб и президент Российской Академии А. С. Шишков. Занимаясь вопросами реформы учебных заведений, министр с единомышленниками для расширения изучения славянства выдвинул идею создания славянских кафедр в только что основанном Педагогическом институте в Петербурге и во всех российских университетах. За отсутствием собственных кадров решили пересадить европейскую славянскую науку на русскую почву и по создавшейся уже традиции призвать ее представителей из-за границы. Выбор пал на чешских ученых В. Ганку, П. Й. Шафарика и Ф. Л. Челаковского. Посредником в переговорах стал П. И. Кёппен. Ганка был в восторге от приглашения Шишкова, ответил пространным письмом и изложил свои условия переселения в Россию [8. С. 132]. Он желал стать профессором кафедры только в Петербурге или в Москве, требовал больших материальных гарантий, в том числе полной пенсии после истечения 15 лет службы (русские профессора должны были служить 25 лет) и возвращения ему жалования и других материальных льгот, которые он имел в Праге, если его служба в России прервется не по его вине. Таким образом, "бескорыстная" любовь Ганки к России требовала от последней значительной материальной компенсации. Шишков предполагал назначить Ганку в ординарные профессора Педагогического института в Петербурге и принял его условия. Челаковский

также выразил согласие переселиться в Россию, где ему намечалась должность экстраординарного профессора в Москве. Что касается П. И. Шафарика, то он колебался, хотя намечался в Харьков в качестве ординарного профессора кафедры славянских литератур. Относительно языка преподавания П. И. Кёппен сообщал, что лекции могли бы читаться на латинском или немецком языках, пока новые профессора не освоились бы вполне с русским языком, на что Ганка отвечал за себя и за Челаковского, что после непродолжительной подготовки они могли бы читать лекции на русском языке [8. С. 134]. Судя по языку писем Ганки русским адресатам, слушателям лекций чешского профессора пришлось бы очень долго ждать, пока на их родном языке он изложит им что-либо вразумительное и, вероятно, предпочли бы немецкий язык.

Но учреждение кафедр славянских литератур в российских университетах не состоялось. В 1828 г. А. С. Шишков был уволен в отставку и новым министром народного просвещения стал К. А. Ливен. Нельзя не согласиться с В. А. Францевым, считавшим, что бюрократические проволочки в российских властных структурах отрицательно повлияли на решение вопроса об организации кафедр славянских наречий. Однако, на мой взгляд, в конце 1820-х годов эта идея, зародившаяся в головах энтузиастов-славянолюбов, на деле была утопической. Для создания специального учреждения по славистике не существовало научной базы. Славяноведение в России еще было предметом увлечения энтузиастов типа П. И. Кёппена и А. С. Шишкова и некоторых других, и не пользовалось поддержкой достаточно широкого круга русских образованных людей. Практически славянами интересовались те, кто имел о них какое-либо представление в связи с профессией, служебным положением или научными исследованиями. В широком русском обществе само представление о славянах было смутным. Не случайно даже в 1830-е годы сочинения, касающиеся славянских вопросов, подвергались не только критике, но осмеянию и воспринимались иронически. Так, ретивые рецензенты тренировали свое остроумие, издеваясь над работой О. М. Бодянского "О народной поэзии славянских племен". Весьма недружелюбно были встречены критикой "Славянские древности" Шафарика в переводе на русский язык. В конце 1820-х годов не было материальной базы для славянских кафедр в смысле упорядоченной библиотеки славянской литературы, не говоря уже о других пособиях.

Новый министр народного просвещения Российской империи не отказался от мысли "о важности славянских изучений в отношении политическом" и представил другой план - "О заведениях для споспешествования славянскому учению". План был более реальным, так как предполагал основать в Российской Академии Большую славянскую библиотеку по всем наречиям. Книгохранителями этой библиотеки министр предлагал определить Ганку, Шафарика и Челаковского. Первых двух на правах ординарных профессоров, Челаковского - на правах экстраординарного. В начале 1830 г. по этому вопросу было принято положительное решение. Задачей приглашенных ученых было "сопоставление всех славянских наречий в одном словаре, в роде словаря Линде" [8. С. 142].

Связи с чешскими учеными осуществлял с помощью переписки П. И. Кёппен, что хорошо отражено в его письмах к Ганке. Последний, как и Ф. Л. Челаковский, был согласен поехать в Россию на предложенных условиях. Но Ганка высказал ряд советов и дополнительных предложений материального характера. В письме к Шишкову он указал на необходимость позаботиться о немедленной покупке книг для будущей библиотеки. Он считал, что именно сейчас существуют благоприятные условия для выгодного приобретения выставленной на продажу библиотеки скончавшегося графа Штернберга, заключавшей в себе большое число чешских редкостей. Кроме того, Ганка был готов посетить разные места Чехии и Моравии для пополнения собрания старых книг, а также побывать в Будишине и Коттбусе и приобрести там "вендицкие и поморянские" книжки и рукописи, а также и позна-

комиться с "остатками" полабских славян. Далее Ганка писал, что если бы Академия поручила ему покупку книг за границей, то он, присоединив к ним свои книги, ходатайствовал бы о беспошлинном их провозе в Россию, а для приготовления списков с рукописей он просил Академию оплатить работу копииста. Заботился также Ганка о предоставлении ему выгодного жилища при Академии и оплате путевых расходов [7. С. 1205 - 1206]. Все эти просьбы Академия обещала удовлетворить. На первый взгляд Ганка и Челаковский собирались переехать в Россию.

Что касается Шафарика, то он к 30-м годам XIX в. утратил желание для переселения в Россию: стремился найти себе место в Австрии или Германии и одновременно зондировал почву о возможности перемещения в Прагу. Поэтому он не посылал официального отказа Российской Академии, предъявлял дополнительные материальные требования и придумывал другие поводы для откладывания и проволочек с отъездом. Таким образом, в этом вопросе придерживался двойственной линии. В отличие от Ганки, Шафарик не был русофилом и его отношения к русским деятелям определялись деловым расчетом. В переписке с русскими учеными чешский славист лукавил, уверяя их в искренней любви к России. Как показывает его корреспонденция с русскими учеными [21], Шафарик стремился получить из России рукописи и другие источники, необходимые для его работы, хранившиеся в российских архивах и библиотеках, а также материалы, приобретенные русскими путешественниками, исследовавшими славянские земли. Материальную помощь, которую оказывало ему русское правительство и частные лица для издания трудов, он тщательно скрывал, объясняя свою позицию возможными преследованиями его со стороны австрийских властей. Однако в литературе не зафиксирован ни один факт такого преследования. Восстание поляков в 1830 - 1831 гг. показало антирусские взгляды Шафарика и нерасположение к русскому правительству, что доказывается его откровенными письмами к Я. Коллару. Доказательством высказанного суждения может служить сравнение данных некоторых источников. 27 декабря 1838 г. А. С. Шишков сообщал В. Ганке: "Министр народного просвещения уведомил Императорскую Российскую Академию, что Вы и г-н Шафарик приготовили о славянском языке и его наречиях некоторые свои сочинения, которые желали бы издать в свет, но не имеете нужных к тому способов. Академия, обращая внимание как на уведомление г-на Министра, так и на прежние сношения Ваши с нею, положила: на издание сих трудов Ваших отправить к каждому из Вас по три тысячи рублей, кои Вы и получите" [7. С. 1207]. (Такое же письмо отправлено было и Шафарику.) Шафарик не гнушался принимать такую помощь, а Коллару писал, что русские - это народ "наполовину онемеченные и наполовину отатаренные северяне", что с ними невозможно славянское единение. И далее: "Если Вы полагаете, что под шестидесятым градусом когда-либо разовьется и расцветет истинная славянская жизнь", то "я к этому мнению никогда не присоединюсь. Величие, которому мы все удивляемся, есть в действительности ужаснейший военный деспотизм, только формой своей отличающийся сильно от римского деспотизма времени Нерона и др., или нынешнего турецкого, но по существу своему мало от них отличающийся". Шафарик не признавал очевидных достижений русской культуры: "Роскошные плоды ума Батюшкова, Жуковского, Пушкина и пр., и пр., - говорил он, - суть цветы дилетантства; сад, в коем они выросли - не народ славянский. Без политической жизни народы - нули; на севере народ - ничто, решительно ничто и даже еще меньше, чем ничто. Под 60 градусом никогда не возникнут славянские Афины, ибо без свободы нет Афин!" [8. С. 165- 166]. Эта антирусская исповедь Шафарика, на мой взгляд, объясняет истинные корни поведения будущего чешского корифея славистики в его отношениях к вопросу о предложении ему принять место службы в России на пользу развития славяноведения. Что же касается его скептического отношения к русской литературе, возросшей якобы не на славянской почве, то узкий слой возрожденцев культуры в

Чехии также имел немецкое образование, его представители писали свои сочинения на немецком языке, а занятие славянскими проблемами скорее считали своей профессией, чем убеждением.

В. Ганка, на мой взгляд, тоже колебался в вопросе поступления на службу в России. Правда, в отличие от Шафарика, уверял всех в обратном. Его письма русским ученым, Российской Академии, П. И. Кёппену, А. С. Шишкову и другим полны лести в оценке задуманного Академией предприятия и надежд на расцвет славяноведения в России с помощью чехов. Однако он долго торговался по вопросу материального обеспечения, стремился повыгоднее продать Российской Академии библиотеку графа Штернберга, указывал на трудности оформления отъезда из Австрии и т.д. В то же время он понимал, что его положение в Чехии, с его славянскими связями, знакомствами, известностью, которая увеличивалась со смертью Добровского и признания РКЗ великими памятниками древней письменности со стороны немцев - В. Гёте и Я. Гримма, обещают ему большую славу. В России же в должности библиотекаря подобная перспектива была сомнительна. В. А. Францев, однако, считал, что позиция Ганки была искренней, но на мой взгляд, просто изворотливый Ганка вел свою политику более искусно, чем Шафарик.

Сомнения колеблющихся чешских ученых разрешила Российская Академия, оповестив о том, что Академия не смеет больше их беспокоить и желает им успехов на поприще славяноведения у себя дома. В это время Комитет устройства учебных заведений в России пришел к выводу, что профессоров по славяноведению нужно готовить из русских путем отправления кандидатов за границу в ученое путешествие по славянским землям. Университетским уставом 1835 г. создавалась кафедра истории и литературы славянских наречий в четырех университетах Российской империи.

Первыми кандидатами стали О. М. Бодянский, И. И. Срезневский, П. И. Прейс и В. И. Григорович. Кроме них за границу были командированы воспитанники Петербургского педагогического института М. Касторский и Н. Д. Иванишев. Молодые русские ученые, как правило, свои путешествия начинали с Германии, где посещали лекции в разных университетах, консультировались со специалистами, работали в архивах и библиотеках, изучая рукописи и литературу. Пребывание в немецких университетах знакомило русских стажеров с новыми методами исследования, они приобретали навыки европейского стиля работы с источниками. Языкового барьера, как правило, не было, так как изучение древних и новых языков в России осуществлялось в гимназиях, до поступления молодых людей в университет, а потом совершенствовалось и в университетах.

Узнав о достижениях немецкой науки, русские ученые-путешественники далее ехали в центр изучения славянства - в Прагу. Здесь они попадали в среду чешских славистов, среди которых большую роль играл В. Ганка. Он знакомил гостей с Прагой и Национальным музеем, с Чехией и содержанием библиотек со славянской литературой, рукописями. С приездом в Прагу молодых российских славистов начинается иной аспект связей Ганки с Россией, имевший большое значение для развития русского славяноведения. Многие будущие русские слависты занимались с ним изучением чешского языка и литературы.

Юрист и историк Н. Д. Иванишев стал преданным учеником Ганки. Под его руководством русский стажер "научился всем славянским языкам и изучил древние памятники славянского законодательства" [7. С. 255]. Рекомендуя Н. Д. Иванишева известному русскому государственному деятелю М. М. Сперанскому (1772 - 1839), В. Ганка выразил надежду, что его "ученик и сотрудник [...] занимаясь с любовью и прилежно древними славянскими законодательствами, будет в состоянии прояснить доселе темную сторону в древних юридических памятниках России, именно - элемент славянский" [7. С. 944 - 945]. Министра народного просвещения России С. С. Уварова В. Ганка просил продлить срок пребывания Н. Д. Иванишева

в Праге, поскольку нашел в последнем "весьма способного и трудолюбивого сотрудника" [7. С. 1131]. В свою очередь, Н. Д. Иванишев стремился помочь Ганке. 6 ноября 1838 г. он представил С. С. Уварову донесение со сведениями о жизни своего "ученого наставника". Подчеркивая заслуги В. Ганки в приобретении Чешским музеем редких книг и рукописей гуманитарного направления, его обширную литературную и издательскую деятельность и многостороннюю помощь русским гостям Праги, Н. Д. Иванишев упоминал одновременно о материальных трудностях, с которыми В. Ганка принужден был бороться. "Нужда заставляет иногда господина Ганку, - писал Иванишев, - заниматься переводом деловых бумаг, которые поступают в судебные места города Праги на польском и русском языках [...] В последнее время он с большими пожертвованиями собрал древнейшие памятники славянских законодательств, ходил часто пешком по рассеянным в разных местах Богемии библиотекам [...] приготовил к изданию Хронику Далимила, Краткую славянскую грамматику, начал составлять чешско-русский и русско-чешский словарь и обдумывает сравнительную грамматику славянских наречий [...] Каждый день г-н Ганка посвящал для меня несколько часов, сообщая мне свои обширные сведения о славянских законодательствах и палеографии, посещал со мной библиотеки и архивы, кланялся австрийским вельможам, чтоб только достать для меня какую-нибудь редкую рукопись, и за все это он не брал никакой платы, уверяя, что славяне гостей своих угощают даром" [8. Приложения. С. XXV-XXVI].

Живя в Праге, Н. Д. Иванишев, несомненно, очень сблизился с В. Ганкой и даже выполнял при нем своеобразные секретарские функции: многие письма чешского деятеля в Россию написаны рукой его русского ученика.

В библиотеке князя Лобковица в Лоуднице Иванишев обнаружил десяток юридических рукописей и докладывал Ганке: "Замечательны две рукописи Викторина из Вшегорд, отличная рукопись книги Товачовской и еще отличнейшие горных прав Вячеслава". "Обо всем я дам Вам подробный отчет. Ни одного нет экземпляра ни права Розенбергского, ни Rad zemskeho prava, ни Андрея из Дубе - это мне кажется очень странным" [7. С. 393]. Кроме чешских рукописей Иванишев по инициативе Ганки разыскивал памятники славянского права в библиотеках Германии. 20 июня 1838 г., приехав из Берлина, русский ученый известил Ганку: "Я нашел здесь работы гораздо более, чем ожидал. В известном Вам кодексе Статута Литовского я нашел небольшое уложение о судопроизводстве в Литве, получившее законную силу 1581 года, на белорусском языке, всего 6 листов. Я переписываю этот памятник и потом напечатаем в нашем собрании. Другой кодекс, около 400 листов, содержит акты из XVII века, тоже на белорусском языке, русским курсивом весьма оригинальным и не четким. Это же для литовского права, что судебные dski для чешского и особенно могли бы служить к объяснению статута литовского" [7. С. 393]. Из этого сообщения Иванишева, а также из упомянутого выше письма Ганки М. М. Сперанскому видно, что Ганка планировал издать сборник памятников древних славянских законодательств и привлечь к участию в этой акции Н. Д. Иванишева. Наиболее важные находки Иванишева в немецких библиотеках Ганка освещал в чешской печати. Так в 1838 г. в "Casopis cheskego muzea" Ганка напечатал в чешском переводе извлечение из письма Иванишева, который сделал выписку из одной чешской рукописи, хранящейся в Вольфенбюттельской библиотеке [7. С. 397 - 398].

Таким образом, Н. Д. Иванишева с полным основанием можно назвать учеником Ганки. В 1838 г. русский славист написал в его альбом: "Никогда не забуду своего доброго наставника и его уроков. Как я любил его в прекрасной, приветливой Праге, так и на великолепных берегах Невы буду любить вечною любовью" [7. С. 392]. В своих письмах Иванишев неизменно подписывался не иначе как "Ваш верный ученик". По возвращении в Россию, он по сложившимся об-

стоятельствам не мог продолжать интенсивные занятия по славянскому праву. В 1840 г. Иванишев опубликовал работу "Древнее право чехов" [22]⁶. Постепенно его связи с Ганкой прекратились.

Значительно более продолжительными и продуктивными были отношения между В. Ганкой и русским кандидатом на замещение кафедры истории и литературы славянских наречий, командированным от Харьковского университета, И. И. Срезневским. Впоследствии Срезневский стал крупнейшим славистом, но связи с Ганкой и преданность его личности сохранил до конца жизни чешского деятеля. В Прагу И. И. Срезневский прибыл в феврале 1840 г. и раньше всего обратился к Шафарику. Но вскоре у него завязалась самая искренняя дружба с Ганкой. В альбоме Ганки И. И. Срезневский 3/15 января 1841 г. сделал такую запись: "Пятимесячное пребывание в Праге родственно сблизило нас друг с другом. Увижу ли Вас, наслажусь ли беседою с Вами еще когда-нибудь - Бог знает; по крайней мере, навсегда сохраню в душе глубокое уважение к Вашим заслугам и благодарность за расположение Ваше ко мне, за помощь Вашу в моем изучении Вашего прекрасного языка" [7. С. 945]. С первых месяцев пребывания в Праге Срезневский стал пользоваться в своих занятиях руководством Ганки. В частности, чешский ученый обучал Срезневского методам обследования древних рукописей, их палеографии. Так, в письме из Райградского монастыря, где Срезневский знакомился с рукописью Martyrologum Odonis и приписками в нем, русский славист упоминает правило, Ганкою ему "внушенное и столь блестяще оправданное - не пропускать без внимания и кусочков пергамента на переплете книг" [7. С. 947]. Исследование "Мартирология" этим методом не подтвердило мнения о том, что этот памятник заключает важные данные для подкрепления известия Храбра об употреблении славянами после принятия христианства греческих письмен.

Окончив занятия в Праге, И. И. Срезневский начал путешествие по славянским странам. Он побывал во всех землях славян за исключением тех, которые находились в составе Османской империи, въезд в которые был запрещен. Большинство доступных Срезневскому территорий он обошел пешком, посетил все культурные центры славян, славянские монастыри, хорошо изучил этнографию славян, места их расселения, определил языковые границы, познакомился с диалектами славянских языков, памятниками их письменности, археологией и т.п. Обо всех своих находках, впечатлениях, встречах с учеными и славянским народом И. И. Срезневский сообщал в письмах Ганке. В. Ганка часто публиковал письма Срезневского или фрагменты из них, содержащие важный и новый материал о славянах в журнале Чешского музея и некоторых других изданиях. Этот факт имел большое значение для славяноведения в целом.

Отметим, что в России новые сведения, добытые Срезневским в путешествии по славянским землям, в то время были неизвестны. В Российской империи не было научного органа, специализирующегося по славянской тематике. Ограниченное число других научных изданий мало интересовалось славянскими сюжетами, а среди славянолюбов не нашлось такого энтузиаста, который бы, подобно Ганке, посвящал свою деятельность славянству. Научный интерес к проблематике развивался медленно. Существовали и другие препятствия: пересылка корреспонденции из Австрии в Россию была актом сложным и дорогим. Так, письма И. И. Срезневского в Харьков к матери приходили через месяц-два после их отправки - задерживались на таможне австрийской и российской цензурой, так что Е. И. Срезневская получала их, когда ее сын, вероятно, уже путешествовал по другой славянской земле. Позднее она признавалась, что получение писем от И. И. Срезневского стоило ей 500 рублей, что по тем временам составляло серьезную сумму. Письма И. И. Срезневского матери также содержали немало научных

⁶ Подробнее о Н. Д. Иванишеве см. [23].

сведений (Е. И. Срезневская была образованной женщиной), часто аналогичных тем, которые сообщались Ганке. Однако чисто профессиональных славистических проблем в них, как правило, не обсуждалось. Письма И. И. Срезневского Е. И. Срезневской опубликованы в 1895 г. [24], а письма к Ганке, обильно цитирующиеся в настоящей статье, - в 1905 г.

Таким образом, своевременные публикации Ганки из писем Срезневского имели большое значение как для расширения сведений о славянах вообще, так и в развитии чешско-русских связей. Для самого же Срезневского путешествие по славянским землям способствовало созданию прочного фундамента знаний о языке, образе жизни, обычаях и нравах, культуре и религии славян. Теперь русский славист был уже не учеником, а полноправным партнером Ганки и по уровню знаний о живом славянстве серьезно превосходил его и других чешских ученых, которых снабжал сведениями для их сочинений по славянским древностям, языкам, этнографии и пр. Так, И. И. Срезневский в рецензии на книгу Шафарика "Славянская этнография" внес существенные коррективы в факты, выводы и заключения чешского ученого. В историографии остался загадкой вопрос о том, почему И. И. Срезневский до конца своей жизни признавал подлинность ганковских подделок, т.е. РКЗ. Критичный и язвительный, он не пропускал никаких промахов в рецензируемых трудах, но упорно отстаивал подлинность РКЗ и в то время, когда их подложность стала очевидна. На мой взгляд, русский ученый, понимая мотивы Ганки при сочинении подделок и сохранив в памяти расположение и доброжелательность, оказанные ему Ганкой в молодости, благородно не хотел "предавать" учителя, хотя уже во многом перерос своего бывшего наставника. Даже после смерти Ганки в своих "Воспоминаниях" (1861) он не упомянул о литературном грехе своего друга.

Приведенными примерами не ограничивается "учительская" роль Ганки в отношении русских посланцев на обучение в Прагу. Так, под руководством В. Ганки изучал чешский язык и древние памятники А. С. Жихарев, после возвращения в Россию получивший назначение в Дерпт на кафедру русского права. В 1840-х годах в Праге побывал А. Н. Попов (1821 - 1877), славист и историк, автор "Путешествия в Черногорию" (СПб., 1847). 22 августа 1842 г. он написал в альбом Ганки: "Вдалеке от родины я встретил родное. Прага напомнила мне Москву. Впечатление, произведенное ею, навсегда сохранится в моей памяти [...] Вместе с Прагою неразлучно будет для меня воспоминание об Вас. Я был бы счастлив, если б хотя изредка вспоминали обо мне и Вы, как о человеке, который братски любит славян, твердо верит в их будущее и изучает прошлое" [7. С. 859]. Под руководством Ганки А. Н. Попов написал статью "О древней чешской живописи" и посвятил ее своему чешскому учителю - Ганке.

Побывав в Праге и установив контакты с Ганкой, русские слависты, как правило, продолжали с ним общаться посредством корреспонденции. В ней содержалась ценная информация о новинках славянской литературы, о собственных славистических исследованиях, о других славянских новостях, обсуждался вопрос об обмене интересующими обе стороны трудами и т.д. Упомянутый А. Н. Попов 29 марта 1842 г. писал: Чрезвычайно благодарен Вам за присылку нового издания Краледворской рукописи, я ждал его с большим нетерпением, и теперь читаю с большим наслаждением. Прежде я знал из нее только один Суд Любуши и никогда еще не читывал других песен. Какая глубокая простота и поэзия и какое однородное сходство с поэзиею всех других племен славянских. Да, это поэзия у всех них одна общая, которую принесли наши отцы и деды из общей их родины". Далее А. Н. Попов сообщал: "Посылаю Вам списки из того экземпляра, который поручили Вы мне начать иллюстрировать [...] на старом пергаменте [...] было очень трудно рисовать. Если же сверх моего ожидания Вам понравится моя работа, то это будет для меня большою наградой". "Посылаю так же перевод "суда

Любуши" на русский язык, сделанный одним из моих товарищей - Стаховичем [...] Этот перевод мне нравится потому особенно, что он сделан русским народным размером и буквален", - извещал автор письма Ганку. К письму прилагался упомянутый перевод "Суда Любуши". Далее он сообщал, что написал статью "об Богемской школе живописи", хочет перевести ее на немецкий язык и напечатать в Германии [7. С. 860]⁷.

Любопытно, что в конце письма Попов просит засвидетельствовать почтение гг. Шафарику, Палацкому, Юнгманну и Горчичке. Из этого перечня фамилий знакомых А. Н. Попова обращает на себя внимание "г. Горчичка", который являлся иллюстратором (т.е. художественно оформил инициалы) РКЗ в первоначальном ганковском варианте, т.е. в том тексте, который выдавался за подлинник. При многочисленных изданиях РКЗ Ганка, вероятно, не без умысла менял иллюстраторов, чтобы не разоблачать "почерка" "подлинника".

Большим поклонником В. Ганки и в некоторой степени его учеником был П. П. Дубровский (1812 - 1882) - учитель русского языка в Варшавской гимназии⁸. Он также сделал перевод одной песни из Краледворской рукописи и в 1839 г. послал его Ганке с сообщением, что "они все (т.е. песни РК. - Л. Л.) будут изданы мною вместе с музыкою г. Томашка [7. С. 299]. Побывав в Праге в 1841 г., П. П. Дубровский задумал издавать всеславянскую литературную газету под названием "Денница" и предлагал Ганке участвовать в этом издании. В частности, П. П. Дубровский просил Ганку "известить о новостях чешской литературы, так же, если можно, и иллирийской". "Письмо Ваше может украсить первый номер моей Денницы" [7. С. 301]. Ганка "украсил" издание варшавского слависта, о чем последний сообщил: "Чувствительно благодарю Вас за Ваше неоцененное (так в тексте. -Л. Л.) письмо, которое уже напечатано в 1-м нумере моей "Денницы", как ее украшение. Я напечатал Ваше письмо почти так, как оно было написано. Как Вы думаете об этом?" [7. С. 302]. Издатель просил Ганку о дальнейшем сотрудничестве. Однако чешский ученый не спешил дальше "украшать" "Денницу", чем вызвал сожаление ее издателя. "Давно уже не имел от Вас ни одной весточки, а "Денница" осиротела без Вас. Верно, она будет столь счастлива, что Вы поместите в ней хоть небольшую статью" [7. С. 303]. После недолгого существования "Денница" прекратила выходить в свет и Дубровский поведал о своей неудаче прежде всего Ганке. ""Денница" моя упала и уже не может подняться. Бог свидетель, что я со своей стороны сделал все, что мог, и смело могу сказать, что я нисколько не виноват в упадке "Денницы". Правда сначала все благоприятствовало, но большой ветер переменился, а перемена больших ветров, в свою очередь, зависит от высшей сферы [...] Нам, бедным людям, не так-то легко постигнуть такие перемены [...] Упадок "Денницы" был для меня гибельным ударом, еще и до сих пор я не могу придти в себя и примириться с моим настоящим положением", - сетовал Дубровский в феврале 1845 г. [7. С. 307]⁹. В дальнейшем П. П. Дубровский писал Ганке обширные послания, в которых перечислял, а иногда и оценивал огромное число русских и польских изданий по славянским сюжетам, видимо, заготовленным раньше для публикаций в "Деннице", но оставшимся не напечатанными ввиду прекращения ее существования.

Информатором В. Ганки о новинках русской художественной литературы, о русских писателях, о театре и вообще культурной жизни в России был Н. В. Берг (1823 - 1884) - поэт, переводчик, путешественник, с 1868 г. лектор русского языка в варшавской Главной школе и Варшавском университете. В 1846 г. он опубликовал свой перевод Краледворской рукописи русскими стихами [19] и, не будучи лично

⁷ Статья А. Н. Попова была напечатана в "Casopise ceskigo muzea". 1846. IV. V; и по-русски в Журнале Министерства народного просвещения (1847). Автор посвятил ее В. В. Ганке.

⁸ Подробно о П. П. Дубровском см. в [25].

⁹ О судьбе "Денницы" Дубровского см. [26].

знакомым с Ганкой, послал ему экземпляр этого перевода. Ганка перевод одобрил и предложил напечатать его в Праге, что и было им осуществлено в 1851 г. Кроме того, этот перевод был опубликован и в "Polyglotte" [27]. Н. Берг также обращался к Ганке с просьбой прислать 10 - 20 народных чешских песен, так как собирался издать "в стихотворном русском переводе песни разных народов Европы" [7. С. 54], а также несколько венгерских народных песен. Ганка просьбу выполнил. Интересные сведения Н. Берг сообщил о кончине Н. В. Гоголя, о его похоронах и судьбе литературного наследия. "Все, что у него оставалось не напечатанным, он сжег, а равно и 2-й том "Мертвых душ"", - сообщает автор письма [7. С. 54]. По случаю кончины Гоголя Берг написал стихотворение "Над гробом Гоголя" и послал Ганке, который опубликовал его в русском оригинале и чешском переводе под названием "Nad hrobem Gogolowym" [28. 29 I]. В письме к Ганке от 11 июня 1852 г. Н. Берг добавил подробности о Гоголе: "По прошествии 6 недель был распечатан шкап его, и там найдено несколько тетрадей разных неизвестных сочинений; 5 глав (не совсем отделанных) 2-го тома "Мертвых душ", внутренняя биография и некоторые другие. Все это будет издано в свет при первой возможности" [7. С. 58]. Отрывок из этого письма в переводе на чешский язык был также опубликован в журнале "Lumir" под названием "Последние дни Н. Гоголя и оставшиеся после него сочинения"¹⁰. Берг известил Ганку о смерти М. Н. Загоскина, писателя, драматурга и театрального деятеля, перечислил его литературные произведения и останавился на необыкновенно успешном у публики романе "Юрий Милославский", выдержавшем восемь изданий [7. С. 59 - 61]. В свою очередь Ганка известил Н. Берга о потере чешской литературы - кончине Ф. Л. Челаковского, на что русский поэт откликнулся переводом на русский язык стихов Пицека "Слова скорби над могилою Франциска Владислава Челаковского" [7. С. 61 - 63]¹¹. 30 сентября 1852 г. Н. Берг сообщил новости русской художественной литературы, особо отмечая произведения Н. Островского, И. С. Тургенева и др. Эти и другие литературные новости Ганка регулярно публиковал в чешских журналах в переводе на чешский язык. Стихи самого Ганки Н. В. Берг переводил на русский язык и публиковал в журнале "Москвитянин". Таким образом, Н. В. Берг как восторженный "славянин" был не только поклонником Ганки как "открывателя" РКЗ, но и как поэта, ученого и единокровного брата - славянина. Благодаря публикациям писем и литературных сообщений Н. В. Берга, время от времени помещаемым Ганкой в чешских журналах, читающая публика в Чехии могла убедиться в необоснованности скептицизма, высказывавшегося Шафариком и Гавличком Боровским о развитии русской литературы первой половины XIX в.¹²

Восторженное отношение к Ганке как к учителю, поэту, славянскому патриоту испытывали не только упомянутые выше Иванишев, Дубровский, Берг, но и многие другие, в основном начинающие, молодые сторонники славянской взаимности, разделявшие романтические взгляды на развитие славянского мира, на миссию России в этом мире. Но и ученые славяноведы, более глубоко знакомые с научными достижениями и политической историей славянских народов и т.д., верили в подлинность РКЗ и признавали заслуги Ганки в их обнаружении, оценке значения для славянской культуры и т.д. Такая вера сохранялась среди русских славистов до конца XIX в. Во второй половине этого столетия лишь В. М. Ламанский, В. В. Макушев и А. А. Кочубинский высказали в своих трудах сомнение в подлинности РКЗ и поддержали идею об их подложности. Что же касается твор-

¹⁰ Отрывок этого письма с дополнениями из статьи М. П. Погодина по этому вопросу был опубликован на чешском языке под названием "Posledni dni N. Gogola a pozustale spisy jeho" в [28. Приложение N 11].

¹¹ Письмо, за исключением стихотворения, напечатано в "Casopis Ceskeho Muzea". 1852. IV. S. 174 - 175.

¹² Об оценке К. Гавличка Боровского см. [29].

чества Ганки, то и в первой половине XIX в. русские ученые неоднократно основательно критиковали его труды.

В 1846 г. Ганка осуществил издание знаменитого памятника древнеславянской письменности "Реймского Евангелия", под названием "Сазавско-Эмауское Евангелие". О. М. Бодянский писал чешскому ученому: "Поздравляю Вас с изданием Эмауского Евангелия. В отношении текста и внешности оно ничего не оставляет желать, но в отношении предисловия (кто его Вам переводил на русский? Плоховато и неверно!) я не могу во всем согласиться с Вами, хотя Вы высказывали свое мнение очень осторожно и с меньшей запальчивостью и увлечением, как это сделали в одной особой статье об этом предмете" [7. С. 127].

Более серьезной критике подверг издание Ганки адъюнкт Петербургской Академии историк и филолог А. А. Куник (1814 - 1899). Он опубликовал в "Санкт-Петербургских ведомостях" рецензию на немецком языке, устроив изданию Ганки жестокий суд. Академик Н. Г. Устрялов сообщил Ганке 13/25 июня 1846 г.: "Прилагаю при сем разбор Вашего ученого труда, напечатанный в наших "Немецких ведомостях". Автор его адъюнкт Академии Наук Куник. Если Вы пожелаете, напишите антикритику, которую редакция "Ведомостей" охотно напечатает" [7. С. 1149]. О рецензии А. Куника чешский ученый писал О. М. Бодянскому 14 июля 1846 г.: "Немец Куник написал об этих книгах злобную чепуху в немецкие газеты. Своим ругательством он доказал, что он грубый немец, и "Бог с ним", как говорят русские. Я ведь в предисловии говорю, что разрешить спорный вопрос (о послесловии, в котором упоминается имя св. Прокопия) предлагаю нынешним и будущим славянским ученым, - и так к чему тут немец?" (подробнее см. [30]). Но никакой "антикритики" Ганка не написал. Он был счастлив тем, что труд его удостоился высочайшей русской награды. 21 марта 1846 г. министр граф С. С. Уваров писал В. Ганке: "Экземпляр изданного Вами "Реймского Евангелия", сличенного с "Евангелием Остромировым" и "Острожскими чтениями", я имел счастье, согласно с желанием Вашим, поднести Государю Императору. Его Императорское Величество, удостоив благосклонного принятия это издание, и в ознаменование Высочайшего внимания к литературным трудам Вашим по части славянской филологии и усердному содействию Вашему ученым предприятиям Министерства народного просвещения и образования молодых людей, которые были отправляемы для изучения славянских наречий, всемилостивейшее пожаловал Вас Кавалером Ордена св. Анны 2-й степени. Имею честь препроводить при сем знаки сего Ордена и грамоту на оные" [7. С. 1145]. С. С. Уваров также сделал распоряжение попечителям учебных округов, чтобы они приобрели "Реймское Евангелие" и составленную Ганкой "Славянскую грамматику" для подведомственных им учебных заведений. Распоряжение С. С. Уварова было исполнено, но Ганка снабдил своим изданием Россию в таком количестве экземпляров, что, как говорил Бодянский, в ней не найдется такого числа интересующихся славянством, чтобы реализовать хотя бы половину присланного. А в письме 13 апреля 1847 г. О. М. Бодянский пишет чешскому приятелю "Вы напрасно [...] столько наслали их (т.е. экземпляров Евангелия. - Л. Л.) в Москву. Их мне не распродать и в пять лет. Вот Вам пример. Получивши только первую весть о высылке Вами этих книг в июне прошлого года или даже в мае, я тотчас [...] публиковал продажу в N 4 "Чтений" [...] и то же самое делал по сию пору. И что же? Только сегодня, в течение одиннадцати месяцев, насилу нашелся один человек, который выписал экземпляр" [7. С. 132]. А 22 апреля 1850 г. О. Бодянский сообщил, что из 200 экз. присланной Ганкой книги он продал всего восемь, и просил известить его о том, что "делать с остающимися Вашими экземплярами, которые, как видите, в продолжение 3-х лет такой плохой имеют в Москве сбыт, несмотря на то, что объявлялось о продаже их в каждой книжке "Чтений" постоянно, а так же и в "Московских Ведомостях"? По-моему мнению, лучше всего будет переслать Вам их обратно путем книгопро-

давческим" [7. С. 140]. Отсутствие интереса к славянской литературе являлось показателем еще слабого распространения в России знаний о славянах. Впрочем, если бы научный уровень изданий Ганки был выше, нашлись бы и в России представители других дисциплин, для которых опубликованный источник мог быть полезным. Между тем к изданию Ганки и в Праге отнеслись недоброжелательно. Так П. Й. Шафарик уклонился написать отзыв, о чем его просил Ганка. Но при всех недостатках изданного Ганкой "Реймского Евангелия", сам факт его публикации сделал этот памятник легко доступным и широко известным и этим вызвал дальнейшие исследования.

Значительную пользу русскому славяноведению принесла деятельность В. Ганки в доставлении русским ученым славянской и другой литературы. Чешский славист подыскивал и закупал книги на аукционах, у издателей и в других местах, выполняя просьбы русских профессоров и других лиц, интересовавшихся славянством, а потом эту литературу пересылал в Россию. В письмах русских славистов Ганке нередко можно встретить большие списки книг, которые его корреспонденты желали бы приобрести для своих собраний или библиотек учреждений, с которыми были связаны. Таким образом, чешский ученый способствовал созданию славянских библиотек в Петербургском и Московском университетах. Роль Ганки в снабжении книгами развивающееся русское славяноведение нельзя недооценивать. Ведь в некоторых российских университетах, например в Казанском, славянская литература отсутствовала совершенно. И. И. Срезневский констатировал, что и в Харьковском университете вся славистическая литература ограничивалась его личным собранием, а в университетской библиотеке имелись лишь две книги на славянский сюжет.

Для иллюстрации факта сотрудничества русских славистов с Ганкой по поводу доставления им книг в Россию приведем пример с комплектованием библиотеки в Московском университете. Этим вопросом был озабочен первый профессор кафедры истории славянских наречий и литератур О. М. Бодянский. Он при возвращении из командировки по славянским странам имел 3000 книг по славянской филологии по всем наречиям. Эту библиотеку он уступил Московскому университету, чтобы тем "доставить нашему славянству в сердце русской жизни постоянное виталище и твердую опору, - писал О. М. Бодянский В. Ганке 5 июня 1843 г., и далее говорил. -Я слышал от Вас не раз, что Ваше единственное желание передать свою библиотеку в нашу Белокаменную [...] Поэтому неугодно ли Вам будет уступить мне ее". Со временем Бодянский предполагал передать в университетскую библиотеку все то, что в ней отсутствовало, и было в собрании Ганки. Таким образом, объединив две библиотеки, Бодянский намеревался "доставить университету Московскому возможно лучшую и полную славянскую библиотеку". Уверенный в согласии Ганки О. М. Бодянский специально оговаривал: "Одного только прошу условия при этой покупке, то есть не включать в список своей библиотеки книг, не имеющих никакой связи со славянством, как то сочинений французских, итальянских, испанских и тому подобных, что, сколько помню, было в каталоге Вашем, посылавшемся мною во время оно в Москву"¹³. Сделка между учеными состоялась. О. М. Бодянский послал деньги, и по истечении двух с лишним лет прибыли и книги. Получив библиотеку и перебравши ее московский профессор обнаружил отсутствие 36 книг. "Все эти книги, - писал Бодянский 8 апреля 1846 г., - были прежде в Вашем реестре, который я списал себе еще в Праге, при отправлении его к графу Строганову. Они, как известно, составляли перло в Вашей библиотеке, и теперь этого-то перла нет у меня". Перечислив отсутствие ряда изданий XVII-XVIII вв., Бодянский продолжил: "И эта редкость была в Вашем каталоге, которую Вы не раз гордились передо мною, говоря, что она назначена Вами

¹³ Все цитаты взяты из письма Бодянского Ганке [7. С. 111 - 112].

украшать Вашу библиотеку, назначенную для продажи. И вот, как и прежние две редкости, она не оказалась у меня. А почему, Бог весть!" [7. С. 125 - 126]. Дальше Бодянский сообщал о том, что присланные вместо отсутствующих книги ему не нужны, так как не заменяют их. Поэтому он просит прислать те книги, которые были указаны в каталоге и за которые выплачены деньги. Ганка ответил, что теперь чешские книги поднялись в цене, на что Бодянский написал: "Но ведь сделка наша состоялась совсем не в дорогое время, и при том я об изменении в реестре вовсе не был извещен, ни при сделке, ни при посылке самих книг, и узнал только, напротив, о том при проверке списка с наличным. Между тем я с своей стороны, кажется вовремя и вполне держал договор" [7. С. 128]. Описанное недоразумение в книжных отношениях между Бодянским и Ганкой с годами закончилось. Чешский славист русскому дослал книги, хотя некоторые из оплаченных московским профессором экземпляров он так и не получил. В приведенном эпизоде, на мой взгляд, встретились две морали сторонников славянской взаимности первой половины XIX в.: патриархальный профессор Московского университета, представитель "варварской" России, подарил свою славянскую библиотеку университету во имя развития славяноведения в своей стране, придерживаясь принципов честности, добросовестности и других христианских добродетелей, а представитель "образованного и передового" Запада Ганка, ловко использовал "славянскую взаимность" для существенного поправления своего материального положения без какой-либо сентиментальности.

Анализ книжных отношений Ганки с русскими славянолюбами дает основание предполагать, что Ганка не всегда здесь себя вел корректно. Однако, несмотря на некоторые шероховатости, услуги Ганки в сфере снабжения книгами русских славистов и других лиц имели большое позитивное значение для развития русского славяноведения 30 - 40-х годов XIX в. С конца 1840-х годов эти связи ослабли, в чем немаловажную роль сыграли в жизни австрийского славянства события 1848 - 1849 гг. Кроме того, русские слависты постепенно крепли в своих знаниях, становились все более самостоятельными в области своих изучений, меньше и меньше нуждались в указаниях своих бывших учителей, а зачастую становились выше их в разработке отдельных вопросов, методах исследования и взглядов на задачи науки.

Что касается Ганки, то несмотря на недостатки его научных сочинений, на его лукавость в отношениях с русскими представителями власти и другими деятелями славяноведения, некорректность поведения по отношению к своим русским друзьям, он сыграл позитивную роль в становлении русского славяноведения в 30 - 40-х годов XIX в. Человеческие слабости и научные ошибки не лишают Ганку благодарной памяти в истории русского славяноведения.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Срезневский И. И. Воспоминания о Ганке // Известия Второго отделения Имп. Академии наук. 1861. Т. IX.

2. Пыпин А. Н. Вячеслав Ганка // Пыпин А. Н. Мои заметки. М., 1910.

3. Лавровский П. А. В воспоминание о В. В. Ганке и П. И. Шафарике // Годичный акт Харьковского университета. 30 августа 1861 г.

4. Дубровский П. П. Воспоминание о В. В. Ганке // Отечественные записки. СПб., 1861.

5. В. В. Ганка // Журнал Министерства народного просвещения. СПб. 1861. Ч. CIX; В. В. Ганка // Новое время. СПб. 1861. N 2; В. В. Ганка // Иллюстрация. СПб. 1861. N 166.

6. Лаптева Л. П. Краледворская и Зеленогорская рукописи в освещении русской литературы XIX-XX веков // Рукописи, которых не было. Подделки в области славянского фольклора / Изд. подг. А. Л. Топорков, Т. Г. Иванова, Л. П. Лаптева, Е. Е. Левкиевская. М., 2002.

7. Письма Вячеславу Ганке из славянских земель. Материал для истории славянской филологии / Издал В. А. Францев. Варшава, 1905.

8. Францев В. А. Очерки по истории чешского возрождения. Русско-чешские ученые связи конца XVIII и первой половины XIX столетия. Варшава, 1902.

9. Francev V.A. Bibliograficky soupis vedeckych praci s pfehledem jeho cinnosti - Theodor Syllaba. Praha, 1977.

10. Документы к истории славяноведения в России (1850 - 1912). М.; Л, 1948.

11. Никулина М. В. Первые научные путешествия в славянские страны и их роль в истории русского славяноведения (первая треть XIX в.) // Из истории славяноведения в России. Труды по русской и славянской филологии. Таржд, 1981.

12. Лаптева Л. П. История славяноведения в России в XIX веке. М., 2005.

13. Кёппен П. И. Записка о путешествии по славянским землям и архивам // Библиографические листы. 1825. N33 - 34.

14. Собрание словенских памятников, находящихся вне России / Сост. Кёппеном. СПб., 1827. Кн. I. Памятники, собранные в Германии.

15. Рукопись Краледворская: Сборник лирико-эпических народных песнопений / Издано В. Ганкою в Праге, 1819 // Известия Российской Академии. 1819. Кн. 7.

16. Срезневский И. И. Сеймы // Очерки истории России, издаваемые В. Пассеком. СПб., 1838. Кн. I.

17. Срезневский И. И. Извлечение из Краледворской рукописи касательно религиозных верований и обрядов // Журнал Министерства народного Просвещения. Ч. XXVIII. 1840. N 12.

18. Иванишев Н. Д. О плате за убийство в древнерусском и других славянских законодательствах в сравнении с германскою вирою. Киев, 1840; Иванишев Н. Д. Рассуждение об идее личности в древнем праве богемском и скандинавском // Сочинения Н. Д. Иванишева. Киев, 1876.

19. Краледворская рукопись. Собрание чешских эпических и лирических песен. (Перевод Н. Берга) // Московский литературный и ученый альманах. М., 1846.

20. Сенковский О. Краледворская рукопись. Перевод Н. Берга // Библиотека для чтения. 1847. Т. 84. Август. Отд. 6.

21. Korespondence Pavla Josefa Safafika / Vydal V.A. Francev. I. Vrajemne dopisu P.J. Safafika s Ruskymi ucenci (1825 - 1861). Praha, 1927. Cast I. Praha, 1928. Cast II.

22. Иванишев Н. Д. Древнее право чехов // Журнал Министерства народного просвещения. 1840. N 2. Отд. 2.

23. Лаптева Л. П. Н. Д. Иванишев (1811 - 1879) и его работы по истории славянского права // Pravnehistoricke studie 22. Praha, 1979.

24. Путевые письма Измаила Ивановича Срезневского из славянских земель 1839 - 1842. СПб., 1895.

25. Lapteva L.P. Rusky slavista 19. Stoleti P.P. Dubrovskii // Studie k dejinama kulture vychodnich Slovanu. D. XIX. Praha. 1990.

26. Laptevd L. Vseslovansky casopis "Dennica" (1842 - 1843) a prinos Luzickych Srbu // Casopis Narodniho musea. Rada historicka. Praha, 1987. Rok CLVI. C. 1 - 2. (c.e. prosinec 1988).

27. Polyglotta Kralodvorskeho Rukopisu. Praha, 1852.

28. Lumir. 1852. I. 29.

29. Францев B.A. H.B. Гоголь в чешской литературе. СПб., 1902; Селищев А. Взгляды Карла Гавличка на Россию. К истории славянских взаимоотношений в половине XIX века. Казань, 1913.

30. Францев В. А. К истории изданий Реймского Евангелия // Журнал Министерства народного просвещения. 1900. Июль.

Постоянный адрес данной публикации: