После падения военно-авторитарного режима "нового порядка " в Индонезии в мае 1998 г. в стране были осуществлены важные реформы в области конституционного права, приняты законы, призванные обеспечить демократизацию политической системы. Однако политическая культура общества и, в частности, его элиты несет существенное наследие предыдущих десятилетий авторитаризма. В элите ощущается значительная разобщенность, которая снижает эффективность демократических реформ, препятствует реальному обеспечению правопорядка, прав этнических и религиозных меньшинств. В этих условиях активизируются радикальные исламисты, выступающие за введение законов шариата на государственном уровне. Это чревато усилением центробежных тенденций в мультиэтнической и мультиконфессиональной стране. Эта угроза в свою очередь может привести к выдвижению на политическую авансцену армии как силы, способной противостоять этой тенденции в сочетании с ощутимой ностальгией части общества по временам авторитаризма.

Ключевые слова: Индонезия, реформы, ислам, радикализм, власть, элита, общество.

Вскоре после того, как в мае 1998 г. в Индонезии пал военно-репрессивный режим "нового порядка" (1966-1998 гг.) и ушел в отставку его бессменный глава генерал Сухарто, международный Институт демократии и электоральной поддержки (Institute for Democracy and Electoral Assistance), находящийся в Швеции, обозначил следующие сферы, которые должны в Индонезии подвергнуться реформированию: 1) конституционная и правовая система в целом; 2) статус регионов; 3) положение армии в обществе; 4) создание гражданского общества; 5) система управления и социально-экономического развития; 6) тендерное равенство; 7) плюрализм в области религии [Tempo, № 12, 25.05.2003, Hal. 38]. Ни одно из перечисленных положений не вызывает возражений. Но, когда в 2011 г. индонезийская пресса активно писала о том, что реформы в Индонезии могли бы стать моделью для Египта, один из участников событий 1998 г. в интервью джакартской газете заметил: "Наша самая большая ошибка заключалась в том, что нам казалось, будто достаточно добиться смещения Сухарто" [The Jakarta Globe, 25.02.2011].

Смысл этих слов, на мой взгляд, заключается прежде всего в том, что к семи перечисленным пунктам следовало бы добавить еще один - преобразование политической культуры общества, под которой можно понимать прежде всего не столько отношения между личностью, обществом и властью, сколько видение и восприятие этих отношений каждой из вершин этого треугольника, восприятие и востребованность ими собственных и взаимных прав, обязанностей и ответственности. Виднейший поэт и драматург современной Индонезии B.C. Рендра тогда призывал к осуществлению культурной революции, которая привела бы к отказу от феодально-аграрной политической культуры в пользу более современной, причем эти изменения должны происходить как в горизонтальном, так и в вертикальном измерениях [Suara Pembaruan, 24.05.1998].

Падение военного режима в 1998 г. не было революцией в прямом смысле этого слова - на плечах демократически мотивированного движения молодежи и студенчества у власти утвердилась все та же бюрократия, на которую наряду с армией опирался павший режим. Значительная часть ее была недовольна не столько режимом, сколько своим подчиненным положением и своими перспективами в рамках этого режима. Тем не менее необходимость перемен в политической системе и государственном устройстве была очевидна для всех — жестокий экономический и политический кризис 1997-1998 гг., последовавший за продолжительным периодом вполне успешного

стр. 66
экономического развития, показал, что индонезийское общество уже не может более существовать в жестких рамках авторитаризма.

Была отвергнута доктрина так называемой двойной функции вооруженных сил, наделявшая армию статусом суверенного субъекта внутриполитической жизни страны. Опираясь на эту доктрину, армия фактически безраздельно управляла Индонезией в течение 32 лет и имела гарантированное представительство в законодательных органах. Был снят существовавший до середины 1998 г. фактический запрет на создание новых политических партий. Отменен принцип назначения существенной части депутатов законодательных органов.

Впервые после принятия в августе 1945 г. основного закона страны в него в 1999-2002 гг. были внесены четыре пакета поправок, призванных обеспечить правовые основы для демократических перемен.

Президент, он же глава правительства, ранее назначавшийся высшим законодательным органом Народным консультативным конгрессом, с 2004 г. избирается всенародным голосованием на пять лет и может переизбираться не более одного раза. Его прерогативы были частично ограничены в пользу парламента - Совета народных представителей.

Учреждена вторая палата парламента - Совет представителей регионов, где все провинции имеют равное число депутатов, наряду с существенным расширением прерогатив местных органов власти.

Весьма важной поправкой было внесение в конституцию отдельной главы, посвященной основным правам человека. В ней детально, на современном уровне прописаны все права граждан. Одна из статей (28Е) гласит, что каждый человек свободен избирать религию и совершать соответствующие обряды, что весьма актуально в современной Индонезии1. При этом сохранена статья, гласящая, что индонезийское государство основывается на вере в единого Бога, а это, строго говоря, не предполагает полной свободы совести.

Отменены законы и постановления, фактически дискриминировавшие китайское этническое меньшинство, расширено законодательное обеспечение лиц наемного труда.

Пять избирательных кампаний (парламентские выборы в 1999, 2004 и 2009 гг. и президентские в 2004 и 2009 гг.) прошли в целом в достаточно свободных условиях, без существенных нарушений.

Государство практически не ограничивает деятельность средств массовой информации. Критика в адрес власти и ее носителей, включая главу государства, принимает самые острые формы. Фактически цензура сохраняется в двух сферах - не допускаются критика или умаление роли религии, а также пропаганда атеизма, и сохраняется принятый в 1966 г. на заре "нового порядка" запрет на пропаганду идеологии марксизмаленинизма.

Тем не менее опросы общественного мнения в последние годы демонстрируют ностальгию существенной части общества по временам военно-репрессивного "нового порядка", пришедшего к власти на волне жесточайшего массового террора. В ходе одного из опросов в 2011 г. Сухарто оказался самым популярным из шести президентов независимой Индонезии - за него высказались 36.5% респондентов, действовавший президент С.Б. Юдойоно получил 20.9% голосов, отец-основатель Республики Индонезии Сукарно - 9.8% [The Jakarta Globe, 16.05.2011]. Эти результаты не обязательно принимать за абсолютно достоверные, но общую тенденцию они обозначают достаточно точно.

При этом 40.9% опрошенных считали, что при прежнем режиме ситуация была лучше, против 22.8%, придерживавшихся иного мнения [The Jakarta Post, 21.05.2011].

1 В 2005 г. в Индонезии мусульмане (преимущественно сунниты) составляли 88.6% населения, протестанты 5.8%, католики - 3.1%, индуисты - 1.7%, буддисты - 0.6%, конфуцианцы - 0.1%, прочие - 0.11% [Laporan Tahunan Kehidupan..., 2010, Hal. 13, 16-17].

стр. 67
И это при том, что опрос проводился в период, когда экономические процессы в Индонезии развивались вполне благоприятно. Рост ВВП в течение нескольких лет превышал 6% на фоне весьма сложной экономической ситуации в мире. В конце 2011 г. его объем превысил 1 трлн долл., и, как прогнозировал министр торговли Гита Вирьяван, к 2030 г. достигнет 9.3 трлн долл. [The Straits Times, 18.01.2012]. Достаточно стабильным оставался курс иностранной валюты. Зарубежные инвесторы рассматривали инвестиционный климат в стране как вполне благоприятный, хотя и указывали на недостаточную развитость инфраструктуры, не всегда адекватный уровень правового обеспечения и вездесущую коррупцию. В 2011 г. объем иностранных капиталовложений достиг 19.3 млрд долл., на 20% превысив уровень предыдущего года. Примерно половина вложений приходилась на Джакарту и прилегающие к ней провинции Западная Ява и Бантен. При этом 20% инвестиций пришлись на транспорт, складское хозяйство и связь, остальное - на добывающую промышленность [The Straits Times, 20.01.2012]. В 2012 г. иностранные компании вложили в Индонезии 21 млрд долл., а темпы экономического роста составили 6.3% [The Straits Times, 14.01.2013].

В последние годы правительство издало ряд постановлений, ограничивающих экспорт сырья в пользу товаров с более высокой долей добавленной стоимости - признак растущего экономического национализма, хотя некоторые специалисты опасаются, что обработка на месте сырья, добываемого иностранными компаниями, при нынешних объемах добычи может оказаться нерентабельной.

Менее впечатляющие, но существенные успехи достигнуты в борьбе с бедностью. В 2004 г. за чертой бедности жили 16.7% населения, в 2012 г. - 11.66%, причем большинство бедных жило в сельской местности. К началу 2013 г. месячный доход для 28.6 млн человек не превышал 260 тыс. рупий в месяц (около 1 долл. в день) на человека [Kompas.com, 08.01.2013; The Straits Times, 27.02.2013]. В середине 2013 г. министр правительства, председатель Национального планового комитета Армида Алишахбана оценивал число бедных в 10.5%, но предсказывал, что эта цифра возрастет до 12.1% в связи с сокращением субсидирования цен на энергоносители [The Jakarta Post, 26.01.2013]. Ожидаемая продолжительность жизни индонезийцев выросла до 70 лет против 50 лет в 1970-х гг., причем в крупных городах она достигает 75 лет [Suara Karya Online, 01.06.2012]. Правительство в 2013 г. запустило программу перехода на всеобщее полное среднее (12-летнее) образование [The Jakarta Post, 26.06.2013]. Хотя стандарты определения бедности в Индонезии не всегда совпадают с мировыми, эти успехи представляются существенными.

В чем же причина тоски по авторитарному режиму, конец которого ознаменовался серьезным падением жизненного уровня? Вернемся к признанию, что самой большой ошибкой участников "индонезийской весны" 1998 г. было предположение, что достаточно добиться отставки президента Сухарто, а дальше откроется широкий путь к демократии.

Смена власти в мае 1998 г. в Индонезии не была революцией и в том смысле, что не подверглись изменениям ни социальные цели государства, ни классовый характер и интересы бюрократии, в целом несшей в себе политическое и культурное наследие десятилетий авторитаризма и не всегда понимавшей, что изжил себя весь режим, а не только Сухарто. После трех десятилетий, когда во главе страны фактически стояла армия, гражданская элита не была достаточно подготовлена к тому, чтобы принять на себя управление огромным и чрезвычайно сложным государством. (Это отнюдь не исключало желание во всех слоях гражданской элиты участвовать во власти, столь же активное, сколь и нежелание военной элиты делиться властью.) Многие десятки партий, возникшие сразу же после снятия соответствующих ограничений, свидетельствовали не только о разнородности индонезийского общества, но и о разобщенности политической элиты - светской и мусульманской. Какое же наследие получила индонезийская политическая элита?

стр. 68
- в целом жизнеспособную экономику, которая довольно скоро оправилась от последствий кризиса 1997-1998 гг.;

- демографические, экономические и социальные диспропорции, неравномерность развития регионов и различных слоев общества, налагавшиеся на религиозные и этнические различия, причем эти последние в свою очередь нередко совпадали. При прежнем режиме эти противоречия загонялись вглубь, их обсуждение законодательно запрещалось;

- период "нового порядка" лишь с оговорками можно назвать эпохой внедрения рыночных отношений. Фаворитизм, оплотом которого был президентский дворец ("семья"), пронизывал всю экономику Индонезии, являясь существенным элементом культуры и этики предпринимательства;

- коррупция, превратившаяся в способ обогащения для одних, выживания - для других;

- отсутствие современных концепций социальной справедливости, демократии, прав человека. Формально эти принципы заложены в государственной идеологии Панча Сила, включенной в преамбулу конституции страны. Но они весьма лаконичны, подвержены широкому спектру толкований и активно использовались "новым порядком" в качестве единственно разрешенной национальной идеологии в трактовке исполнительной власти, а потому существенно скомпрометированы в общественном мнении;

- воздействие глобализации, процесса, в котором люди Запада ощущают себя его субъектами, а люди Востока - объектами, отсюда весьма существенные антизападные настроения, не смягчавшиеся, а усугублявшиеся активным участием западных монополий в развитии индонезийской экономики;

- политическая культура - в Индонезии с ее колониальным прошлым и преимущественно авторитарным историческим опытом периода независимости большинству населения присущи завышенные требования и ожидания по отношению к власти. Свергнув и подвергнув унижениям первого президента страны Сукарно в 1967 г., армия, сама того не желая, сорвала ореол сакральности с государственной власти в глазах значительной части граждан. Этот феномен, однако, не сопровождался по понятным причинам ростом политического участия. Большинство индонезийцев еще не ощущают себя суверенными субъектами политического и общественного процесса. Нельзя ожидать, что модернизация политической культуры, складывавшейся в течение столетий, произойдет в течение 15 лет. В то же время успех реформ, начатых в 1998 г., зависит не только от формальных правовых норм, но и от того, насколько эти изменения востребованы обществом.

В этих условиях большая роль принадлежит политическим партиям. Но, как отметил один из виднейших политологов современной Индонезии Ювоно Сударсоно, выступая в Вашингтоне в американско-индонезийском центре в апреле 2000 г., средний класс страны, традиционно считающийся становым хребтом демократизации, до кризиса 1997 г. составлял 10% населения и эта доля сократилась в результате кризиса. По его оценке, партии в Индонезии создаются для обслуживания интересов их лидеров [Kompas (Jakarta), 26.04.2000]. Десять лет спустя примерно о том же говорил профессор столичного Университета "Индонезия" Мохаммад Мустафа: "Политическая деятельность в партиях стала скорее занятием, чем каналом, через который люди могли бы выражать свои устремления. Позиции законодателей укрепились в сравнении с исполнительной властью и другими структурами. Они доминируют в политической жизни, и в конечном итоге диктатуру Сухарто сменила тирания легислатуры эпохи реформ" [Muhammad Mustafa, 2010, p. 30]. Надо оговориться, однако, что слово "тирания" здесь означает не единство целей и воли к их достижению, а скорее способность законодателей блокировать или затягивать принятие решений, предлагаемых правительством. В ряде случаев даже партии, входящие в правительственную коалицию, голосуют против инициатив президента и возглавляемого им кабинета министров. Относительное

стр. 69
единство, проявившееся в 1999—2002 гг. при внесении поправок в конституцию, отразило прежде всего понимание, что эти изменения открывают новые возможности для каждой отдельной партии.

Опросы общественного мнения свидетельствуют о снижении доверия населения к политическим партиям как институту. В мае 2013 г. доверие им выразили почти 43% опрошенных, недоверие - более 53% (около 4% затруднились с ответом). Для сравнения: массовым организациям доверие выразили 59%, а средствам массовой информации - 65.1% [Kompas.com, 17.07.2013]. Как представляется, разрыв в оценке партий и массовых организаций объясняется тем, что последние в меньшей степени вовлечены в практическую политику и, что важнее, не входят во властные структуры и поэтому не фигурируют или меньше фигурируют в коррупционных скандалах и не связываются с непопулярными действиями власти.

Соответственно оценивается общественным мнением и состояние элиты в целом. В середине 2013 г. 51.5% опрошенных не доверяли представителям элиты против 37.5%, выразивших доверие, и 11% затруднившихся с ответом. В 2005 и 2009 гг. недоверие выразили соответственно 34.6% и 39.6%. Среди причин, вызывающих недоверие, указывалось, что политики не могут служить положительным примером, что у них слово расходится с делом. При этом 37.5% заявили, что действия политиков противоречат религиозным канонам [Media Indonesia, 08.07.2013].

Показательна и динамика электорального участия индонезийцев. Как сообщил министр внутренних дел Индонезии Гамаван Фаузи, в 1999 г. в выборах приняли участие 92.7% избирателей, в 2004 г. - 84.07%, в 2009 г. - 71%. На местных выборах эта цифра может составлять до 50% [Suara Ретbаrиап, 26.08.2013]. Здесь, как представляется, действуют несколько факторов: пропал страх перед властью, ранее каравшей воздержавшихся, наступает некоторая индивидуализация граждан, которые теперь, принимая решение об участии в выборах, не ставят его в зависимость от мнения соседей и общины, имеет место некоторое разочарование в непосредственных результатах реформ.

Престиж индонезийской элиты, на мой взгляд, подрывается также отсутствием необходимого чувства единой команды в правительстве. Юсуф Калла, ставший вицепрезидентом в первый президентский срок С.Б. Юдойоно (2004-2009 гг.), еще до истечения срока дистанцировался от главы государства и заявил о намерении выдвинуть против него свою кандидатуру в 2009 г. Впрочем, С.Б. Юдойоно поступил так же, когда, будучи министром в кабинете М. Сукарнопутри, обнародовал свои планы соперничать с ней на очередных президентских выборах в 2004 г. (и выиграл эти выборы).

Освобождение от авторитаризма пришло к людям, которые в значительной мере сочетали архаичное представление о власти с отсутствием традиций политического участия, завышенными ожиданиями по отношению к властям предержащим, ожиданиями, которые сменяют взрывы насилия, далеко не всегда адекватно направленные.

В этих условиях в Индонезии наружу прорвались проблемы, которые прежним режимом загонялись вглубь. Уже в 1998 г. разразились кровавые конфликты на острове Амбон между коренными жителями, в большинстве своем христианами, и переселенцами с Явы, преимущественно мусульманами. За этим последовали аналогичные столкновения на Центральном Калимантане и Центральном Сулавеси. При некоторых частных различиях общая картина ситуации в этих регионах совпадала. В целом конфликты были порождены недальновидной политикой предыдущих режимов, поощрявших миграцию жителей перенаселенной Явы на "внешние острова", что приводило к политической и социальной маргинализации коренных жителей, в массе своей принадлежавших к иным конфессиям, культурам и этносам - отсюда этнорелигиозная окраска конфликтов.

Как писал научный сотрудник индонезийской Академии наук Херу Чахьоно, после падения "нового порядка" вступили в силу дополнительные факторы. С одной стороны, обозначилось ожесточенное соперничество между армией и полицией, которая была

стр. 70
выведена из состава вооруженных сил. С другой стороны, армейский генералитет был заинтересован в известной дестабилизации обстановки, чтобы продемонстрировать беспомощность тех, кто сменил его у кормила власти [Heru Cahyono, 2004, Hal. 69].

В элите не было достаточного единства в противостоянии центробежным тенденциям, особенно четко проявившимся на Амбоне, и только глубокое чувство национального единения, присущее подавляющему большинству индонезийцев, позволило если не полностью преодолеть их, то низвести до менее опасного уровня. Но недостаточная эффективность власти, отсутствие в ней единства дали толчок к развитию феномена, который ранее столь четко не просматривался, - росту влияния радикального политического ислама. Даже позиция системной мусульманской субэлиты по отношению к этноконфессиональным конфликтам была неоднородной, в ряде случаев брало верх чувство мусульманской солидарности. (Под словом "системная" подразумеваются здесь верхние слои мусульманского духовенства, политических деятелей и интеллигенции, часть которых не ставит своей целью превращение страны в исламское государство, а другая часть, желая официального введения законов шариата, намерена добиваться этого, используя существующие конституционные нормы.)

В провинции Аче на северной оконечности Суматры, где сепаратизм имеет, пожалуй, самую длительную историю в Индонезии, правительство пошло на беспрецедентные уступки, разрешив ввести там законы шариата в качестве обязательных для всех мусульман. С самого начала выражалось опасение, что эта уступка может иметь далеко идущий демонстрационный эффект и побудит радикальных исламистов на местах добиваться тех же уступок в своих регионах.

Выход из состава Республики в 2000 г. Восточного Тимора, бывшей португальской колонии с преимущественно христианским населением, аннексированной Индонезией в 1975 г., послужил еще одним толчком к развитию антихристианской ксенофобии. Многие индонезийцы восприняли утрату Восточного Тимора как удар по национальному престижу - одной из высших ценностей в глазах большинства жителей страны.

В Папуа на западной оконечности острова Новая Гвинея, где аборигены-сепаратисты в большинстве своем христиане, власть значительно менее терпима к ним, чем к своим единоверцам в Аче. Но не проявляет терпимости и ее оппонент Движение за свободное Папуа, и на момент, когда пишутся эти строки, столкновения и террористические акты продолжаются. При этом даже системные мусульманские лидеры в ряде случаев выступают против поиска компромисса с сепаратистами и осуждают правозащитников, которые указывают на "двойные стандарты" власти в подходе к Аче и Папуа.

Террористический акт в США 11 сентября 2001 г. стимулировал рост исламизма. Вначале президент М. Сукарнопутри выразила искреннее сочувствие американскому народу и осудила террор. Но затем она обнаружила, что симпатии большинства индонезийских мусульман находятся не на стороне Вашингтона. Антитеррористическая кампания, развернутая США после этих событий, была почти однозначно воспринята как война против ислама, воспринимавшегося как единственная сила, с которой считается высокомерная сверхдержава. Операции США в Ираке и Афганистане сыграли ту же роль.

С предоставлением широких полномочий местным органам власти среди прочих последствий обозначились два негативных - децентрализация коррупции и "ползучая" исламизация, под которой понимается введение местными органами власти законов шариата в качестве обязательных для исполнения населением. Разочаровавшись в перспективах достичь своих целей на общенациональном уровне (в центральном парламенте мусульманские партии ни разу в истории независимой Индонезии не получали даже кумулятивно половины мандатов), исламисты в ряде случаев добились своих целей на местах. При этом нередко они пользуются поддержкой светских партий, которые не осмеливаются выступать против введения религиозных канонов, опасаясь отпугнуть избирателей и игнорируя тот факт, что наносится удар по тем свободам и

стр. 71
правам человека, которые утверждаются в конституции и законах на национальном уровне.

Как представляется, индонезийская элита в начале реформ упустила благоприятную возможность если не решить, то хотя бы смягчить проблему политического ислама. Абдуррахман Вахид, ставший президентом в 1999 г., был потомственным богословом, внуком основателя одной из двух крупнейших мусульманских организаций страны Нахдатул Улама Хашима Ашари. Но одновременно он был сторонником сохранения Индонезии как государства, где ни одна религия не пользовалась бы особыми привилегиями, поборником внедрения в жизнь индонезийского общества демократических норм, религиозной и этнической терпимости. Он последовательно проводил в жизнь курс на ликвидацию особого положения армии, утверждал равноправие всех этносов, включая этнических китайцев, и пошел на беспрецедентный шаг, выразив сожаление в связи с гибелью невинных людей в конце 1960-х гг.

Председатель Комиссии по розыску исчезнувших лиц и помощи жертвам насилия Мунир (погибший позже при невыясненных обстоятельствах) говорил в 2000 г., что как носитель демократической идеи А. Вахид выше всех и каждого в Индонезии. «Он готов к демократии, но не может действовать, окруженный консерваторами. Почти вся гражданская бюрократия остается под контролем сил "нового порядка", и все проблемы нарушений прав человека они воспринимают как нападки на себя» [Inside Indonesia, No. 63, July-September 2000].

Величайшая заслуга А. Вахида заключалась в том, что он своей деятельностью доказал отсутствие непреодолимой грани между исламом, с одной стороны, и идеями модернизации и демократизации общества, с другой. Но именно этот радикальный демократизм А. Вахида возбуждал против него интриги и нападки значительной части военной и бюрократической элиты. В этом, а не в особенностях его характера, склонности к эпатажу, отсутствии управленческих навыков, нужно искать причину импичмента, которому он подвергся в 2001 г. Судьба А. Вахида, как представляется, дала легко прочитываемый сигнал его преемникам - быть "осмотрительнее" в проведении демократических реформ. Но исследование, проведенное в 2013 г. одним из аналитических центров Джакарты, показало, что, по крайней мере, в глазах определенных слоев общества он остается едва ли не самым популярным президентом в истории страны (после отца-основателя Республики Сукарно) прежде всего благодаря его призывам к религиозной и этнической терпимости [Republika Online, 20.07.2013].

В начале 2000-х гг. страна столкнулась с новым явлением - исламским терроризмом. В 2002 г. на о. Бали вблизи от туристических объектов произошли взрывы, унесшие жизни более чем 200 человек. За этим последовали несколько взрывов в Джакарте и других городах, направленные первоначально против иностранцев, а на следующем этапе против органов власти и ее представителей, в особенности полицейских. Индонезийское правительство долго избегало интернационализации этой проблемы, отрицая внешние связи исламских террористов, чтобы при проведении антитеррористических операций избежать обвинений в соучастии в "войне США против ислама". В конечном итоге, однако, власти пришлось признать, что за взрывами стоит исламистская группировка "Джамаа исламия", выступающая за создание в Юго-Восточной Азии халифата, в который кроме Индонезии вошли бы Бруней, Малайзия и мусульманские районы Таиланда и Филиппин. Полагаю, что теракты, против кого бы они ни были направлены, не могут привлечь сколько-нибудь значительную часть населения на сторону террористов. Их цель скорее заключается в другом - продемонстрировать неэффективность светской власти, чтобы создание теократического исламистского государства стало в глазах населения единственным путем к стабильности и безопасности.

Правительство, понимая угрозу, проистекающую от терроризма, принимает меры для борьбы против этой опасности. Однако эти меры, в том числе законодательные, и использование военных структур в этих целях с подозрением воспринимаются в обще-

стр. 72
стве - в них нередко усматривают опасность возвращения к методам "нового порядка". Тем не менее в начале сентября 2013 г. министр обороны Индонезии Пурномо Юсгианторо сообщил о создании в структуре вооруженных сил специального оперативного антитеррористического командования [Antara News.com, 03.09.2013]. По состоянию на вторую половину 2013 г. нет оснований говорить, что угроза террора полностью ликвидирована, причем достаточно точно обозначилась его направленность против представителей власти, в частности полиции.

Но если терроризм как крайняя форма религиозного экстремизма все же носит сравнительно ограниченный характер, то исламистский радикализм, в том числе и организованный, наносит существенный ущерб и обществу и авторитету власти. После 1998 г. резко активизировались радикальные группировки, наиболее активной из которых является Фронт защитников ислама (ФЗИ). Созданный в свое время под патронатом армии в целях борьбы против демократических движений, Фронт вскоре превратился в самостоятельную полукриминальную группировку, которая присвоила себе право контролировать соблюдение населением норм ислама, не ограничивая себя в применении насилия против партий, организаций, предприятий, заподозренных в соответствующих нарушениях. Даже здание Министерства внутренних дел подверглось вандализму со стороны молодчиков из числа членов ФЗИ за якобы недостаточный контроль над торговлей спиртными напитками. Происходят нападения боевиков Фронта на митинги мусульманских организаций в защиту религиозной терпимости. Фанатики препятствуют деятельности христианских общин. Так, несмотря на соответствующее решение Верховного суда Индонезии, власти г. Богора близ Джакарты под давлением исламистов уже в течение ряда лет не разрешают возведение протестантского храма. Боевики нападают на участников христианских встреч и праздников, в том числе в школах, результатом чего бывают и человеческие жертвы.

Резко обострились и противоречия внутри самой мусульманской общины. В течение ряда лет объектами насилия становятся члены секты Ахмадийа, которые считают, что Мохаммед не был последним пророком в исламе. В 2012 г. погромам подверглись члены шиитской общины в местечке Сампанг на о. Мадура, которые больше года вынуждены были ютиться в местах временного проживания, спасаясь от преследований.

По данным Института А. Вахида, число проявлений религиозной нетерпимости неуклонно растет. В 2009 г. таких случаев было 121, в 2010 г. - 184, в 2011 г. - 267, в 2012 г. - 274 [The Jakarta Post, 11.07.2013]. При этом можно с уверенностью утверждать, что далеко не все подобные проявления становятся достоянием гласности.

При вмешательстве правоохранительных органов они чаще всего оказываются на стороне гонителей меньшинств под тем предлогом, что эти последние своей активностью подрывают политическую стабильность. При этом обращает на себя внимание разобщенность власти в подходе к радикалам. Если президент С.Б. Юдойоно в очень мягкой форме призвал лидеров ФЗИ задуматься над тем, почему в ряде случаев их деятельность представляется неприемлемой [Kompas.com, 15.02.2012], то Министерство по делам религий заняло примиренческую позицию. Министр Сурьядарма Али, комментируя критику в адрес правительства в связи с нарушениями прав религиозных меньшинств, заявил, что в Индонезии всегда соблюдался принцип религиозной терпимости. Что же касается шиитов и членов секты Ахмадийа, то, по его мнению, позволительно спросить, не нарушают ли они сами своими "девиантными" взглядами права мусульман. "Свобода имеет свои границы", сказал он, фактически приняв сторону экстремистов против президента [The Jakarta Post, 11.07.2012]. Шииты получили возможность вернуться в родные места, только подписав соглашение с местной суннитской общиной, в котором, в частности, они обещали не требовать возмещения нанесенного им ущерба [The Jakarta Post, 25.09.2013].

Религиозная ситуация в Индонезии заслуживает пристального внимания, поскольку в ней выпукло отражаются многие коренные трудности процесса реформ. Но есть

стр. 73
еще одна проблема, которая присутствует в политической жизни страны. Все группировки элиты - гражданская бюрократия, военная верхушка и мусульманские лидеры - жестко сопротивляются любым попыткам пересмотра сфабрикованной режимом Сухарто официальной версии причин кровавого террора конца 1960-х гг. Хотя с тех пор многие факты стали достоянием гласности, власть под разными предлогами отказывается назвать истинного виновника трагедии - генералитет, который, опираясь на исламистские группировки, совершил тогда государственный переворот, свергнув законного президента и силой изменив состав законодательных и исполнительных органов. Непосредственных участников тех событий на политической арене уже не осталось. Но современная военная элита связана кастовыми, а иногда и кровными узами с тем поколением генералов. Это же относится и к исламским лидерам. (Заметим, что А. Вахид в те трагические годы находился за границей, и это, в частности, позволило ему занимать более гуманную и демократическую позицию по отношению к жертвам событий 1960-х гг. и их потомкам.) Что же касается власти, то, с одной стороны, все сказанное часто относится к ее представителям, а, с другой, даже наиболее реформаторски настроенные деятели не рискуют осложнять отношения с армией и исламистами. В целом же, как заметил обозреватель сингапурской газеты "Стрейтс таймc" (18.10.2011) Джон Макбет, "индонезийская элита сплотилась в противодействии надлежащему раскрытию преступлений Сухарто, к которым она была причастна".

Вместе с тем усиливаются нападки на президента С.Б. Юдойоно, которого обвиняют в мягкости, излишней терпимости по отношению к исламистам и собственным министрам. Противоречивую реакцию в стране вызвало решение американской организации Appeal of Consciousness Foundation (Фонд призыва к совести) присудить ему в 2013 г. ежегодную премию как выдающемуся государственному деятелю. Критики президента утверждали, что ситуация в Индонезии, преследования религиозных меньшинств лишают главу государства морального права на эту награду. Видный мусульманский деятель Ахмад Шафии Маариф заявил, что стране нужен лидер, обладающий цельным характером и моралью, необходимыми для зашиты плюрализма, тогда как от нынешних лидеров этого не приходится ожидать. При этом, однако, он заявил, что нация не должна лежать ничком перед властью и каждый человек должен вносить свой вклад в дело утверждения религиозной терпимости [Sinar Harapan News, 08.08.2013].

Последняя фраза представляется ключевой, поскольку предполагает создание в стране гражданского общества, которое сейчас еще находится в стадии становления. Остается фактом, что политическая активность исламистских радикалов значительно демонстративнее, чем у их оппонентов. Чрезвычайно редкими до последнего времени были выступления в защиту прав религиозных меньшинств. В низах и на уровне среднего класса преимущественно действуют радикалы. Можно по-разному оценивать стиль руководства президента С.Б. Юдойоно и его предшественников-реформаторов на этом посту, степень их последовательности в утверждении в обществе конфессиональной и этнической терпимости. Но справедливо признать, что само общество склонно возлагать на лидера всю ответственность, не принимая таковую на себя. Фактически те, кто испытывают тоску по временам военного режима, которые воспринимаются как более сытые и спокойные, хотят возвращения к той эпохе, когда основные решения принимались без их политического участия и соответственно они не несли за них ответственности.

Заслуживают внимания высказывания на эту тему президента СБ. Юдойоно. Выступая перед журналистами 16 июля 2013 г., он призвал их прививать гражданам страны демократическое мышление и посетовал на то, что индонезийцы все еще видят в правительстве, в государстве некоего полицейского, который должен во все вмешиваться, везде наводить порядок, вводить запреты. Это, указал президент, означает желание вернуться к авторитарным методам, в том числе и в урегулировании межэтнических и межконфессиональных конфликтов. Он призвал отказаться от подобного мышления, освобождающего от сознания и ответственности [Antara News.com, 16.07.2013].

стр. 74
Вероятно, здесь соединилось действие нескольких факторов - событий в Египте, где активизация исламистов привела к дестабилизации обстановки, критики, которой подвергался президент за недостаточную решительность по отношению к экстремистам и известного стихийного подъема гражданской активности в последние годы. Характерными в этом отношении были события в провинции Центральный Калимантан, где население и власть воспрепятствовали созданию там отделения Фронта защитников ислама. Радикализм Фронта воспринимался там как угроза стабильности и безопасности в провинции, где сосуществуют представители различных конфессий и этносов — автохтонных и мигрантов. В июне 2013 г. проблема ФЗИ с еще большей остротой возникла на Центральной Яве, где группа активистов Фронта вознамерилась совершить рейд по увеселительным заведениям с целью проверить, как соблюдаются ограничения, связанные с мусульманским постом. Реакция местных жителей была столь яростной, что проверяющим пришлось укрыться в мечети, откуда их эвакуировали под охраной полиции и военных. При этом один местный житель погиб [Тетро.со, 21.07.2013].

Президент на этот раз был более категоричен, заявив, что ФЗИ, прибегая к насилию и самоуправству, порочит ислам. Он дал указания полиции не допускать нарушений правопорядка со стороны любой организации [Ibid.; The Jakarta Post, 23.07.2013]. Действия Фронта осудила группа видных мусульманских священнослужителей Центральной Явы. Саид Акил Сирадж, руководитель одной из двух крупнейших мусульманских организаций Нахдатул Улама, призвал правительство распустить Фронт, деятельность которого компрометирует мусульманскую религию. Лидеры мусульманской Партии справедливости и процветания заняли более обтекаемую позицию, выступив за наказание виновных, а не организации в целом [Suara Pembaruan, 15.08]. И снова против президента фактически выступил министр по делам религий, который призвал общественность проявлять терпимость по отношению к ФЗИ и обещал, что сам будет поддерживать тесные контакты с его лидерами [Тетро.со, 23.07.2013].

Но события на Центральной Яве вызвали широкий и негативный по отношению к Фронту отклик, включая требования его роспуска. Как раз к этому времени, 2 июля 2013 г. индонезийский парламент принял закон об общественных организациях. Закон требует, чтобы эти организации оберегали единство страны, их деятельность не должна противоречить государственной идеологии, они не могут проповедовать идеи коммунизма и атеизма. Запрещается поношение любой из официально признанных в Индонезии религий, пособничество сепаратизму и деятельность, ведущая к нарушениям общественного спокойствия. Устанавливается более жесткий контроль над деятельностью иностранных общественных организаций, некоторые из которых подозреваются в пособничестве сепаратистам в Папуа и Аче. Все некоммерческие организации обязаны публиковать источники получаемых ими средств.

Закон был принят 311 голосами против 50, причем за него проголосовали почти все мусульманские партии. Контроль над его исполнением фактически возложен на министерство внутренних дел. Лидеры одной из двух крупнейших мусульманский организаций Мухаммадьи, католической и протестантской общин, однако, заявили, что намерены обжаловать этот закон в Конституционном суде [The Jakarta Post, 03.07.2013; The Straits Times, 03.07.2013, 13.07.2013]. Критически высказались о новом законе также лидеры другой мусульманской организации Нахдатул Улама, профсоюзных объединений, правозащитники. Их критика сводилась к тому, что закон ограничивает свободу слова, свободу убеждений и право на объединение в организации. Ряд положений закона действительно подвержены широкому спектру толкований, а в памяти нынешних поколений индонезийцев свеж опыт периода авторитаризма, когда государственная идеология использовалась для самого жесткого регулирования политической, интеллектуальной и общественной жизни, причем в качестве ее единственного толкователя выступала репрессивная власть, неподконтрольная обществу.

стр. 75
Роль нового закона действительно может оказаться неоднозначной, и, как это нередко случается, она будет определяться политическим развитием и соотношением сил в стране. В своем непосредственном применении новый закон явно направлен против исламистской угрозы. При этом не говорится, но имеется в виду, что исламисты, если бы в результате дестабилизации существующей системы они смогли овладеть страной, будут опираться на законы, стоящие вне контроля общества, и станут их единственными толкователями. Их кредо - отрицание демократии как власти, источником которой является общество2. В условиях мультиэтнической и мультиконфессиональной страны это чревато ее развалом. И в этой ситуации реально просматривается угроза возвращения к авторитарному прошлому. Она прозвучала в словах главнокомандующего вооруженными силами Индонезии адмирала Агуса Сухартоно, заявившего в сентябре 2012 г., что необходимо активизировать территориальные структуры армии, а также ее спецслужбы. Он указал, что армия должна быть готова выступить в качестве силы, сплачивающей нацию, содействовать созданию условий, способствующих возрождению национального достоинства Индонезии как миролюбивой и религиозной страны [Antara News.com, 17.09.2012].

Нечасто в последние годы генералитет столь откровенно высказывал самооценку армии как силы, призванной объединить нацию. Подтверждается обоснованность опасений, что в случае дальнейшего обострения межэтнических и межконфессиональных противоречий вероятны претензии вооруженных сил на роль спасителя нации со всеми вытекающими отсюда последствиями для демократических реформ. Еще в 2011 г. в индонезийской и зарубежной прессе появлялись сообщения, что в среде отставных индонезийских генералов есть оппозиционная группировка, которая взаимодействует с Фронтом защитников ислама в целях дестабилизации обстановки в стране для подготовки последующего свержения президента С.Б. Юдойоно [The Jakarta Globe, 02.05.2011]. Заметим, что в кругах армейского офицерства и генералитета ощущается недовольство нынешним президентом, который, будучи отставным генералом, не проявляет кастовой солидарности с армией. В представлении военных бывших генералов и офицеров не бывает.

Неслучайно 8 июля 2013 г. начальник штаба сухопутных войск генерал Мулдоко заявил, что военные перевороты не в традициях индонезийской армии, которая остается передовым оплотом целостности Республики Индонезии. "Мы не сделаем того, что произошло в Египте, и пусть никто на это не рассчитывает", - сказал он [Republika. со.id., 09.07.2013]. Что касается отсутствия традиции, то это неточно - достаточно вспомнить судьбу первого президента страны Сукарно. Но вновь виден акцент на исключительную роль армии в Индонезии. Когда же генерал Мулдоко месяц спустя выступал перед парламентской комиссией, обсуждавшей его кандидатуру на пост главнокомандующего вооруженными силами страны, он призвал пересмотреть концепцию национальной безопасности в связи с появлением новых угроз - терроризма и межобщинных (межэтнических и межрелигиозных) конфликтов. Он сказал:

"Вооруженные силы обеспокоены возможностью возникновения асимметричных форм боевых действий вследствие положения Индонезии как архипелага, которое делает ее уязвимой для проникновения извне. Демократизация, плюралистская природа общества и глобализация оказали неоднозначное воздействие на нашу страну. Вооруженные силы должны быть готовы к асимметричным формам боевых действий, необычным, неожиданным и нетрадиционным" [The Jakarta Post, 22.08.2013].

Еще откровеннее высказался генерал Сурьяди, глава Союза отставных военнослужащих сухопутной армии. Он заявил 11 сентября 2013 г., что в ее нынешнем варианте

2 Как справедливо замечают М.Ф. Видясова и Т.И. Гасанбскова в книге "Двуликий Янус умеренного исламизма" (М., 2013. С. 58), "нынешние умеренные исламисты охотно воспринимают процедурную сторону демократии, но не ее ценности, на что западные политики обычно закрывают глаза".

стр. 76
Конституция Индонезии после внесения поправок перестала защищать интересы народа и проникнута либерализмом. Генерал выразил надежду, что в будущем страна обретет прогрессивное руководство и ее возглавят лучшие сыны народа, принадлежащие к новому поколению. Его поддержал бывший главком вооруженных сил генерал Джоко Сантосо: "Мы все обеспокоены нынешним положением дел в стране". Он высказался за то, чтобы предоставить военным соответствующую роль, в результате чего будущее национальное руководство сможет эффективно вести страну вперед [Suara Каrуа Online, 12.09.2013].

Из этого следует, что армия предвидит осложнение внутриполитической ситуации и свою активную роль в ликвидации внутренних конфликтов. Беспокойство в этой связи косвенно выразил президент С.Б. Юдойоно. который в июле 2013 г. призвал извлечь максимальный урок из последних событий в Египте, указав, что большие перемены не могут быть осуществлены в течение краткого времени и многие нации переживают немало трудностей в подобных ситуациях [Ibid., 12.07.2013]3. Вообще, в связи с ситуацией в Египте президент Индонезии находился в непростой ситуации - выступить в поддержку свергнутого армией Мурси означало бы косвенную поддержку исламистов. Противоположная позиция возбудила бы подозрения, что он одобряет военный переворот как метод решения внутриполитических проблем. И здесь нужно вернуться к началу статьи. В 2011 г. шла речь о примере Индонезии для постмубараковского Египта. Похоже, что сейчас наиболее дальновидные лидеры Индонезии сами извлекают уроки из опыта Египта.

Опрос, проведенный в июле 2013 г., показал, что за пять партий мусульманского направления на предстоящих в 2014 г. выборах намереваются голосовать чуть более 18% избирателей против более чем 60% сторонников партий светского направления [Kompas, 17.07.2013]. Как представляется, низкий уровень популярности системных мусульманских партий объясняется прежде всего тем, что избиратель далеко не всегда видит принципиальную разницу между ними и остальными партиями, тем более в условиях общего снижения авторитета системных партий, о чем говорилось выше. Религиозная символика и риторика все так же сочетается с коррупцией и порой беспринципной погоней за креслами в парламенте и правительстве. Разница, и притом весьма существенная в условиях Индонезии, заключается в том, что у мусульманских партий нет популярных лидеров. Здесь чаще всего популярность лидера определяет успех партии, а не наоборот. Авторитаризм "нового порядка" вообще был естественным препятствием на пути к возникновению политических лидеров национального масштаба. Исключением стала М. Сукарнопутри, в которой харизма отца сочеталась с собственной харизмой жертвы режима. Важным феноменом в последнее время стало появление деятелей, которые идут из бизнеса во власть (а не через власть к деньгам, как при Сухарто). Это бывший вице-президент Юсуф Калла, один из лидеров Голкара Абуризал Бакри, лидер Национально-демократической партии Сурья Палох. Впрочем, в индонезийской, в особенности яванской, психологии предпринимательский успех не стал еще решающим фактором при оценке той или иной личности.

В целом, оценивая итоги более чем полутора десятилетий демократических преобразований, следует сделать вывод, что все перечисленные недостатки процесса реформ не означают, что избранный путь был ошибочным или преждевременным. Откат или прекращение этого процесса имел бы самые негативные последствия. Апокалипсические предсказания балканизации Индонезии, раздававшиеся в конце 1990-х гг., не оправдались. Чувство национального единения, присущее подавляющему большинству индонезийцев, остается доминирующим фактором, и нет оснований говорить,

3 Президент вернулся к этой теме, выступая 5 октября 2013 г. по случаю Дня вооруженных сил. Он призвал военных сохранять нейтралитет во время предстоящих в 2014 г. выборов и вести себя в соответствии с высшими интересами государства [The Jakarta Post, 05.10.2013].

стр. 77
что радикальные исламисты завоевывают умы и сердца большинства мусульманской общины. Но ситуация может измениться, например, в случае нового экономического кризиса, дальнейшего углубления социального неравенства, которое неуклонно нарастает — в 2004 г. 20% населения с самыми высокими доходами присваивали 42.07% всех доходов, а беднейшим 40% доставалось 20.80%. В сентябре 2012 г. соответствующие цифры составляли соответственно 48.94% и 16.88% [Suara Karya Online, 29.08.2013].

В этих условиях настораживает выступление заместителя председателя Совета улемов Индонезии Дина Шамсуддина в сентябре 2013 г. Пользующийся репутацией достаточно умеренного деятеля, Д. Шамсуддин призвал мусульманские общественные организации и всех мусульман превратить ислам в силу, которая будет определять будущее Индонезии. Он сказал, что утверждающаяся ныне либеральная система может создать угрозу роли мусульманской религии в стране и призвал умму не допускать раскола в своих рядах [Antara News.com, 13.09.2013].

Активных исламистов в Индонезии сравнительно мало, но в случае кризиса на первый план могут выступить они и армия, а бюрократия и элита примкнут к тому, кто окажется сильнейшим в противостоянии между ними.

Дальнейшее развитие государства и общества Индонезии во многом зависит от упрочения гражданского общества в сочетании с решительным повышением эффективности власти в борьбе с коррупцией4, бедностью, относительным обнищанием, обезземеливанием крестьян, безработицей, чтобы исламизация не воспринималась низами как привлекательная альтернатива. Со времени крушения авторитаризма в Индонезии прошло немногим более 15 лет. Это даже не срок одного поколения. Новое общественное сознание только формируется, с трудом превозмогая генетически унаследованные недуги. Это трудный процесс, но он идет.

СПИСОК ЛИТКРАТУРЫ

Antara News.com.

Hcru Cahyono. Konflik di Kalbar dan Kaltcng. Scbuah Pcrbandingan Masyarakat Inndoncsia // Majalah Ilmu-Ilmu Sosial Indonesia. Jakarta, jilid XXX. No. 2, 2004.

Inside Indonesia.

Kompas (Jakarta).

Laporan Tahunan Kehidupan Beragama di Indonesia, 2009. Univcrsitas Gajah Mada, Yogyakarta, 2010. Tempo (Jakarta).

Media Indonesia.

Muhammad Mustafa. Legal Pluralism and Political Reform in Indonesia // Indonesian Social Science Review. Vol. 1. No. 1. Jakarta, 2010.

Republika Online.

Sinar Ilarapan News.

The Straits Times (Singapore).

Suara Karya Online.

Suara Pembaruan (Jakarta).

Tempo.со.

The Jakarta Globe.

The Jakarta Post.

4 Индонезия сохраняет свою репутацию одной из самых коррумпированных стран в мире, но следует признать, что борьба с этим злом нарастает. Созданная в 2004 г. Комиссия по искоренению коррупции открыла к сентябрю 2013 г. 385 дел, в том числе 72 против парламентариев и членов местных законодательных собраний, девять против глав министерств и ведомств, четыре против послов, девять против губернаторов провинций, 34 против глав местных муниципалитетов [Rcpublika.co.id, 26.09.2013]. 2 октября 2013 г. Комиссия арестовала при получении взятки председателя Конституционного суда [Antara Ncws.com, 03.10.2013]. Привлекаются высшие руководители политических партий, включая президентскую Партию демократов, а также родственники высокопоставленных деятелей. Приведенные факты, на мой взгляд, свидетельствуют не только о распространенности коррупции, но и о том, что власть достаточно серьезно подходит к этой проблеме. Обращает на себя внимание и прозрачность в се освещении официальными органами и средствами массовой информации.

стр. 78

Постоянный адрес данной публикации: