М.: Языки славянской культуры, 2005. 269 с. (Studia historica. Series minor)

Рецензируемая книга Людмилы Михайловны Ермаковой, известного специалиста по японской литературе, доктора филологических наук, в настоящее время профессора Института иностранных языков в г. Кобе (Япония), состоит из нескольких разделов, часть из которых ранее публиковалась. При широком разбросе их тем почти все они имеют общий стержень - изучение русско-японских культурных взаимоотношений в разные исторические эпохи.

Два первых раздела книги "Первые письменные сведения о Японии в России" и "Вести о Японии в России XVIII - первой половины XIX в." посвящены тому, что знали в России о Японии в годы, когда та была закрытой страной и прямые контакты между двумя странами почти отсутствовали. Если редкие случаи человеческих взаимоотношений между русскими и японцами (приключения четырех японских моряков при Екатерине II, плавание В. М. Головнина и др.) уже достаточно известны, то о том, какие письменные вести о Японии доходили до России, мы знаем

стр. 175

совсем мало. Л. М. Ермакова перевела с церковно-славянского или русского языка XVII в. и прокомментировала четыре посвященных Японии фрагмента из рукописных источников второй половины XVII в. Это 70-я глава из переводной "Космографии" 1670 г., два фрагмента более поздних космографии конца XVII в. и раздел из описания Китая Николая Спафария-Милеску (около 1678 г.). Все эти источники почти неизвестны в японистике, а один из текстов ранее не учитывался вообще, так как фрагмент о Японии содержится в главе, посвященной Индии. Разумеется, эти источники, судившие о Японии из вторых или третьих рук, содержали массу неточностей (их авторы могли считать, что Япония находится рядом с Индией и ей подчиняется, что у японцев нет письменности, распространено многоженство и пр.). В них повторяли легенды, восходящие еще к Марко Поло (например, о значительной добыче золота в этой стране), передавали устаревшую информацию (говорилось об активном обращении японцев в христианство, хотя эта религия за полвека до появления данных текстов была в Японии запрещена). Но это неудивительно; в конце концов, и почти через два столетия И. А. Гончаров мог утверждать, что язык пришел в Японию из Китая, а синтоизм - общая для Китая и Японии религия. Несмотря на все искажения информации, в России еще в допетровское время о Японии кое-что знали.

В XVIII и первой половине XIX в. Япония все еще оставалась закрытой, но сведения о ней постепенно накапливались. В это время о Японии уже писали в печатных сочинениях, первым из которых была, как устанавливает Л. М. Ермакова, книга по географии 1710 г. Отмечены как переводы, так и сочинения, писавшиеся в самой России, в частности объемистая книга о Японии работавшего в Москве немецкого историка И. Г. Рейхеля, написанная по-латыни и изданная в русском переводе в 1773 и 1778 гг. С начала XIX в. начинают публиковаться записки русских путешественников. А в 1817 г. появилась книга "О Японии и японской торговле", автором которой считается проживший много лет в России японец Синдзо. К середине XIX в. в России, как показано в книге, уже было достаточно много известно о японской географии, быте, хозяйстве, состоянии армии, кое-что знали об истории, но почти ничего о духовной культуре.

Следующий раздел "Японская литература в России. Из предыстории" посвящен новой исторической эпохе - второй половине XIX - началу XX в., периоду после открытия и начала европеизации Японии, когда количество публикуемой в России литературы об этой стране резко возросло. Л. М. Ермакова уже пишет не о всех публикациях, а лишь о той их части, которая была посвящена японской классической и современной литературе. В это время еще шел этап накопления знаний, в большинстве приходивших в Россию не непосредственно из Японии, а через западные источники. О Японии писали в "Истории всемирной литературы" 1877 г., в энциклопедии Брокгауза и Ефрона (отмечен высокий для того времени уровень этой публикации, автор которой неизвестен). А в 1904 г. во Владивостоке вышел перевод "Истории японской литературы" британского ученого У. Г. Астона, в те годы, пожалуй, лучшего исследования этой темы в западной японистике. Все эти публикации способствовали расширению знаний о японской литературе в России. Появлялись и переводы, тогда еще выполнявшиеся не с оригинала. Впрочем, не следует преувеличивать уровень тогдашних знаний японской литературы в России. (См., например, не упомянутую Л. М. Ермаковой публикацию - анонимное и компилятивное сочинение, появившееся в 1901 г. в виде приложения к либеральному, рассчитанному на интеллигентного читателя журналу "Русская мысль" [Япония и японцы..., 1901]. Раздел о литературе сводится к фольклору, а кратко упоминаемая классическая поэзия подана тоже в фольклорном духе. Говорится, что японцы любят сказки, "по природе чувствительны, склонны к мечтательности" [Япония и японцы, 1901, с. 51]. Это за три года до Порт-Артура и за четыре года до Цусимы!) Одной из причин поражения России как раз и стало очень плохое знание Японии.

Если география Японии к началу XX в. в России была хорошо описана (Д. Н. Анучин и др.), а японский язык Д. Д. Смирнов, Д. М. Позднеев и другие востоковеды изучали самостоятельно, то с японской литературой дело обстояло значительно хуже. В этой области, как и в японистике вообще, ситуация изменилась лишь с появлением в 1910-е гг. нового, по-настоящему образованного и владевшего материалом поколения талантливых русских японистов, формирование научных интересов которых проходило после и под влиянием Русско-японской войны. Л. М. Ермакова заканчивает данный раздел книги рассмотрением замечательной аналитической статьи одного из этих ученых, С. Г. Елисеева, "Японская литература" [Елисеев, 1920]. В этой работе впервые японская литература за весь период своего существования стала предметом серьезного изучения. У Л. М. Ермаковой также описан научный путь этого ученого, покинувшего родину и

стр. 176

ставшего основателем научной японистики во Франции и в США. Изучение японской литературы было в нашей стране продолжено Н. И. Конрадом и созданной им школой.

Раздел "Некоторые дилеммы и стратегии поэтических переводов с японского в XX в." посвящен рассмотрению проблемы: как переводить японскую поэзию на русский язык. Автор показывает, что традиция поэтического перевода с японского языка в нашей стране значительно отличается от традиций перевода со многих других языков. Во-первых, здесь не получил широкого распространения перевод с подстрочника, и ведущими переводчиками начиная с 20-х гг. XX в. были специалисты, владеющие языком оригинала. Во-вторых, под влиянием Н. И. Конрада, основателя школы советских японистов (включая и школу переводчиков), эти специалисты никогда не были склонны к распространенному в традициях перевода с иных языков буквализму и филологизму. Н. И. Конрад стремился, чтобы перевод открывал мир японской поэзии широкому читателю, и передал свое стремление ученикам, среди которых наибольшую известность как переводчики получили А. Е. Глускина и В. Н. Маркова. Их переводы стали явлением культурной жизни в нашей стране, а японская поэзия значительно лучше освоена русским читателем, чем поэзия большинства других народов Азии. Правда, это больше относится к классической, чем к современной поэзии. Но, как указано в книге Л. М. Ермаковой, в последние десятилетия накопленные традиции стали ослабевать. С одной стороны, усилилось стремление к тяжеловесному "филологическому" переводу, рассчитанному на узких специалистов, а с другой - распространились весьма вольные "вариации на тему" и подражания японской классической поэзии, иногда низкого качества.

Добавлю к этому еще один аспект, не затронутый в книге. В чем-то мы стали возвращаться к эпохе до начала XX в., когда знания о Японии, включая и знания о ее литературе, приходили не прямо из Японии, а через другие страны, теперь это в первую очередь США. Место японской культуры в нашем сознании, особенно массовом, замещается японским сегментом культуры глобализации. А справедливо осуждаемые Л. М. Ермаковой "вариации на тему" вроде сборника "Эротические танки" (так!) обусловлены именно этим.

Последняя часть книги посвящена весьма интересным находкам самой Л. М. Ермаковой в Японии. Ей удалось обнаружить лист с первым переводом псалмов на японский язык, выполненный в Ватикане по просьбе польского представителя японскими послами-христианами в 1585 г. Этот текст удалось обнаружить в Ягеллонской библиотеке в Кракове, а записка, в которой говорилось о просьбе и ее исполнении, была найдена раньше в музее в Кобе. Два документа, уже несколько веков хранящиеся в разных странах, лишь благодаря автору рецензируемой книги удалось связать воедино.

Остальная часть разысканий Л. М. Ермаковой касается архива русского япониста Ореста Викторовича Плетнера (1892 - 1970), много лет вплоть до смерти жившего в Кобе. Деятельность этого ученого, из-за ранней эмиграции мало известного у нас, впервые подробно рассмотрена в данной книге. В его архиве найдено немало интересных документов. Ранее было известно, что он до конца жизни переписывался с Н. И. Конрадом, но письма Конрада Плетнеру не были доступны и поэтому не вошли в изданное у нас в 1996 г. собрание писем Конрада [Конрад, 1996]. Теперь в научный оборот вводятся семь его писем за 1962 - 1969 гг., 9 писем С. Г. Елисеева 1917- 1969 гг. и письма двух других выдающихся японистов: жившего в Германии М. Н. Рамминга и брата Ореста Плетнера - Олега Плетнера, оставшегося на родине и рано умершего.

Эти письма сами по себе очень интересны. Вот хотя бы рассуждения 1925 г. Олега Плетнера, в отличие от брата принявшего революцию: ""Востоковедение", стяжавшее громкую славу за границей, в СССР не популярно. Оно одной ногой стоит в гробу, другой же старается то ковылять вслед за Комсомолом, то лягать Коммунизм" (с. 244). Сейчас мы, разумеется, оцениваем классическое русское востоковедение иначе, но оценка Олега Плетнера примечательна. Восторженный отзыв о Н. Я. Марре в письме 1927 г. того же автора, завершаемый словами: "И пусть смеются западники-индоевропейцы: она (яфетидология. - В. А.) все-таки вертится" (с. 244 - 245), тоже очень характерен для той эпохи. А Н. И. Конрад в 1962 г. так писал о знаменитом французском лингвисте А. Мартине: "А знаете ли Вы, что Мартине вообще повторяет... Поливанова" (с. 248). Речь идет об известной книге французского ученого 1955 г. "Принцип экономии в фонетических изменениях", основные идеи которой, включая сам "принцип экономии", действительно перекликаются с высказанными намного раньше идеями Е. Д. Поливанова, друга Н. И. Конрада студенческих лет.

стр. 177

Еще одна находка Л. М. Ермаковой в архиве Ореста Плетнера - адресованные ему письма знаменитого японского писателя Танидзаки Дзюнъитиро. Публикуются и комментируются пять писем и открыток Танидзаки конца 1920-х гг., связанных с изданием на русском языке в СССР его романа "Любовь глупца", осуществленным по инициативе Н. И. Конрада.

Разумеется, в издании такого рода, представляющем собой не цельную монографию, а собрание очерков и эссе, объединенных общей темой, любой рецензент может указать на отсутствие тех или иных нужных, с его точки зрения, разделов. Но вряд ли имеет смысл это делать. Каждый имеющийся раздел книги интересен и содержит много новой информации.

Самое существенное замечание, которое можно сделать, - отсутствие в книге ссылок на ряд важных публикаций, в том числе отечественных. Например, читатель из текста книги может вынести впечатление о том, что С. Г. Елисеев у нас совсем не изучался. Однако не упомянута работа А. А. Бабинцева [Бабинцев,1968], который опубликовал сведения о жизни и деятельности будущих эмигрантов С. Г. Елисеева, Ореста Плетнера и М. Н. Рамминга в дореволюционный период. А в 1999 г. по случаю 110-летия со дня рождения Елисеева в Москве прошла международная конференция его памяти, на основе материалов которой был издан сборник [С. Г. Елисеев и мировое языкознание, 2000]; в нем опубликована и статья Л. М. Ермаковой, однако сборник не включен в библиографию. Не упомянуто и отмеченное нами выше издание переписки Н. И. Конрада [Конрад, 1996]. Не могу не отметить и отсутствие моей монографии [Алпатов, 1988], в которой приводится ряд сведений о том, что знали о Японии в России в XVIII - XIX вв.

Среди более частных замечаний укажу на некоторые спорные формулировки и фактические неточности. Не могу согласиться с характеристикой известной в японистике книги Р. Бенедикт "Хризантема и меч" как "компилятивной" на том основании, что автор не владела японским языком и писала по переводам и пересказам (с. 109). Известность она получила не компиляцией чужих источников, а осуществленной на ее основе авторской интерпретацией, весьма спорной, но надолго ставшей влиятельной. Холмогоры находятся не в устье Северной Двины (с. 16), а более чем на 100 км выше по течению. На с. 218 говорится, что сборник трудов Н. А. Невского вышел в Японии в 1971 г., "раньше, чем его работы начали издавать на родине". Это верно лишь в отношении его работ по японистике, однако главный его труд по тангутской филологии вышел в СССР еще в 1960 г. и был через два года удостоен Ленинской премии.

Все эти замечания не влияют на общую оценку книги. Л. М. Ермаковой удалось сказать новое слово в японистике. Книга хорошо написана и может привлечь не только специалистов, но и всех, кто интересуется Японией.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Алпатов В. М. Изучение японского языка в России и СССР. М., 1988.

Бабинцев А. А. Из истории русского японоведения //Японская филология. М., 1968.

Елисеев С. Г. Японская литература //Литература Востока. Вып. 2. Пг., 1920.

Конрад Николай. Неопубликованные работы. Письма. М., 1996.

С. Г. Елисеев и мировое языкознание. М., 2000.

Япония и японцы. Новая библиотека "Русской мысли". М., 1901.

Постоянный адрес данной публикации: