К воспоминаниям

Я ездил по Уралу в (...) году, изучая потребительные общества, конечно, знакомясь и с самими заводами, а в 1910 г. специально имел командировку от Министерства торговли по изучению уральских заводов и выпустил тогда книгу "Горные заводы Урала". Живя на заработок с уроков у Зотовых, я много слышал о жизни наших заводов, а затем теоретическое ознакомление с организацией предприятий в США дало мне много для понимания нужд нашей промышленности, ее реконструкции. Правда, я стал довольно близко к нашей промышленности лишь с конца 1912 г. и не успел хорошо ознакомиться с ней, так как началась война, а военная промышленность у меня выпадала из моего кругозора, но тем не менее ознакомление с нашей промышленностью мне давало немало красок, и я сам учился здесь и мог кое-чему учить молодежь, располагая яркими подчас красками из нашей реальной жизни.

Я видел, что там-то надо к головке приделать туловище или хвост. Так, для писчебумажной фабрики надо приобрести лесную площадь, чтобы не быть в зависимости от имеющихся цен на древесину, и это пропагандировал, и достигал результатов. Еринскому цементному заводу нужен подъездной путь, чтобы использовать подмосковные угли, правда, не очень богатые, но зато дешевые, и не надо больше крупных транспортных расходов. Там же поднимались и уже тогда ставились на почти практическую почву вопросы о сжигании углей в шахтах и проведении газа или электричества в Москву для отопления даже зданий, для чего требовалось несколько переделать механизм отопления (колосники).

Вступив в общество Ханжонкова, я проникся идеей создания учебных фильмов и стал горячим сторонником кинофикации школы всех рангов, посвящая много труда на пропаганду ее, и думаю, что мне удалось бы провести эту идею.

Будучи в Николае-Павдинском обществе, я знакомился и с работой драг и с будущими перспективами употребления платины, когда появилась уже нержавеющая сталь и стали изготовлять фарфоровые зубы, а то появилась даже паника, на что же нужна будет платина, найдет ли она достаточное применение.

В обществе Данишевского я знакомился с импортом и экспортом, особенно с лесным хозяйством, кустарным производством у нас скипидара и канифоли, с фрахтами, тарифами.

Окончание. См. Вопросы истории, 1997, N 1.

стр. 72

В Русско-Азиатском банке - с финансированием предприятий, с темными и светлыми сторонами этого дела, и как поднять распространение дивидендных бумаг солидных, и как обеспечить эту солидность.

Я увлекался германским законодательством по этому вопросу и вел переговоры с кн. Шаховским, тогдашним министром торговли, о проведении у нас законодательства, которое бы обеспечивало солидность и верность, добротность бумаг, выпускаемых на биржу, в публику, чтобы публика не терпела ущерба от приобретения ненадежных бумаг и чтобы учреждения, введшие те или иные ценности на биржу, несли и материальную и уголовную ответственность за выпуск плохих бумаг, чтобы известно было широкой публике, какие бумаги и каким банком выпущены, чтобы это было как бы штемпелем гарантии добротности бумаг (об этом я много писал и, кажется, в Вестнике Центрального банка за 1912 г. и в разных периодических изданиях того времени).

Я видел в помещении своих средств публикой род общественного служения, и публику надо было к этому приохотить. Эти бумаги, как дивидендные, давали больший доход, чем государственные, вот почему я пропагандировал и т. н. инвестмент трест (см. об этом даже в моем курсе, часть 2), сравнивал дивиденд. Если приобрести бумаги разных предприятий, тогда если одна группа их даст меньший дивиденд, то другая даст больший, о чем - от чего это зависит, и как это надо комбинировать, чтобы выравнивать эту доходность, имеется большая, особенно американская, литература.

Затем, особенно надо обратить внимание, чтобы не допускать на биржу дутые предприятия, чтобы публику привлечь хорошими бумагами, вовлечь ее во вкус дивидендских бумаг и тем самым втянуть ее, при посредстве своих же собственных интересов, хорошо понятых, на служение индустриализации России, а ведь без развития промышленности у нас в большом масштабе мы не создадим и рабочего класса многочисленного и сильного. При малом развитии промышленности у нас и многочисленном населении всегда будет избыток рабочих рук, следовательно, рабочий будет в борьбе за лучшие условия труда всегда проигрывать; а следовательно, он не будет иметь хороших условий труда, не будет иметь досуга; а следовательно, не будет у него времени для подъема своего культурного уровня.

Но я всегда настаивал на улучшении условий труда, стоял за допущение мелкой акции, что очень не нравилось даже самым интеллигентным слоям нашей буржуазии, а это, вместе с моими книгами по рабочему вопросу (особенно "Наша политика по рабочему вопросу", изд. 1916 г.) создало большую вражду ко мне среди буржуазии, и меня она не любила и шла на снабжение средствами мелкой прессы, а иногда и крупной, чтобы меня всячески поносить и дискредитировать; я кое-что из этого хранил. Как материал для характеристики наших нравов и приемов антиморальных, применяемых у нас в борьбе, но у меня их взяли и где они находятся не знаю...

О мелкой акции мною была издана брошюра, но уже в конце 1917 г. и, кажется, даже в большие библиотеки она не попала, вследствие той разрухи, которая тогда была.

Я изучал предприятия и по балансам, но главным образом собирал сведения о них, пользуясь моими знакомствами, и я узнавал причины, по которым предприятие было хорошим и рентабельным, а потом вдруг стало убыточным, и это опять мне давало материал, как финансисту, и я стал не только финансистом-теоретиком, но и практиком-финансистом.

Сам приобретая бумаги, я следил за предприятием и управлял сам, т. е. если видел, что предприятие вследствие плохого руководства пошло на убыль, я их спускал и заменял акциями другого предприятия, которое росло нормально и расширялось, но не спекулировал, я не любил ее спекуляцию, но, владея бумагами, надо уметь и управлять ими так же, как управляют домом, имением. У нас этого часто не понимали и не понимают и все смешивали в одну кучу: иногда надо уметь выдержать бумагу, и она, как хорошее вино, с годами становится лучше и лучше. А другую надо поскорее

стр. 73

выбросить, так как нет хорошего управления или построено предприятие неудачно: нет сырья, плохое оборудование и не следят за ним. Так и вино плохое незачем держать, оно не сделается лучше, а лишь скиснет и все равно его придется вылить, выбросить.

Как невелико было понимание у нас значения развития промышленности даже среди лиц, занимающих руководящие места в банковских учреждениях, расскажу следующее. Меня, неожиданно для меня, пригласили в председатели Центрального банка Обществ взаимного кредита. Я учитывал роль их в развитии производительных сил страны, сверх того я думал их сделать проводниками дивидендных бумаг в толщу населения, конечно, только доброкачественных, под гарантию лучших банков, выпускающих их.

Я взял этот пост, и что же оказалось? Через короткое время ко мне явился один из директоров его, В. Я. Брахман, и признался, что якобы Михайловский, председатель московского Общества Взаимного кредита, вместе с ним или он, Брахман, по поручению Михайловского, спекулировали на бирже и наспекулировали на 100 тыс. рублей убытку, который к концу года нельзя было скрыть. Потом оказалось, что Брахман и сам играл без ведома Михайловского по этому счету, но авизо, посылаемые клиентам, он, Брахман, оставлял у себя: он-де их сам пошлет, но не посылал их, и Михайловский часто не знал, что по его счету покупалось.

И вот убыток в 100 тыс. рублей. И просил меня выручит его. Я понимал, что если эту историю вскрыть, то банк лопнет - он и так плохо дышал: они там ввели трассирование всех обществ Взаимного кредита на любое общество, без предварительного обеспечения, и, конечно, бедные общества пользовались этой трассировкой, не покрывая трассируемых сумм, и потом некоторые ухитрились трассировать, как Благовещенское, на миллион рублей. И все это делалось за счет Центрального банка, т. е. Центральный банк стал дырявой бочкой, которая протекала со всех сторон.

Я это прекратил и вызвал этим, конечно, величайшее неудовольствие. Я потребовал, чтобы трассировки могли совершаться с предварительного обеспечения, а если без обеспечения, то на... слово не разобрано, и притом лишь самым кредитоспособным обществам и, конечно, с покрытием в короткий срок. Опубликовать факт игры незаконной - это значило погубить банк, и я по просьбе Брахмана обратился к Путилову с просьбой ссудить Брахмана суммой в 100 тыс. руб. для покрытия долга-убытка. Брахман представил какую-то закладную на какую-то недвижимость в Одессе и вексель, не знаю уже почему, от него вексель взяли на [слово не разобрано.- Г. Щ. ] срок, и так он и не уплатил этой суммы и до самой революции; одним словом, Брахман оказался настоящим мошенником. Кажется, кому-то в Русско-Азиатском банке он заплатил и потому от него и приняли вексель бессрочный, как потом мне говорили; так это или не так, я точно не знаю.

Спас банк, обратившись к В. Н. Коковцову, прося обревизовать банк и дать некоторые директивы. Так и было сделано. Но когда я, пользуясь "Вестником Центрального банка", печатал статьи - целый ряд их - о распространении бумаг проверенных, за которые банки, выпускающие их, ручаются, да и мы-де сами будем следить за работой этих предприятий, [несколько слов пропущено.- Г. Щ. ] пока у нас еще не было законодательства, гарантирующего выпуск бумаг, где выпускающее учреждение отвечает не только за верность проспекта, сопровождающего бумагу для ввода ее на биржу, но даже и за умолчание фактов, имеющих существенное значение, чтобы следить за доброкачественностью предприятия? (Об этом есть и в моем курсе Финансовых наук, т. 2.) Но и члены правления, невежественные люди, как Ступин, Козин, Микеладзе и другие, видели в этом чуть ли не спекуляцию и провели против меня разного рода интриги, и я ушел из банка. А что я спас банк, так никто и не узнал. Я был так наивен, что дал слово Брахману, что я не выдам его и не выдам Михайловского, который был, кажется, под пару ему.

И общества взаимного кредита были очень далеки от понимания государственного значения распространения дивидендных бумаг среди широких слоев населения.

стр. 74

Брахман оказался таким жуликом, что когда я был в правлении импортного общества "Меркурии" (общество импортировало товары из США) и добился открытия этому обществу кредита, кажется, во французском банке (через Д. Рубинштейна), Брахман, приобретая доллары, совершал эти валютные операции и, несмотря на то, что он делал их для общества, в котором он был одним из директоров, брал комиссионные с каждого доллара, как мне об этом рассказал случайно ко мне пришедший американец, который продавал доллары. В этом же принимал участие и В. Поляков, издатель какой-то большой одесской газеты, или "Листка" или "Новостей".

Вот какая гниль была у нас среди буржуазии и их приспешников. Я как-то об этом комиссионном Брахмане сказал В. А. Полякову с большим негодованием и тогда-то увидал, что и сам он делал то же и в комиссионных Брахмана получал долю в свою пользу, а так как валюты требовалось много, то этим способом и другими они значительную часть прибыли переводили в свой карман. И это издатель газеты, ратовавший за честность и неподкупность, за конституцию в целях вывести взяточников, ввести гласность. Алчность так уродовала людей: торговали своей совестью, честью! Когда для писчебумажной фабрики (Голодаевская) купили дополнительную площадь, то купили так: большой хапун Г. Д. Лесин, убедив купить дополнительную площадь через подставных лиц, купил ее за сумму, кажется в 400 тыс. рублей, а продал ее фабрике за 800 тыс., а разницу поделили между собой. Я об этом лишь позже узнал, и интересно, что Сытин заключил с этой фабрикой контракт о поставке бумаги, причем цена ее исчислялась по себестоимости, с известной надбавкой, а так как в стоимость бумаги входило и погашение или проценты с этой переплаты за купленную дополнительную площадь, то и цена поставленной бумаги возросла, а следовательно, терпели и все акционеры акционерного общества на паях Сытина. Но Сытин, узнав о мажорации на указанную сумму, требовал себе ее долю, называя ее, как мне потом говорили, не мажорацией, а пожирацией.

Вот издатель большой газеты, бичующий взяточничество, сам, тайком от своих акционеров, в ущерб им, берет, требует эту пожирацию-мажорацию за счет понижения прибыли акционеров. Он же, Сытин, издал мой курс "Финансовая наука", и, по соглашению, он от продажи сначала покрывал свои издержки по печатанию, а затем выплачивал мне, с удержанием 3% в свою пользу комиссионных, за распространение (торговые-де расходы), и вот я узнаю, что он продает мой курс, два тома, не по 4 рубля (последнее издание), а за 6. Я нарочно посылал или просил некоторых лиц сходить и купить и принести мне квитанцию, но он платил лишь с 4 руб., а два рубля оставлял себе, наживаясь на мой счет.

И это Сытин, владелец либеральной газеты, а уж сколько он печатал экземпляров сверх того количества, которое было условлено! Я никогда не контролировал его, а другие даже штемпелевали экземпляры особым штемпелем, чтобы не выпускалось больше экземпляров, чем условлено, и из какого количества велись расчеты.

Недаром про него говорили, что бог его - это пятачок, т. е. во что бы то ни стало поднять розницу "Русского слова", хотя он был очень богомолен и состоял церковным старостой. Но мошенничество и бог уживались у нас часто в груди религиозных людей! Отправляется бандарша на ярмарку с девочками в Нижний и служит молебен с приглашенным священником, который испрашивает благословение божие на путешествие! Хочет мельник зарубить остановившегося у него на мельнице прохожего, у которого он видел деньги, он предварительно молится богу и даже обещает, смотря по количеству найденных денег, или свечкой ограничиться, или даже новые ризы сделать для духовенства и, удачно совершив убийство, служит благодарственный молебен.

Но независимо от этого, его заслуги в области распространения книг у нас очень велики и имя его долго будет помниться.

Но надо было нам американизироваться и индустриализироваться,

стр. 75

и я очень сожалею и каюсь, что я тогда не поехал в США. Ведь я мог бы там совершить круговое путешествие с циклом лекций, а американцы экспансивны, и думаю, что успел бы, описывая им наши богатства, воспламенить некоторых идти к нам и, работая у нас, сделать нам американскую прививку, которую я так проповедовал в нашей и американской печати. Но, увы, я ушел на мелочи, писание статей в нашей печати, и большие задачи от меня отодвинулись. Я знал язык, но боялся улыбок, как иностранец, произносящий с иностранным акцентом.

А меня раз приглашали читать лекции в США, а я, вместо того, крохоборствовал у нас: уходя в чтение лекций безмерное, до 24 - 26 часов в неделю, и писание газет, я не мог посещать театра, выставок, не мог следить за литературой, не мог посещать разных вечеров, устраиваемых теми или другими лицами, и даже, заваленный своей работой, не отвечал на письма пригласительные на вечера и не посещал их, не говоря о том, что я почти никогда не отвечал на письма читателей, которых я получал множество, и разработка которых дала бы яркую картину; чего тогда читатель требовал от печатного слова и чем мои писания его удовлетворяли. Какие это были взволнованные и благодарственные письма! Жаль, что у меня их отобрали и, вероятно, они погибли, их были тысячи! Я хотел на старости лет сам их разработать.

И у меня вследствие этого не было спайки с обществом, так же, как я утратил контакт с деревней, из которой я происходил, и как я каюсь в этом, но об этом в другом месте!

Мне кажется, что я мог бы перекинуть мост от нас с США, хотя между нами и стоял еврейский вопрос - те ограничения, которые были у нас установлены для въезда евреев в Россию. Но и эти препятствия устранимы.

Я обладал словом и яркостью, выпуклостью изложения, фактами, а американцам надо давать факты, а выводы они сами умеют делать; так они говорят, и это верно.

Но у меня чего-то недоставало: я иногда делал совершенно непродуманные поступки, нередко сворачивая с пути у самого окончания его: желая встретиться с тем или другим человеком, я, встречаясь с ним, нередко не заговаривал. Почему? Не знаю. Но это так. Делал визиты иногда кому вовсе не надо и не отдавал кому нужно было бы, да и вообще я отдавал визиты очень редко и многое терял этим в сфере общественности. Что-то словно тяготело надо мной и портило мне задуманное при исполнении.

Общества взаимного кредита объединились между собой и образовали Центральный банк обществ взаимного кредита в Петербурге в 1912 г.: летом я как-то встретился в одном доме с членом правления его Брахманом В. Я. Я не знал, что он за человек, но я очень сочувствовал развитию кредита для средней и мелкой промышленности, и он мне стал предлагать войти в банк как его руководителю, т. е. председателем правления. После некоторых колебаний, опять в целях ознакомления с экономической жизнью, я согласился и был избран на общем собрании, но когда я вступил, то был поражен тем состоянием, в котором нашел банк: каждое общество взаимного кредита, привходившее в Центральный банк, могло трассировать на банк самый и на отдельные общества, принадлежащие к системе Центрального банка, любые суммы, т. е. давать приказы об уплате той или другой суммы таким-то лицом, и это делалось без всякого обеспечения возврата этой суммы со стороны того общества взаимного кредита, которое давало такой приказ, а так как обществ было много и многие из них располагали небольшими средствами, то обратное получение таких сумм было очень трудно, если возможно, и некоторые общества с небольшими капиталами натрассировали на огромные суммы. Одно, кажется, Благовещенское, что-то не целый миллион, и Центральный банк представлял из себя какую-то дырявую бочку, из которой каждый мог цедить деньги, не пополняя ее. В банке центральном было объединено что-то около тысячи обществ, и банку грозил крах, так как, хотя общества взаимного кредита и набрали на себя десятикратную ответственность, но она состояла в ответственности их членов, сравнительно с внесенными ими суммами. Я должен

стр. 76

был поехать к Коковцову, просить его дать банку дополнительные кредиты, а кстати обследовать его положение, так как я не был еще достаточно знаком в банковской техникой. Обследование было сделано, и все же по моей просьбе дополнительные кредиты были Государственным банком открыты, несмотря на тяжелое положение банка.

Мало того, оказалось, что упомянутый Брахман большой жулик, играл через банк, по его словам, за счет и с согласия некоего Михайловского, председателя одного из московских банков взаимного кредита, и наиграл банку около 100 тыс. рублей убытку, который никак нельзя было скрыть, и это грозило полным крахом, если это вскрыть, и следовательно, банк должен был погибнуть.

Я тогда уже был членом совета Русско-Азиатского банка, и Брахман меня умолял достать ему 100 тыс. рублей от Азиатского банка под несуществующие какие-то склады в Одессе, а если они и существовали, то лишь в его воображении, как я потом увидел; приезжала ко мне его вторая жена и на коленях умоляла спасти его, иначе он должен покончить самоубийством. Я был доверчив и за это часто и жестоко платился. О, если рассказывать мои тяжелые расплаты! Но это очень тяжело, и если найду в себе достаточно храбрости, чтобы эту печальную сторону моих соприкосновений и людьми, которых я встречал на своем пути, рассказать, я сделаю потом.

Я поехал к А. И. Путилову и изложил мою точку зрения, как важно поддержать Центральный банк, что он объединяет столько обществ, и эти общества будут расти и множиться, и их можно сделать проводниками дивидендных бумаг в толщу населения, вместо государственных бумаг; пора-де людям отвыкать держать только государственные бумаги и хорошо спать; они дают меньший доход, а надо, чтобы приобретали дивидендные бумаги и лучше кушали и меньше спали, так как за движением курсов дивидендных бумаг надо следить и уметь вовремя одни из них обменивать на другие. Это, по моей мысли, будет индустриализовать нашу ленивую помещичью психологию и будет развивать в широких слоях населения интерес к промышленности. А я, конечно, уже затыкаю дыры в бездонной этой бочке, т. е. закрываю и суживаю пользование такими трассировками без обеспечения - об этом мною написано было немало статей в тогдашнем Вестнике Центрального банка, и часть их вошла в мой сборник: "На новый путь", и я не буду здесь останавливаться на этом.

...Пропуск в тексте Русско-Азиатского банка иметь аппарат для распространения бумаг предприятий, акции коих он держит в своем портфеле или акции предприятий, кои он организует, полезно, и создавать такой аппарат недешево, и если эти 100 тыс. рублей пропадут, то все же аппарат останется. Путилов согласился... Но моя политика оздоровления банка, правда, несколько круто взятая, создала массу недовольных среди членов Общества взаимного кредита, так как многим пришлось прекратить право трассировки.

Кроме того, среди членов правления были очень заскорузлые люди, которые в моей идее - распространять дивидендные бумаги - увидели желание поставить банк на службу спекуляции. Но я допускал только распространение бумаг доброкачественных, так сказать, со штемпелем солидного крупного коммерческого банка, отвечающего своим именем за качество и добротность бумаги, рекомендуемой им.

А индивидуализация нашей психологии была для России тогда необходима, особенно в соединении с допущением мелкой купюры, что делало бы страну революционно-упорной, так как акциями владели бы многие, и рабочие в том числе, и это перерождало бы нашу, повторяю, ленивую психологию.

Против меня поднялась сильная оппозиция, во главе которой стоял бывший до меня председателем некто Ступин, очень ограниченный человек, кустарь банковского дела, и я ушел из банка, пробыв в нем что-то 22 месяца, и моим нервам он дорого обошелся. Сокращение мной кредитов, приказы, отданные мной, циркуляры оздоровили банк в известной степени,

стр. 77

но в общем мои идеи здесь не могли осуществиться: среда была слишком инертна. Притом оппозиция прибегала к подкупам шантажной печати, и особенно орудовал тут небезызвестный в то время А. Ф. Филиппов, издававший свои "Деньги", но лишь тогда выпускавший номер, когда ему хорошо платили за то, чтобы он кого-нибудь хорошо изругал. А тогда он весь номер посвящал мне и моему руководству банком. Это тот Филиппов, которому я потом сам же давал кормежку перед общим собранием одного акционерного общества.

Он был одним из зубастых "зверей", фиктивно содержал якобы банкирскую контору, а главным образом, шантажируя, брал деньги с банков; друг Распутина, и ко мне как-то его привез делавший через него большие дела друг Вырубовой, имевший чуть ли не повсюду своих незаконных детей, матери коих предъявляли к нему иски. На одном из них судебных разбирательств выступал даже известный Грингмут (но о нем опять потом как-нибудь - то просто плесень на нашем болоте жизни, но я был с ним в университете, и в личном обращении он очень милый человек и способный).

Потом, в целях распространения дивидендных бумаг я устроил в Петербурге съезд частных банкирских контор, но это было уже перед революцией. Мне все хотелось создать обширный рынок для размещения у нас дивидендных бумаг и, следовательно, создать прочную базу для развития у нас мощной промышленности. Я считал, что надо создать самую еще почву- то, что в сельском хозяйстве называется гумус, без которого не могли произрастать растения и не может быть земледелия. Всеми этими общими идеями я был, несомненно, полезен; я будил мысль среди тогдашних деятелей нашей промышленности и банков, но находил мало поддержки: очень много было косности у нас. Потом, банки были в препирательстве между собой: Петербургский Международный враждовал с Русско-Азиатским, и часто не на жизнь а на смерть, и если один делал рядно, то другой распускал эту ткань - и обратно...

Брахман очень смошенничал при организации акционерного общества объявлений, присвоив себе, с Поляковым, 30 тыс., и вот как. (Замечу, что эти две копейки они делили вместе с Поляковым). Общество Метцля было австрийским, и во время войны оно едва влачило существование, и, когда по моей мысли Русско-Азиатский банк, в целях взять в свои руки печать, захотел его приобрести, акционировать, расширить и приспособить к нашим целям, Брахман заявил, что бывший управляющий не даст совершиться этой сделке, если ему не будет заплачено, но совершенно негласно, 50 тыс., что с ним об этом нельзя даже говорить. А так как нам в наших целях хотелось эту сделку сделать, то я пошел на это и 50 тыс. рублей были заплачены, а потом, как я узнал, эти деньги мошеннически таким путем получили Брахман и Поляков, и я тогда совсем уже перестал видаться с ними. А Поляков был ведь издателем какой-то большой газеты в Одессе и богатым человеком.

Сколько было всякой дряни среди тогдашних деятелей, сколько грязи! Конечно, Брахман 100 тыс. рублей так и не заплатил Русско-Азиатскому банку. Правда, я был неопытен и страдал из-за этого, и некоторым хотелось за моей спиной творить свои делишки.

Я выступал в печати резко против нашей экономической политики и против политики вообще и, зная, что и Николай был мной недоволен (и меня пытались привлечь к ответственности за две уже упомянутые книги, и одну даже едва не конфисковали; упомянутые две книги к выпуску были подписаны деканом факультета, иначе они были бы конфискованы), я чувствовал себя на вулкане: вот-вот взорвут меня, т. е. уволят из университета, а быть может и больше, тем более что и к царю не поехал представляться.

Я, пользуясь своей связью с банком, в который вступил как член совета с 1911 г., мог знать положение наших промышленных предприятий и, пользуясь подъемом промышленности, начиная с 1911 г. начал помещать свои средства в дивидендные бумаги, не спекулируя, а держа их у себя и только время от времени обменивая их одни на другие и даже беря ссуду

стр. 78

под них, чтобы приобрести больше тех, относительно которых мне было известно, что можно ожидать их подъема устойчивого, и которые вполне солидны. Это гармонировало с моим воззрением, что если и другие будут следовать моему примеру, то это будет стимулировать развитие нашей промышленности, освобождая Россию от кабальной зависимости от заграницы, и в то же время будет выращивать кадры рабочего класса у нас. А без создания таких кадров мы не будем иметь другого общественного и политического строя. И я стал эту мысль пропагандировать в печати весьма широко. Это давало мне средства, и я думал все эти средства затратить на пропаганду идеи поднятия экономического творчества в широких массах населения, о чем я уже говорил.

Но в мою жизнь с этим течением ворвались и демоны стяжательства, хотя и с такими похвальными целями: я должен был внимательно следить за работой отдельных групп предприятий, и за некоторыми в отдельности, а это стало нервировать меня. Вставал частенько вопрос: а как сегодня котировка той или другой бумаги, и чем она объясняется помимо моих сведений, и правильны ли мои сведения, нет ли тут каких комбинаций, в которые не следует лезть; не попасть бы в ловушку, расставленную любителями легкой наживы.

Оказалось затруднительным служить богу и мамоне, но я все же думал, что средства дадут крылья моим мыслям и далеко их разнесут по стране, и я помогу этим индустриализации страны и ее обновлению и превращению в цивилизованное государство, в котором всем будет житься лучше и веселей. И мои работы публицистические должны будут сократиться. Я видел на верхах людей, погруженных в удовольствия, в приятное для жизни, или людей без знаний, без воли, без характера, внизу - людей темных, невежественных, роющих, как кроты, свои маленькие куски земли, часто разбросанные в беспорядке... Я не видел сил у нас для революции, и ошибался, как вижу теперь. Я знал и верил, что у нас много пытливых людей среди рабочих и крестьян, с творческой инициативой, но недостаточно для грандиозного акта успешной революции, и думал, что первая наша задача - увеличить численно эти кадры.

Но эта же новая струя моей жизни мне давала очень много для понимания структуры нашей промышленности, познакомила меня с банковскими сферами, с кухней биржи, и я увидел, насколько она далека от общественного понимания задач, которые стоят; была одна лишь голая жажда обогащения во что бы то ни стало.

Приобщение трудящихся к участию в прибылях встречалось в штыки, и слушать не хотели об этом, всякие предложения сокращения рабочего времени наталкивались на возражения, что-де русский рабочий - не англичанин, у него низкая производительность труда, а тогда еще более упадет, и мы не в состоянии будем конкурировать с заграницей, и наша промышленность упадет.

Кассо хотел угодить Кривошеину, устроив его в Петербурге, хотел было угодить и Коковцову и просил меня, не могу ли я представить и провести ему степень доктора финансового права, но я отказал ему в этом, хотя я был в другом отношении очень обязан ему и искренно его уважаю. Правда, вели с ним не раз споры, и я попрекал его плюшкинской политикой накопления золотого запаса вместо превращения его в развитие производительных сил страны. Но он мне неизменно отвечал, что деньги дашь, а они, т. е. банки, употребят их на спекуляцию, а концессии он боится давать: пожалуй-де обвинят его во взятке еще, так как наши промышленники любят наживить рубль на рубль, а иначе не возьмут концессии. Я же возражал ему: разве не позорно для нас, что мы изображаем собаку на сене, сами не едим и другим не даем (но на этом я не буду останавливаться: достаточно у меня в моих трудах, и особенно в периодической печати в моих статьях). Но он был честный человек, и, когда он уходил в отставку, Николай даже прослезился и предложил ему, как и Витте 200 тыс. рублей, и сам Коковцов мне рассказывал так: я отступил и сказал: "Ваше величество, про меня говорят, что у меня бюджет был пьяным, и я спаивал народ"...

стр. 79

(А этот термин, "пьяный бюджет", кажется, я первый пустил в оборот, и Сытин даже хотел большие диаграммы приложить к своему "Русскому слову", но испугался и, дав слово и получив от меня согласие, отказался. Сытин последнее время стремился оставить оппозиционный тон по отношению к Министерству финансов: он добивался получения монополии на издание учебников и потому даже искал предлога к разрыву со мной, так как я неизменно, несмотря на мои очень хорошие личные отношения с ним, продолжал неукоснительно вести борьбу против его плюшкинской политики. К этому меня подбивал Кривошеий, который при всякой встрече говорил мне: продолжайте. Я указывал ему на бесплодность этого, а он мне: капля долбит камень. И когда впервые учрежден был у нас орден "За заслуги по сельскому хозяйству", в первую очередь он прислал его мне, а я даже не поблагодарил его. Таков я был... никого за похвальную рецензию не благодарил.)

Так продолжаю: "...Позвольте отказаться мне от этих денег, а то скажут, что я получил их из этого моего грязного источника". Так он и отказался от 200 тыс. рублей.

Теперь я сознаю, что я неправ был, отказав Кассо, хотя у него были свои соображения. Витте про Коковцова говорил, что он был хорошим исполнителем и только. Но Коковцов охранял казну от хищений и строго стоял у казенного сундука, крепко держа ключи в своих руках, и в то время это была большая заслуга и большое дело, и мы должны давать ученые степени не только за умные мысли и слова, а и за дела. Я помню, меня как-то просил Манус, известный биржевик, поговорить о нем с Коковцовым. Позвонил я ему и поехал к нему вечером, и когда я ему изложил в чем дело, он сказал: ну, простите, этого я не сделаю; пусть ему его приятели представят свою шляпу, чтобы он сделал в нее, а я не дам своей.

Манус была оригинальная фигура биржевого хищника. Как Жданов, который, желая вздуть акции Ленского товарищества, придя на биржу, начал их вздувать, зная, что предложение будет ничтожное, так как главный пакет был в руках англичан и они так ими обеспечивали выпущенные ими английские золотые шеры, Манус то же еще ранее, после 1905 г., проделал с выигрышными займами, когда он, по его словам, остался всего с тремя рублями в кармане. Он тоже вошел в соглашение с банками, заплатив им хорошую сумму, и вздул выигрышные, и нажил крупное состояние, которое, кажется, достигало к концу войны миллионов 20.

Об аппетитах банков скажу, что консорциум банков купил акции Николае-Павдинского общества у Бененсона, председателя Русско-Английского банка, который нуждался в средствах для финансирования этого дела. Он обратился ко мне, и мне приходилось вести первоначальные переговоры и налаживать дело принципиально, но потом, вследствие моих частых отлучек из Петербурга, оно делалось уже без меня. Были акции куплены по 50 рублей при номинале в 100, на биржу были выпушены по 100 с чем-то и дошли в первые же дни до 125 рублей. Конечно, это делалось при помощи той "кормежки зверей", о которой я говорил ранее,- записи акций за некоторыми журналистами с обещанием им, что если акции поднимутся, то вся разница между записной суммой и продажной будет им выдана на руки.

Вот на такие дела банки наши охотно шли, но где нужна была творческая работа, там они пасовали, боясь риска, и ссылались, что не могут-де они сами расставаться с Петербургом и ехать в какую-то глушь и налаживать дело: в Петербурге-де так хорошо, а то там сиди в какой-то трущобе, а посылать некого: нет-де людей.

Нет людей - было песенкой и у банков наших и у нашего правительства, особенно когда речь возникала о постройке школ. Нет-де учителей и негде их взять, а потому и школ строить не надо. И при нашем бюджете, свыше грех миллиардов, шел позорный спор об ассигновке каких-нибудь 10 млн. рублей на постройку новых школ в деревне.

Сообщу еще факт: когда у нас ввели налог на сверхприбыль, т. е. на прибыль, получаемую сверх прибыли предшествующего года, то англичане, в руках коих находилось Ленское акционерное общество, прислали приказ

стр. 80

закрыть особенно богатые рудники, чтобы понизить прибыли, а богатые шахты и рудники законсервировать,- очевидно, до того времени, когда будет уничтожен этот налог на сверхприбыль.

Об этом узнало Министерство торговли и, хотя оно само, и вообще наше правительство, т. е. Государственный банк, не покупало золота, предоставляя Ленскому обществу продавать его на сторону, и всякий мог прийти в Ленское товарищество и за наличные деньги купить золота пуд, два, десять, сколько угодно,- но почему-то министерство встревожилось и пригрозило даже секвестровать прииски. Очевидно, среди рабочих на приисках пронесся слух об этом, и это вызвало там брожение, и было назначено даже особое совещание по этому вопросу, где я огласил это предписание из Лондона, к большому смущению представителя лондонского общества Ленских шер, которые были выпущены там вместо купленных ими ленских акций. А им, кажется, принадлежало чуть ли не 70 или 80% всех ленских акций.

Получился большой скандал. Я не хотел брать на себя ответственность за такой шаг, так как золото в то время нужно было, и если правительство не брало его в данный момент, то оно все оставалось в стране и в случае нужды его можно было, хоть и с потерями, но выудить из карманов населения.

Это характерно для нашей "союзницы". Это же сделало большую брешь в моих отношениях с патронами общества - англичанами, и я скоро покинул общество. Надо было, конечно, провести железную дорогу на прииски, это очень оживило бы край, так как без этого пути на всю зиму прерывалось сообщение с приисками, и были по этому поводу совещания. Но ведь у нас, при нашей политике, лишенной широкого понимания государственных интересов, в то время из этого ничего не вышло: у нас при проведении железной дороги исходят из того грузооборота, который имеется в настоящее время, и вовсе не учитывают сильного возрастания его при оживлении края, снабженного путями сообщения. И тогда постоянно или очень часто выходит, что железную дорогу и проводить не стоит. В Соединенных Штатах Америки исходят из того груза, который можно ожидать с проведением новой линии, и потому там так усердно частные компании строят новые линии (заметьте частные компании, т. е. те, которые руководствуются исключительно своими коммерческими интересами), и они находят такой подход к проведению новой линии единственно правильным, он так оправдывался всей историей постройки железнодорожных путей сообщения, и создалась огромная разветвленная нервная стальная система, и ей-то Америка обязана, в числе других фактов, своим феноменальным экономическим развитием. У нас же сидели в канцеляриях Плюшкины, поседевшие в искусстве ткать всякие препятствия экономическому развитию страны, и этим они щеголяли друг перед другом. Был род спорта между ними: на все товары цены повысились и ясно почему: с обесценением бумажных денег выросла и заработная плата номинально, в бумажных рублях, а за золото банк предлагал лишь цену по паритету, иначе не брал его, сам нуждаясь в золоте. Глупо...

И теперь, говорилось мне, приходят на общие собрания с одной акцией и суют нос везде, говорят много всякого вздору, а единственная цель их - получить заранее отступное, и такие лица нам известны, и мы заранее их подкармливаем, т. е. перед общим собранием, чтобы последнее прошло гладко, ассигнуем известную сумму и распределяем между такими пришельцами, известными нам: кому триста рублей, кому пятьсот, кому и больше, и меньше. Это на банковском языке так называемая кормежка зверей. При введении-де мелкой акции этих "зверей" разведется еще больше. Но о значении мелкой акции как общегосударственной мере, цементирующей социальный организм, накладывающей на него заплаты, тогда не думалось.

У нас существовала довольно большая мелкая биржевая печать, дававшая сведения о нашей промышленности и о банках с биржевой точки зрения. Она работала и в одиночку, и скопом, и лица, интересующиеся

стр. 81

акциями, читали эту прессу, и так как издатели этих листков, часто ежедневных, узнавали, кто является держателями тех или других акций, то они, чтобы оказать влияние, давление на них, бесплатно посылали свои органы; и стоило им напечатать статью или ряд статей о том, что в таком-то предприятии неблагополучно и что оно или снизит дивиденд или не даст никакого, как эти пугливые держатели нередко бросались продавать, и это вело к понижению их. И вот банки через своих посредников пользовались этой печатью: если они желали поднять курс данных акций или выпускали новые акции новых предприятий, по известному кругу, то они призывали сотрудников этой печати, давали некоторые сведения в желательном им направлении и говорили: мы запишем за вами 200 - 300 акций, по такому-то курсу, и если вы поработаете, т. е. пустите ряд заметок и сумеете поднять курс, то разницу мы заплатим. И листки начинали работать, и курс акций поднимался, особенно если за это дело брался целый консорциум банков, или несколько банков вместе. Здесь необходимо было бы объединенное действие нескольких банков, так как интересы их нередко шли в разные стороны: одна группа желала повышения курса таких-то акций, а другая, наоборот, понижения, желая при понижении их курса вырвать пакет акций у другой группы, так как обычно большие пакеты акций были заложены и, следовательно, при сильном понижении курса владелец акций должен был внести иногда очень крупную сумму, а если этого он сделать не мог, то его акции подлежали продаже.

Если банк или банки хотели понизить курс акций, иногда потому, что они видели, что предприятие работает очень хорошо, но много акций у публики и, следовательно, желательно вырвать у нее побольше акций по низкой цене, то банк, в руках которого был контрольный пакет, дающий возможность ему управлять предприятием, решал снизить дивиденд или не давать никакого, и опять призывал сотрудников этой печати, и давал соответствующие пессимистические сведения, и также записывал известное количество акций по такому-то курсу, а если они понизятся благодаря-де вашей работе, то разницу вы получите. Такова была кухня этой мелкой биржи, и эти органы и их сотрудники процветали, некоторые сотрудники имели чуть не миллионные состояния, но публика страдала.

При учреждении акционерных обществ и у нас прибегали к так называемой мажорации, т. е. преувеличению якобы реализуемого акционерного капитала. Учредители общества через подставное лицо приобретали, допустим, недвижимость для предприятия по такой-то цене, а передавали обществу по двойной или тройной и разницу делили между собой, а первые приобретали акций, обычно это небольшая группа, которая подписывалась на акции и банк вносил за них деньги на несколько дней за известное вознаграждение, или сам участвовал в этой операции, а затем акции пускались в продажу, в публику, а свои деньги банк получал обратно. Такая форма мажорации у нас была очень распространена. В Соединенных Штатах идут гораздо дальше: здесь учредители акционерного общества могут представить даже контракт, заключенный с таким-то якобы специалистом, или с группой их, которая обязуется отдать свои услуги данному обществу за известное вознаграждение. И они этот контракт переоценивают и передают первому учредительному собранию за известную сумму или за известное количество акций, и эти акции делят между собой. Правда, в некоторых странах, например, в Германии, по тогдашнему закону, это должно быть оговорено в проспекте, который представляется при введении акций на биржу.

Но у нас банки очень неохотно шли на создание новых крупных предприятий, если это не сопровождалось какими-нибудь очень яркими выгодами или привилегиями, даваемыми правительством, в форме ли отвода больших участков земли, или концессий, или особого рода выгодных контрактов по поставке, или потому что самый характер предприятия создавал ему монопольное положение. Я, например, еще, кажется, в 1911 или 1910 г. представил одному банку подробную записку об учреждении акционерного общества для эксплуатации серы в Кара-Куме, где теперь

стр. 82

организовано производство. Правда, там условия тяжелые, но ведь в сере мы нуждались. Мне отвечали: "Ну, как мы будем отсюда вести это предприятие? Кого мы пошлем туда? У нас и нет таких надежных людей, а сами мы разве можем ездить туда, расставаться с Петербургом и ехать в какую-то пустыню. Нет, давайте лучше готовое предприятие". Вот какие-нибудь единоличные предприятия, особенно семейного характера, они-де по особым условиям, благоприятным для того, чтобы укрыть свои доходы от налога, обычно хорошо обросли жиром, мы им распорем брюшко, выпустим жир - и банк наживет, и многие наживут. Так у нас и была охота за единоличными, особенно семейными предприятиями, стремление их приобрести а потом переоценить балансовую стоимость предприятия, выпустить акции на биржу и нажиться.

Иногда банки устраивали консорциумы по выпуску новых акций и тогда прибегали согласованно к поднятию курса. Так Английский банк, нуждаясь в средствах, вынужден был продать акции Николае-Павдинского общества по номиналам 100 и 50 рублей, а выпущены были они на бирже свыше 100 рублей, и в первые же дни котировались 111 - 120 рублей, а разница между 50 и 100 шла в особый фонд, часть из которого доставалась банкам- участникам консорциума, а часть делилась персонально между директорами банков и руководителями биржи и сотрудниками упомянутой прессы. Правда, последней выпадало с богатого стола не так жирно. Да, организовывать новые дела наша еще молодая буржуазия не хотела и, быть может, не умела. Она хотела лишь садиться за готовый пиршественный стол.

Так, я тоже представлял дело об эксплуатации Туруханского графита. Оно у меня не прошло: опять ссылки на дальность расстояния, нежелание двигаться, но Коншин у себя в банке Петропари его провел, и порядочно нажил на нем, и потом со своими капиталами еще до революции переехал в Японию.

Умение провести устав акционерного банка также было очень выгодным делом. Мигулин и Георгий Петрович Сазонов провели устав, пользуясь поддержкой Кривошеина, так называемого Хлебного банка, или, как Коковцов говорил: "Да, этот хлебный банк, который, по мысли учредителей, должен был заниматься хлебной торговлей, регулировать цены, чтобы по возможности поменьше мы теряли на экспорте нашего хлеба, стал настоящим хлебным в известном смысле этого слова только для инициаторов его, а устав они продали, купившие же придали ему другое название "Английский банк" (Бененсон), "А вот я,- говорило мне одно высокое лицо из Министерства финансов, - Геор. Петр, на это и обстановочку хорошую и многое себе приобрел".

Утверждение акционерных уставов у нас было обставлено большими затруднениями, и надо было немало потратить труда и денег. Недаром ходячий был анекдот, как один иностранец ходил по поводу утверждения устава, а ему все говорили, "Надо ждать". Наконец, его друзья стали допытываться, как говорят. Он говорит: "Надо ждать", а ему в ответ: "Да вы не так расчленяете слова. Вам говорят не "надо ждать", а "надо ж дать". Ну, если это неверно, то хорошо выдумано, как говорят итальянцы.

При основании нами акционерного общества объявлений пришлось мне обращаться и к министру внутренних дел и главному начальнику по делам печати, помню, тогда Катенину: очень боялись установления влияния на периодическую печать и поднятия престижа и авторитета местной печати, если она будет снабжаться хорошим материалом, боялись и того, что с увеличением дохода от объявлений провинциальная печать может несколько оправиться и начать из своего бедственного положения выходить.

В Государственный совет я был избран неожиданно для себя, и мне очень не хотелось идти туда и отрываться от профессорской и научной деятельности и публицистической, но мне указывали, что это мой долг: нужен был финансист.

Вначале я было принялся за работу там, хотя мне было и чрезвычайно трудно, так как я одновременно читал и в Московском университете и не

стр. 83

пропускал лекций, за редкими исключениями. Но мое первое же большое выступление по бюджету на 1909 г. вызвало сильное течение против меня (см. "Оборотная сторона нашего бюджета").

Кони встретил меня в Мариинском дворце словами: "Не только ваш читатель, но и почитатель". Впечатления от Государственного Совета без подписи были напечатаны мной, кажется, в одном из изданий по поводу столетия войны 1812 г., и повторять я не буду. Но какое невежество я встретил здесь, приведу один только эпизод. Заседание Финансовой комиссии Государственного совета. Я задаю вопрос директору Кредитной канцелярии Л. Ф. Давыдову: сколько мы уплачиваем по нашим займам загранице (я поднял вопрос о нашем расчетном балансе). Он мне отвечает: 50 миллионов. Я оспариваю и, ссылаясь на мои расчеты по данным Государственного контроля, называю цифру в 200 миллионов; он категорически отрицает это, в довольно аррогантной форме, я требую в письменной форме представить к следующему заседанию. И что же, через два дня приходит официальная бумага с цифрой в 200 млн. рублей. И это директор Кредитной канцелярии так осведомлен в таком важнейшем вопросе своего ведомства! Кстати сказать, Кредитная канцелярия распределяла суммы, находящиеся у нас за границей, а это достигало нескольких сотен миллионов рублей, это те суммы, которые мы получали по займам или по другим платежам. Так, говорю я, она распределяла эти суммы между отделениями наших банков, которые имели там свои отделения, из ничтожного процента, что-то 1,4 или 1,5, тогда как обычный процент был 2 - 4, и это представляло большие выгоды для наших банков, и при этом распределении одни получали большие суммы, другие меньшие, отсюда директора этой канцелярии за услуги этого рода после оставления ими места в Кредитной канцелярии были обеспечиваемы местами в частных банках, в которых они оказывали столь ценные и выгодные услуги, с вознаграждением в 200 тыс. руб. в год или более.

А деньги нами держались за границей в обеспечение наших платежей по займам, находящимся за границей. С выходцами с того света в Государственном совете невозможно было найти общий язык: нельзя было и заикаться о принудительном отчуждении земли, конечно, с выкупом помещичьей для крестьян. Я помню мои разговоры с С. С. Бехтеевым, еще очень культурным человеком и автором интересной книги: "40 лет". Кроме того, что крестьяне пьяницы и лодыри и работать не хотят, я ничего добиться не мог.

Или: шел вопрос об ассигновании несчастных 10 млн. на народные школы. Я предложил ежегодно увеличивать до 10 млн. руб. расходы на эту цель, автоматически закрепив это раз навсегда, пока не будет это отменено особым актом. Ох, какую бурю это вызвало со стороны министра финансов Коковцова: нарушится-де равновесие в бюджете, мы не можем связывать себя таким обязательством, просто чуть не угроза государственного банкротства.

Я скоро убедился в невозможности какой бы то ни было работы в этом высоком учреждении: там была лишь организована защита своих классовых интересов, и то - очень узко и неумно понимаемых. И я не только охладел, но сделался абсентеистом.

Надо заметить, что я был яростным противником ограничения прав евреев и об этом подавал Николаю II записку, с которой первоначально ознакомил Кривошеина А. В., и он одобрил, но ничего из этого не вышло.

Но ходатаем за евреев я часто был, особенно по приему в учебные заведения сверх нормы. Бывало придешь к гр. Игнатьеву П. Н., а он уже знает, зачем я приходил, и спрашивает меня: "Ну, сколько у вас сегодня еврейчиков в кармане?". Даешь ему список. "Хорошо, хорошо, только за один раз не представляйте много". И удовлетворял мои просьбы.

Был построен цементный завод в Каширском уезде, но каменный уголь приходилось возить с Донбасса, а вокруг оказался т. н. бурый уголь, который, я знал по литературе, - прекрасно используется в Германии, нужны только некоторые особые приспособления. Это же знал и председатель правления некто Ганкин, но надо было провести подъездной путь,

стр. 84

а у нас это соединено было с большой волокитой. Я опять к министру финансов Коковцову В. Н. Он выслушал меня и говорит: "Недавно Совет министров пропустил несколько линий, журнал еще не готов, мне не подавали его для подписи, вы ведь знаете управляющего делами канцелярии Совета министров, не будете ли добры заехать к нему и скажите ему от моего имени, чтобы он включил и вашу линию; я ему и сам позвоню".

Дело то было вечером, и я сидел в квартире Коковцова, а в то время в канцелярии уже никого не было. Я так и сделал, и на другой день же поехал туда и сообщил, и при мне включили мою линию в готовый журнал, и это спасло завод, так как скоро наступила война и получать донецкий уголь было бы невозможно или получали бы с очень большими перебоями.

Мысль у меня шла дальше: я был большим энтузиастом индустриализации России, не буду повторять этого здесь, и меня нередко называли трубадуром русской промышленности. Я мечтал напоить, заразить творческим энтузиазмом нашу страну и призывал всех и каждого к участию в созидании промышленности у нас; пора перестать быть данниками Европы, надо встать на собственные ноги, особенно когда мы располагали такими огромными естественными богатствами; и я призывал всех, от старца до юнца, встать под знамена экономизма, покупать акции промышленных предприятий, если уже не творческой деятельностью участвовать в созидании промышленности, то по крайней мере своими сбережениями, правда, я при этом настаивал на введении ответственности за доброкачественность бумаг, выпускаемых тем или другим учреждением, частным лицом или банком, как это в известной степени поставлено было в Германии, где был проведен особый закон об ответственности за выпускаемые бумаги, где ответственность возлагалась не только за верность сообщаемых сведений в проспекте, но и за умолчание (см. об этом в последнем издании моего курса). И мне удалось убедить кн. Шаховского, министра торговли, который просил меня составить записку по этому вопросу, но я, будучи занят и не будучи знаком со всей практикой вопроса и толкованиями закона, рекомендовал ему одного из моих коллег, Вормса, но это было уже перед революцией.

Желая напоить наше общество жаждой экономического творчества и зная, что наше феодально- помещичье общество отрицательно относится к участию в промышленном строительстве, я видел, что и наша печать не понимает этих задач, а между тем я считал, что только предварительное выращивание рабочего сплоченного класса сделает возможным успешную борьбу за новые общественные формы у нас, хотел пересоздать и нашу печать, и вот как.

Я предложил одному издательству - "Копейка" - организовать при себе бюро по рассылке ежедневных бюллетеней литографированных со статьями выдающихся публицистов на разные темы, особенно на экономические, информацию, и с рассказами беллетристов, с тем чтобы они оплачивали их построчно, что напечатают, по 1 - 2 коп. за строчку, а так как их 800 - 900, и в периодической провинциальной печати нас стали печатать регулярно почти 300 - 400 органов, а то и более, то суммы, которые они платили, достигали больших размеров, и мы могли привлечь лучшие силы, единомышленные с нами, а главная мысль была - направить общественное мнение в сторону индустриализации, т. е., как я говорил, надо, чтобы общество наше возлагало венки не только на певцов и на артистов, но главным образом и тех, кто пишет, рисует на великом полотне нашей жизни, расписывая ее новыми фабриками и заводами. Я помню, когда я вступил в первое акционерное предприятие, то мой коллега по университету проф. Позднышев мне заметил: "Как это вы вступили, ведь это все равно, что с ломом сесть на большой дороге!" Вот какое представление было у нашей интеллигенции.

Провинциальной печати было выгодно - сотрудников на месте хороших трудно было найти, а тут получили они первоклассный материал - Куприна рассказы и др., мои статьи.

стр. 85

Но вопрос в том, что неаккуратно платили и этот небольшой гонорар, а деньги для организации этого бюро дал Русско-Азиатский банк, во главе которого стоял такой просвещенный человек, как А. И. Путилов. Он понимал, что без создания большого рабочего класса мы не создадим общественного строя, и всего-то нужно было 30 000 руб., тогда я предложил приобрести известную контору объявлений Метцля. Приобрели мы его за гроши, вместо капитала фиктивно был куплен якобы какой-то патент чуть не за два миллиона рублей, и организовали новое акционерное общество. Идея была - собирать объявления для всех органов печати, особенно провинциальной, направляя при этом, насколько в наших силах, эти объявления в органы, проводящие наши идеи, и в зависимости от степени этого, а затем из этих причитающихся им сумм удерживать в пользу бюро печати суммы, следуемые с них за материал, помещаемый ими.

Общество объявлений было организовано в конце 1916 г., но не успело развернуть своей деятельности: не о чем было объявлять, товаров было мало, их и без объявлений рвали из рук, но идея была правильная.

Затем, по моей же инициативе была приобретена фабрика писчебумажная Печаткина в Петербурге и превращена Русско-Азиатским банком в акционерную, и, следовательно, мы могли тогда снабжать газеты бумагой, а тогда начался уже бумажный голод, да и всегда провинциальная печать в финансовом отношении была в тяжелом состоянии и вечно нуждалась в средствах. Мы начали думать снабжать эту провинциальную печать и машинами, и всеми принадлежностями для типографий, и красками, и в вопросах рабочего законодательства.

А затем была мысль создать большую газету в Петербурге, на этой уже базе: имея влияние в провинциальной разветвленной печати, мы легко могли повлиять на нее, чтобы она органу, изданному нами, уделила наибольшее внимание и он мог бы стать наиболее распространенным и влиятельным.

Мне хотелось, в тех же целях поэтизации творческой экономической деятельности, использовать и кино, почему я, будучи членом правления акционерного общества Ханжонкова, и настаивал на его акционировании, и добился бы; ведь нельзя в этой отрасли работать кустарно. Я думал создать, акционируя его, свою пленочную фабрику и сеть своих театров, где бы пропускались картины с известным настроением.

Я был горячим сторонником проведения кинофикации школы, особенно в преподавании истории и географии, предлагая заснять важнейшие моменты русской истории, и пусть учащиеся видят, как созидалась наша страна, при очень трудных условиях, и пусть они, воодушевляясь, берут в свои руки творческий резец, кисти и краски и продолжают это творение. О географии, говорю я, опять: пусть посмотрят наши необъятные пространства, наши неисчерпаемые богатства, и у кого тогда не загорится сердце, чтобы овладеть этими богатствами и обратить их на служение человеку?

Гр. Игнатьев сделался моим сторонником в этом отношении, и принципиально был решен вопрос о кинофикации школы после войны: я у Ханжонкова, в качестве члена правления, как раз заведовал школьным кино, мы составили программу кинофикации школы, предполагался целый сборник, с указанием подробным, что заснять из географии и истории, на первых порах по этим только двум дисциплинам. Гр. Игнатьев по моему приглашению заезжал ко мне и просматривал наши заметки.

У меня была мысль использовать кино в целях пропаганды экономического творчества, индустриализации психологии нашего общества, правда, это быть может в ущерб шло политическим вопросам, но, повторяю, я без предварительного создания мощного, сильного рабочего класса не мыслил обновления нашего политического строя, и я хотел широко финансировать кинематографическое акционерное общество Ханжонкова, думал создать первоклассные кинотеатры в Петербурге и Москве и широкую сеть провинциальных театров в провинции, зависимую от этого акционерного общества, зависимую в смысле снабжения их картинами от него, кредитом, но для этого надо было утроить, учетверить капитал Ханжонкова, но

стр. 86

последний был маленький человек и мог вести дело только по-кустарному: ему не дано было плавать по морям, а лишь пускать бумажные лодочки по лужицам, я его знакомил было с крупными финансистами, но он боялся потерять свое большинство при развитии дела и, конечно, надо правду сказать, он не удержался бы на своем посту. А возможности были: создать большой дворец-кинотеатр в Петербурге, где были бы рандеву членов законодательных учреждений и правительства на премьерах, такой театр был поддержан и организацией прессы, как я уже говорил, и он в свою очередь мог бы рекламировать те или иные органы печати, нужные нам для индустриализации страны, а если, как я уже опять же говорил, создать свою фабрику по изготовлению пленки и нужных аппаратов съемочных и проекционных, то можно было иметь монополию кино в своих руках, а это огромное орудие воздействия на общественное мнение. Но, к сожалению, у нас в то время этого почти не сознавали, и, когда я убеждал самого умного нашего банкира и самого дальновидного Путилова, он хотя и согласился на первых порах стать акционером общества Ханжонкова, но смеялся: пожалуй, по-вашему, говорил он мне, нам следовало бы взять и кафешантаны... Что скажут о банке тогда!

Вот каковы были тогда воззрения на роль кино!

Но проведение идей через кино и монополия последнего фактическая, не юридическая, конечно, вместе с организацией прессы, могла бы напоить общественное мнение здравыми идеями по развитию производительных сил страны и поднять энтузиазм в этом деле, опоэтизировать этот род творчества.

Можно было бы изготовить ряд хороших фильмов, где проводилась бы эта идея в выпуклой художественной форме, и такие фильмы становились бы предметом обсуждения всей печати, и это давало бы известное направление уму. А раз сделалось бы модой посещение этих премьер членами правительства и членами законодательных палат, то, как ни заскорузлы умы были у многих, но это пробило бы в них брешь, двинуло бы быстро дело с кинофикацией школы, о чем я мечтал, желая изгнать злой дух из школы и сделать ее действенной, творческой, где бы люди учились не только где ставить ять, но учились бы творить, писать новые страницы своей истории, где выращивался бы зуд творчества. Учащийся, видя перед собой огромное зияющее перед ним полотно нашей территории, как белое пятно, и видя пред собой кисти и краски, не мог бы не взять эти последние, руки сами бы тянулись к ним, его стал бы сосать вампир творчества. Но, увы, все разбивалось о маленьких людей, среди коих приходилось вращаться. Россия тогда была страной пигмеев, а богатыри земли русской сидели далеко в ссылках или грызли свои ходы в подпольях.

Недостаточное мое общее образование делало меня робким и застенчивым, я боялся обнаружить этот мой недостаток, потому я из людей далеко не мог извлекать всего того, что можно было бы из них извлечь, а времени у меня не хватало на пополнение моего образования: я увлекался писанием моих статей, они производили частенько шумиху вокруг меня, и мне это нравилось и поднимало мой дух, и для меня, с остатками забитости, вынесенными из моего детства, это было важно.

А некоторыми статьями я приносил и непосредственную пользу, оказывая некоторое влияние на административную машину или внося в души других некоторые надежды и поддерживая их настроение.

Затем я был пессимистом; пессимизм навеяла на меня наша общественность: не было поля деятельности, где бы в то время русские люди могли развернуть свои силы, и многие чувствовали себя в железной клетке, прутья которой им не под силу было сломать, об этом и говорят мои книжки под псевдонимом Ихорова.

Не мог создать вокруг себя я должного окружения, были около меня маленькие люди, мечтающие только об улучшении своего материального благополучия, или люди, в которых я не верил, например, кадеты, которые говорили об отчуждении земли в пользу крестьян, а когда настал этот момент, отказались от него - на Украине и у нас, в России.

стр. 87

Рабочие чтения, в которых я принял участие, не подозревая рук извне, положили грань между мной и некоторыми либералами, весьма узкими, которые не понимали, чтр прежде всего надо дать рабочим просвещение, и пошли на поводу у фабрикантов, для которых эти чтения были ненавистны, так как они пробуждали рабочих от их умственной спячки.

Русское общество, малообразованное, не сознавало еще тогда, что прежде всего надо объединить рабочих, оно жило отрыжками народничества, хотя нередко уже не верило в его идеологию, в реальную силу критически мыслящей личности без солидной экономической базы и верило лишь в голую, лишенную базы пропаганду и не ставило своею целью выращивать кадры рабочего класса, не только не хотело развития производительных сил России, но видело в каждом участнике этого - жулика, "коммерсанта" в самом плохом смысле этого слова, и это русское либеральное общество довольствовалось показыванием кукиша из кармана, либеральными фразами, криками за стаканом вина, хорошим ужином в Эрмитаже.

Я же проводил вопрос в экономику, в развитие производительных сил России, и некоторым казалось, что я перешел в лагерь буржуазии, вернее, чуть ли не перешел, хотя последние, особенно московские, меня ненавидели, как даже мне сказал как-то директор Департамента полиции на совещании по рабочему вопросу в Министерстве торговли, предостерегая меня против козней последних.

Когда я читал рабочим лекции в 1901 - 1902 гг., я получал много писем и часть их разработал, использовал в книжке "Нужды рабочего класса в России", но большую часть, по жилищному вопросу, я не разрабатывал, так они и остались у меня, между тем они давали яркую картину, как живут рабочие у нас. Почему я их оставил без разработки? Тогда на меня были нападки и травля, и я боялся опять возобновления ее - просто из-за заячьей трусости. А между тем надо было не только их разработать, но посетить некоторые жилища: я ведь искал красок для лекций, статей - и сколько красок это дало бы мне! А я искал красок в книжках, следя усердно за литературой, и брал уже выцветшие краски, и их вплетал в мои статьи и лекции! Опять я был как-то не то пуглив, не то неповоротлив, быть может оттого, что все эти годы, до поездок в Петербург, я сильно страдал бессонницей.

А уже в 1929 г. живя в Болшеве, в санатории "Сосновый бор", я встретил некоторых рабочих, которым я читал лекции. Они, узнав, что я в санатории, пришли ко мне, и приглашали меня покатать на лодке, и приходили несколько раз ко мне, и вспоминали, как они учились у меня тогда единению трудящихся, образованию рабочих союзов и т. д. Первую-де закалку или азбуку того, что-де мы переживаем сейчас, мы-де получили на ваших лекциях тогда еще. Я помню даже фамилию одного из них: В. Судариков, и они приглашали меня к себе на собрания, чтобы я мог познакомиться с теперешним положением вещей, но опять я как-то не удосужился известить их, когда это можно устроить, когда я вернулся в Москву.

Не надо упускать случаев в жизни, когда жизнь дает возможность вобраться в ее нутро; чем глубже войдешь в него, тем больше богатства и красок извлечешь из нее. Так, драга: чем глубже захватывает вглубь, тем более обильную добычу она дает. Ведь мог я, пользуясь своим влиянием при старом режиме, испросить себе разрешение познакомиться с жизнью России, с ее школами, с чертой оседлости, с жизнью евреев в ней, о чем я не раз думал, с положением крестьянства у нас, рабочих,- но почему-то все откладывал и откладывал. И безволие осуществить это делало меня недовольным собой, угрюмым, необщительным; я уходил в себя, делался замкнутым, уходил в книжки и делался настоящим книжным червем, против чего я так возмущался, писал, говорил... Хоть бы я у жизни брал много - нет, я почти ничего не брал, а свободное время проводил в скуке, в каком-то отчаянии и в то же время не мог сдвинуться с места для энергичной деятельной работы, словно улитка, приросшая к своему месту - холодному камню.

стр. 88

Дома печальная мать: ей плохо жилось у меня. И я, истерзанный муками своего безволия, искал иногда удовольствий мимолетных, вел компанию с людьми ниже меня гораздо по их духовным стремлениям и погружался как бы в вязкую тину. Отчасти эта тоска и заставила меня ездить между Петербургом и Москвой. Стало несколько легче - многого я не стал видеть, что меня угнетало, но осталось много меньше времени для мысли, и, правда, даже спать стал, что долго мне не давалось. Но умственно я, пожалуй, деградировал.

Я хочу сказать, надо глубже в жизнь забрасывать свои сети и больше почерпать из нее свежей пищи: прочтенное в книжках - важно, конечно, да скоро стирается, но пережитое - более прочно. Надо беречь приводные ремни к жизни, а не обрезывать их! Почерпнутое из самой жизни, пережитое оказывает большое влияние на волю, на ее направление.

На Ленских приисках мне так и не удалось побывать, так как Авдаков (председатель) уезжал на все лето и мне приходилось его замещать, а в остальное время я был сам связан лекциями и другими работами и был очень занят, а после его смерти я сам сделался председателем, но была война, и тоже не мог оторваться от Петербурга.

Я было очень хотел ввести на Ленских приисках так называемые рабочие комитеты, или советы рабочих, т. е. создать, как это называлось тогда в германской литературе, так называемую конституционную фабрику, и говорил об этом, и составил записку по этому поводу, но наталкивался на большое противодействие Авдакова. А он, как горный инженер, имел, конечно, большее влияние, чем я; притом на Ленское общество большее влияние имел Петербургский международный банк, чем Азиатский, а с Международным банком у меня было гораздо меньше связей, чем с Русско-Азиатским.

Я думал создать такой орган на приисках, чтобы все справедливые жалобы трудящихся там получали скорейшее разрешение и чтобы положить предел всяким злоупотреблениям, возможным там особенно вследствие отдаленности от местонахождения правления. Но Авдаков увидел в этих выборных комитетах организацию всех рабочих, их объединение и что это-де чревато такими последствиями, что бог знает, что может произойти из этого, и положил под сукно, не желая даже обсуждать на заседании правления, и, кажется, напугал этим проектом и банк, и просил меня не поднимать этого вопроса, когда я пытался возвращаться к нему. Я столкнулся с ужасной косностью и боязнью рабочих организаций. Они хотели иметь перед собой распыленную массу, а себя видеть самодержавными владыками, располагающими жизнью рабочих.

Никто из них не интересовался литературой по социальным вопросам, никто ничего не читал по рабочему вопросу, и лишь кое-что проникало в их головы из повседневной печати - проникало, исчезало, испарялось, если не случалось какой-либо катастрофы.

О введении акций мелкой купюры они и слушать не хотели. Они видели в этом посягательство опять-таки на свои священные права. Придет-де всякий с акцией и будет задавать вопросы, и ты ему должен будешь отвечать. В этом видели умаление своего достоинства, хотя, казалось бы, им ясно было, что это установило бы связь рабочих с предприятием. Особенно мне казалось, что с падением рубля легко было известной частью капитала пожертвовать и раздать среди рабочих по известным правилам - стоило переоценить имущество предприятия на несколько обесцененный рубль и выдать бесплатные акции рабочим, прослужившим на фабрике известное количество лет, а там они сами станут прикупать их, если предприятие дает правильный и хороший доход. И рабочие были бы заинтересованы в поднятии производительности и своего труда, и в некотором надзоре за производительностью труда своих товарищей. Я об этом выпустил брошюру и не буду повторять этого здесь, но это встречало самый энергичный отпор.

Мне очень много приходилось принимать участия в разных правительственных комиссиях по подоходному налогу, наследственному,

стр. 89

промысловому, подомовому, по рабочему вопросу, и здесь я вспоминаю с удовольствием M. M. Федорова, бывшего товарища министра торговли и промышленности, и Д. В. Философова - министра.

Было много курьезов. Так, на одном совещании представитель духовенства заявлял совершенно серьезно, что то, что дается священнику за требу, то дается самому господу богу и потому никакие доходы духовенства не должны подлежать обложению.

Некий богатый человек, X. С. Леденцов, оставил крупное состояние на поощрение открытий и изобретений, состоявшее в недвижимости, главным образом, и частично в бумагах, и я, между прочим, был назначен одним из душеприказчиков.

Леденцов прежде содержал много винных лавок в Тамбовской губернии и не прочь был заниматься ростовщичеством. Он был так скуп, что, помню (я встретил его в Кисловодске), он всегда носил в бумажке лимон с собой, мотивируя это тем, что за чай с лимоном берут дорого и лучше лимон иметь свой, а брать лишь один стакан чая. И что еще поражало меня в нем, это крайняя грубость с официантами. Но оставил состояние на такую цель, и я еще подал ему мысль учредить музей труда, который он и учредил, дав для него особые средства. Он и поныне, кажется, существует, а Леденцов должен был уехать за границу - его привлекали за ростовщичество - и умер там, в Женеве.

И. Г. Щегловитов, уже будучи председателем Государственного совета, как-то мне рассказывал, будучи у меня за бутылкой вина: я был у государя с докладом (за месяц или полтора до войны с Германией), и он мне сказал: я бы хотел изменить положение о Государственной думе и сделать ее не законодательной, а законосовещательной, согласитесь вы это сделать? И Николай II отошел к окну, пуская колечки табаку из папиросы! Я ответил, что не могу исполнить его воли, и он был очень мной недоволен, представьте себе, что произошло бы, если бы он это сделал! Это было за два месяца или полтора до войны.

Когда была объявлена война, стали брать с заводов рабочих самых квалифицированных, и никакие ходатайства не помогали, и этим было разорено производство во многих отраслях; лишь потом спохватились и стали возвращать их с фронта.

Публика к войне относилась очень благодушно, веруя, что если с нами Англия, то победа обеспечена, так как Англия-де никогда не была бита, кроме как в войне с Америкой в XVIII столетии.

Массы бросились в банки разменивать кредитные билеты на золото, и сначала разменивали без ограничений, но потом, когда образовались огромные очереди, то ввели ограничения - не более 100 р. на одного человека. Говорят, до опубликования закона, приостановившего размен, было изъято золота на 60 млн. рублей, главным образом привилегированными лицами и членами императорского двора, так шла молва. И потом стали закупать золото в Ленском и других обществах, добывающих золото, и я знаю, что некоторые его даже спускали у себя в колодцы, которые имели особые свои дома, на дно их.

Началась погоня за казенными поставками, и здесь и из-за границы, и стали повсюду искать лиц, через которых можно было бы добиться этих заказов, и пошло взяточничество во всю. Всякого рода дамы приходили к малознакомым, даже с какими-то кусками веревок, мешков, все это предлагая провести где следует, и комиссия, если хотите, хоть натурой, и так эта вакханалия распространилась, как зараза. Помню, один профессор Московского университета, имевший свой дом в Москве, накупил гвоздей уйму и сложил у себя в сарае: тут-де безопасно. Получившие заказы делились барышами как с теми, кто им помогал достать заказ, так и с банками, которые их финансировали. Затем всякие попытки ускользнуть от призыва в армию и остаться дома, и осаждение лиц, имеющих соответствующее влияние; появились полчища лиц "незаменимых" в банках, иногда на предприятиях, которые щипали корпию. Отношение к войне и ее ужасам было недостойное: множество лиц стремилось на этом обогатиться. И затем все надежды на союзников: они-де выручат.

стр. 90

Расстройство транспорта и связанный с этим недостаток продовольствия, запрещение вывоза из одной губернии в другую и т. д. - и продукты стали исчезать из обращения. Я одно время частным образом получал сахар от Ярошинского, чай от Попова.

Во время войны было очень выгодно открывать новые банки. Одна выдача так называемых гарантийных писем по поставкам - их гарантии оплачивались от 3 до 4 процентов, без всякой выдачи денег. Гарантия была чисто фиктивной: банк якобы гарантировал срок поставки, качество, обусловленное в договоре и т. д., но наше правительство никогда не предъявляло претензий банкам, и всякий открывший новый банк, уже имел эту выгоду, помимо других выгод и барышей. Вот, между прочим, почему во время войны так легко открывались новые банки.

Когда мне сказали, что С. Ю. Витте вернулся из-за границы в начале войны (а он уехал на лето туда), то я позвонил ему, что мне хотелось бы повидаться с ним. Он, с обычной своей ко мне любезностью, ответил: "Как хотите: хотите - я к вам приеду: у меня ведь есть автомобильчик". Но я сказал, что я могу сам приехать. "Тогда, если хотите, хоть сейчас". И я поехал. Приехал к нему в особняк его.

"Ну, как вы смотрите на события?" - "А вы как?", - он мне в ответ. Я начал говорить, что в победу нашу я не верю, будет у нас разруха, и в Европе тоже, а вот выиграют Соединенные Штаты: экономическая гегемония перейдет к ним - цивилизация шла с самого севера на восток: я не говорю уже о более отдаленных временах, но возьмите она была в Сирии, Ниневии, Греции, Риме, Испании, Голландии, Англии - все в одном направлении, и теперь переходит далее на запад. Я уже лет пятнадцать тому назад говорил на публичных моих лекциях, что мировая ось переходит к Соединенным Штатам и что она уже недалеко от Нью-Йорка. Я имел здесь в виду мою лекцию: "Америка идет на Европу", которую мне приходилось повторять не раз читать в провинции, а потом она вышла отдельной книжкой под тем же заглавием, а затем под заголовком: "Чему учит нас Америка?".

И я начал рисовать картину нашей разрухи и обнищания. С. Ю. прервал меня: "Ну, что же вы меня спрашиваете? Вы верно рисуете положение и будущее России, я вам прибавлю; да вот что: знаете ли вы, как началась война? Кто виноват в ней?". Я сказал: "Вильгельм ведь объявил войну?" - "Нет, не так. Вот, возьмите, я вам дам досье секретных донесений и всей переписки между Николаем и Вильгельмом". И он протянул мне объемистую папку, которой я и занялся. В ней переписка телеграфная между Николаем и Вильгельмом, где Вильгельм именует Николая "Никой", а Николай Вильгельма "Вилли". Обмен в очень дружеских выражениях: Вильгельм, узнав о мобилизации у нас, сообщает, что он просит ее отменить, что иначе он, Вильгельм, не в состоянии противостоять общественному мнению своей стороны. Николай ему отвечает, что он пошлет к нему Татищева; там назначался и день, кажется, четверг, вечером. Таков общий смысл переписки. На этом она обрывалась.

"А дальше вот что было, - сказал С. Ю.- В назначенный срок Татищев не был послан, Вильгельм ждал и не дождался, а он человек нетерпеливый; нашего посла Остен-Сакена в Берлине не оказалось. Вы знаете мое отношение к Коковцову, которого вы, кажется, цените: он человек не великого ума, но он человек долга, в этом надо отдать ему справедливость, и, будь он там послом, как это предполагалось, он был бы, как человек долга, на своем месте, а Вильгельм, будучи импульсивным человеком, сам приехал бы к Коковцову, ночью разбудил бы его. А вы знаете, как Коковцов говорит - как ручеек журчит, он стал бы говорить часами и заговорил бы его, и, думаю, Вильгельм не сделал бы своего шага, а там мало ли что еще могло случиться, и, может быть, война была бы отсрочена. Помните наш разговор месяца полтора или месяц тому назад, когда я был уверен, что война года на два отсрочена?

Но в Берлине никого у нас в такой важный момент не оказалось. Кто же виноват в войне? Если есть Бог, то он покарает виновных: как два

стр. 91

барана, стукнулись рогами, и Николай и Вильгельм, и оба разобьют себе лбы: монархии ни в Германии, ни у нас не будет.

Так что же делать? - говорит он.- А вот мы сидим здесь, допустите, что над нами еще этажей семь и из верхнего этажа бросился кто-то вниз. Что же нам делать? Хватать его за ногу и удержать от падения? Ничего не остается делать, как ждать нашей печальной участи. Николай ведь человек с куриным мозгом, недалекого ума, не умеет выбирать людей. Какие у нас военачальники! Ах, проклятые сербы! - и он начал бегать по кабинету, схватившись за голову.- Что они наделали! Ах, проклятые сербы! У нас все погибло. Вот я на память оставлю себе золотую десятирублевку, ни вы, ни наши дети, ни внуки не увидят больше золота в обращении. Запретили казенную продажу питей, ну что же, будут гнать водку у себя в деревнях и городах! Война затянется, ужас, ужас! А Америка выиграет и будет диктовать свою волю в экономической жизни".

Действительно, за месяц до этого я имел беседу с Витте, и он тогда заверил меня, что мировая война, которая, конечно, неизбежна, но по крайней мере на год-два отсрочена, а может быть, и на три, и что он теперь в этом отношении спокоен и поедет за границу для отдыха.

Как-то во время войны, уже в половине 1916 г., было закрытое заседание государственного совета, я не помню, по поводу чего, и я говорил речь, довольно критическую, относительно нашего управления. Но чтобы смягчить ее и не вызывать среди правых большого недовольства, кончил ее верой в нашу победу или по крайней мере пожеланием этого, и когда я вышел из зала заседаний, подходит ко мне С. Ю. и, качая головой, с упреком обращается ко мне: "И не стыдно вам? Публично заниматься онанизмом? Да еще при всем народе! Ведь вы же не можете верить в победу: вы знаете наше положение, вы, я убежден, знаете, что мы не победим". Я объяснил ему, почему я так кончил. "Ну, если это дипломатия, то это другое дело".

В 1905 - 1906 гг. он меня спас от очень крупной неприятности. Дело в следующем: после октябрьских дней я был приглашен писать статьи, когда захочу, на темы по моему выбору, а тогда вопросы ставились о нашем таможенном тарифе и рабочем законодательстве, о страховании рабочих, о продолжительности рабочего дня и т. д. Я поставил условием, что не обязан считаться с ведомственной точкой зрения, а буду писать, как думаю, и это было принято, но вот как-то я написал статью по поводу всеобщей стачки, где проводил мысль, что, конечно, всеобщая стачка - великое бедствие для страны, но когда люди борются за свои элементарные права, которые тоже для людей существенны, как обеспечение себя водой, светом, то возражать против нее нельзя, и она вполне закономерна и понятна.

Статья была напечатана, но кто-то из придворных взял этот номер и представил Николаю. Тот прочитал, и, говорят, пришел в ярость, и надписал на этом номере: неужели есть такие профессора в моих императорских университетах? По тогдашнему времени, как мне сообщили, мне грозили неприятности большие, как и "Торгово-промышленной газете".

Я по другому делу как раз приехал в Петербург, в редакции мне сообщили об этом и посоветовали зайти к Витте. Я пошел к нему; он мне передал все это и что потом эту надпись, как полагается, покрыли лаком, чтобы сберечь от тления времени. "Да,- говорил он,- это неприятность для вас и для нас", т. е. редактора (не помню, кто тогда им был, М. Ф. Федоров или Р. И. Миллер, оба потом товарищи министра финансов). "Целое дело возникло, но я приказал составить записку, что ваша статья напоминает того, кто говорил: честь бога, но вытекало из его слов, или он говорил и прибавлял: "Так сказал безумец", так как дальше вы все же говорите, что не надо доводить до этого, и что всеобщая забастовка не есть благо. Ну что же, император не будет искать теперь вашу статью и едва ли он кому-либо покажет наш ответ и разъяснение. Я думаю, дело сойдет, а вы держите в секрете, не надо предавать огласке, особенно чтобы не появилось об этом в печати, я же со своей стороны принял меры". Так дело и сошло.

стр. 92

И когда я был выбран в Государственный совет, то я единственный из членов его, который отказался представляться Николаю И. Я был выбран от Академии наук и университетов и потому не получал приглашений на придворные торжества - обеды, выходы, которые, между прочим, так усердно любил посещать M. M. Ковалевский. Отказывался я поехать и по принципиальным своим соображениям и вследствие этого инцидента, врезавшегося мне в память. Я знал, что представление будет связано потом с посещением торжеств при дворе, а терять времени мне на это не хотелось: я тогда читал лекции в двух университетах - Московском и Петербургском, и, живя три дня в Москве и три дня в Петербурге, и читая лекции в других высших учебных заведениях, и постоянно печатая статьи в периодических изданиях, совершенно не имел времени, чувствовал себя всегда переутомленным и настроенным скверно. Помню, опять, как-то я был у С. Ю. и он, видя меня в угнетенном настроении, отчасти от переутомления, отчасти оттого, что видишь, что вся твоя публицистика пропадает зря, меня спросил: "Отчего у вас такой угнетенный вид?". Я ему ответил, "Оттого, что сознаю, что лью воду в бездонную бочку и никакого толка от моей работы нет, а я ведь не живу, не хожу в театры, не вижусь со знакомыми, не бываю в обществе: читаю в пяти учебных заведениях, читаю с пафосом, с настроением" (действительно, меня слушать приходили люди с разных факультетов и аудитория была переполнена). А он мне: "Я вам скажу откровенно: никто больше вас не сделал у нас в России для популяризации экономически жизненных вопросов и финансовых, поверьте моему слову, и вы должны радоваться, что пробудили и пробуждаете интерес в массах к этим вопросам. Вам не печалиться, а радоваться, а что результатов не видно, то мы живем в такое время".

Действительно, иногда мне приходилось писать почти каждый день, и писал я и в поезде и на извозчике. Но взамен получал вороха писем, и это поддерживало мою энергию, писем часто столь трогательных, что после них нельзя было не взяться за перо и не писать.

Читал я даже на курсах бухгалтерии у Езерского. Езерский приехал ко мне как-то во всех своих орденах и встал почти на колени, прося уделить ему час: так-де просят его слушатели, и так умолял, что я не мог не согласиться и должен был читать по часу и в Москве и у него в Петербурге.

Бездарный Николай II представлял из себя такую фигуру, что никакой мантией его прикрыть было нельзя: настолько он не понимал своей задачи и интересов своей страны, живя в вечном страхе за себя и династию.

Сейчас люди не порывают своих связей с той средой, из которой они вышли: они возвращаются в свою деревню и живут всеми ее интересами. А я помню, ко мне приехал мой товарищ по городской школе, я был уже профессором,- правда, тогда я очень болел бессонницей и я не мог с ним говорить после лекций, и мой прием был очень холоден, что потом меня мучило и мучит теперь. Увы, я оторвался от жизни: все какие-то большие вопросы занимали меня, а вопросы Чухломы и ее окружения казались столь маленькими, что я потерял к ним вкус, а между тем только таким путем и можно чувствовать пульс жизни. Врач, чтобы узнать своего больного, должен копошиться и в его моче, и извержениях его. Так и общественный деятель не должен оставлять вне поля своего зрения часто самые мелочные вопросы окружающей его жизни. А русская интеллигенция прежнего времени считала это ниже себя, и оттого она не видела, что делается в недрах нашего населения. И мы, мысля, были с завязанными глазами и стояли на краю обрыва, не зная этого. Мы лишены были сейсмографических станций, которые бы регистрировали подземные толчки, как результат каких-то разных процессов, происходящих там, внутри, где накапливались ярость и народный гнев, в результате чего являются взрывы, наружная кора, казалось бы, совершенно спокойная, прорывается, и там, где кучка счастливых людей вчера еще танцевала, сегодня извергается лава горячая, все сжигает и погребает под собой - и города, и людей, и помещиков, и капиталистов, и интеллигенцию прежнюю.

Я не задирал носа пред прежними своими знакомыми, но просто

стр. 93

большие вопросы затемнили во мне мелкие, а они-то были, пожалуй, поважнее разных книжек.

Да и ту среду, в которую я попал, я не мог хорошо узнать, я был с людьми, выше меня стоящими (т. е. теми, которые считали так, исходя из своего происхождения дворянского и т. д.), очень горд и никогда первым не шел им навстречу. Я видел, что они относятся ко мне как к выскочке, свысока, и это было барьером между мной и ими. Я в этом теперь каюсь, я много потерял: я мог бы лучше узнать эту среду. Надо было подходить к ним, чтобы изучать их, изучать их психологию, а чтобы учиться у масс, как правильно говорит Сталин, надо было попробовать их очки, через которые они смотрят на мир и социальные отношения.

Саврасов говорит, что ему его бабушка-побируха, которой он стеснялся, вследствие этой ее профессии, перед смертью своей принесла икону Сергия Радонежского и сказала ему: "Вот как пиши". "А на иконе была нарисована наша травка русская, а я писал до того дворцы. И я стал писать наше небо, наш простор и воздух". И он стал большим художником, а наша интеллигенция читала иностранные книжки и не знала нашего народа и что творится в нем, не знала нашей травки, нашей фауны и флоры. А посмотрите наших великих деятелей, творцов сегодняшнего дня - как они постоянно вращались среди широких слоев населения, изучали все изгибы его души, его мозга, открывали извилины в нем и туда опускали свои семена. И хорошо, крепко сеяли они, и семена эти взошли пышно. (См. рассказ Паустовского о Левитане).

Да, мало мы исследовали наши богатства, не было у наших предпринимателей сознания их долга пред страной, а больше они стремились к своей наживе, и нередко такими способами, которые дискредитировали нас в глазах иностранцев, которые, зная наши богатства, иногда шли на их разработку.

Иллюстрирую это одним фактом, типичным для этого рода наших "предпринимателей". Так, группа их решила нажиться на золотых приисках: сделали, якобы, заявку на найденное якобы ими золото и решили продать эти прииски иностранцам. Сделали предварительно много шурфов на данной территории, а так как золото было очень бедное, а иногда и совсем его не было, то "предприниматели" велели своим служащим взять пистолеты, хорошо их зарядить настоящим золотом и основательно прострелить внутрь эти шурфы. Золото, конечно, отлагалось на стенках шурфов, и эти "пробы" они послали иностранным капиталистам, те прислали своих представителей, так как дело их заинтересовало по богатству содержания золота. Представители приехали, сами обошли шурфы, и взяли новые пробы и, кроме того, сами сделали несколько шурфов в разных местах, а так как они не были обстреляны, то, конечно, в них золота не было. Все пробы были запакованы в замшевые мешки и эти мешочки запечатаны печатями заграничных представителей.

Наши "предприниматели" пригласили иностранцев на обед роскошный, где шампанское лилось рекой, и всячески старались их хорошенько напоить и возможно дольше задержать на обеде, а мешки с золотом, так как они были опечатаны, были сложены в канцелярии и, когда те пировали, "предприниматели" приказали своим служащим взять хорошие спринцовки, положить в них золотого порошку и проспринцевать замшевые мешки, особенно те, в которые были положены пробы из вновь пробитых шурфов, не простреленных ранее, и так наспринцевали мешочки, что когда эти пробы в мешочках прибыли в Брюссель и были взяты анализы в лаборатории, то оказалось прямо бешеное количество золота, и бельгийцы сейчас же телеграфировали, что они покупают эти прииски и дают условленную сумму. Бельгийцы завезли свои машины для добычи золота и начали разработку, но каково было их разочарование, когда они увидали, что золота-то нет или оно так бедно, что не стоит его добывать.

Да, много было рвачества. Наши предприниматели не выполняли задач, налагаемых на них обладанием возможностью разрабатывать наши богатства, и недаром небо их покарало: все эти факты просачивались

стр. 94

в печать, а через нее в мозг всего населения, и все более и более широкие слои населения видели, что у нашей буржуазии испарилось чувство долга перед страной. И, естественно, должен был подняться народный гнев, вырасти ненависть к классу владеющих.

В таком-то пренебрежении были у нас и таланты, выходившие из низов, и сколько у нас их погибло, сколько наших изобретений не увидело света!

Я сторонник щедрого вознаграждения открывателей богатств, организаторов производства, рационализаторов, ведь без продвижения здесь мы не в состоянии будем поднять на должную высоту нашу культуру, а главное - распространить ее на широкие массы населения. Почему у нас в советской стране так чрезмерно вознаграждаются писатели, которые нередко переиздают десятками раз свои произведения даже по 300 000 р. (А. Толстой). Ведь это отрывает их от масс, получается род ожирения, при котором писатель становится уже малоподвижным и малопроизводительным, делается рантье, отрезывающим купоны с имеющихся у него книжек! Он, как курица перекормленная, перестающая носить яйца, перестает работать над собой. А уж если писателя так вознаграждать, то тем более надо щедро вознаграждать лиц, обогащающих нас новыми найденными богатствами, новой техникой: ведь если человек не будет лучше жить, питаться, не будет иметь досуга, мозг его не будет полнокровным, то он не в состоянии будет читать произведения авторов, не в состоянии будет их усваивать, переваривать! Может быть, наша беллетристика нередко потому и страдает водянкой, гонясь за высокий полистной платой, особенно имея в виду повторные издания. Надо всячески поощрять творческую инициативу в развитии производительных сил, но, конечно, не чрезмерно, чтобы не получалось ожирения и здесь.

Да, при старом режиме нетрудно было обогащаться разными манипуляциями, при содействии продажной печати, и тогда торжествовали ликующие хищники с зубами, окрашенными кровью бедноты, которой они перекусывали горло. Были и лица, которых мучила совесть при виде этого, но они не могли ничего поделать и наркотировали себя работой мысли, усыпляя свою советь игрой своей мысли, высекая резцом страданий яркие вспышки своей творческой мысли, свои грезы и мечты и накрывая ими зияющие пропасти бездонные горя, страдания масс населения. Они видели, что их творческая мысль ударяется о тяжелую каменную стену, которой не пробить только мыслью, не понимали они, что здесь нужны пушки и пушкари.

Мы стряхиваем с себя грязь буржуазного общества, но с водой грязной не следует выплескивать и ребенка, и если мы так поощряем литературное творчество, то должны поощрять и творчество в сфере производства. Мы уже, увы, выплеснули это. В самом деле, нельзя же считать поощрением те гроши, которыми у нас оно вознаграждается, в сравнении с тем, как вознаграждается какой- нибудь написанный роман, повесть. Правда, это объясняется, вероятно, тем, что прежде на вознаграждении организаторов и изыскателей богатств было много злокачественных наростов, просто жульничества, но эти-то наросты и надо срезать, а здоровое ядро надо оставить.

Постоянный адрес данной публикации: