В статье А. А. Зимина "Некоторые вопросы крестьянской войны в России в начале XVII века"¹ рассматривается широкий круг вопросов истории классовой борьбы в Русском государстве в начале XVII столетия. В связи с этим возникает необходимость изложить некоторые соображения по проблемам, затронутым А. А. Зиминым.

Хронология первой крестьянской войны в России

"Существуют разногласия во взглядах на то, какие события следует связывать с крестьянской войной начала XVII века", - пишет А. А. Зимин (стр. 97). Он не согласен, в частности, с определением восстания Болотникова 1606 - 1607 гг., как первой крестьянской войны в России. По его мнению, это восстание "было лишь кульминационным моментом" крестьянской войны начала XVII в., хронологические рамки которой следует расширить более чем на десятилетие - с 1603 по 1614 год. Двенадцатилетний период крестьянской войны А. А. Зимин делит на три этапа: первый - "время ее постепенного нарастания, относится еще к 1603 - 1605 годам" (стр. 97). Вторым явилось восстание Болотникова. "Третий этап (1607 - 1614) характеризуется постепенным спадом движения, сложным переплетением антифеодальной борьбы с борьбой против иноземного вторжения" (стр. 100). Таким образом, А. А. Зимин понимает под крестьянской войной, представляющей собой самую высшую и вместе с тем наиболее острую форму борьбы классов в феодальном обществе, "огромный комплекс событий" (стр. 113). Часть их них, по нашему мнению, хотя и относится к сфере классовой борьбы, но отличается от крестьянской войны, часть же вообще принадлежит к иной области социально-политических отношений.

Началом крестьянской войны А. А. Зимин считает восстание Хлопка (стр. 98). Тем самым он не видит разницы в формах и масштабах, какие имела борьба классов в событиях 1603 г. и 1606 - 1607 годов. И дело здесь даже не в том, что восстание Болотникова охватило территорию, неизмеримо большую, чем восстание Хлопка.

Наиболее существенной отличительной чертой крестьянской войны, то есть гражданской войны между крестьянами и феодалами, на наш взгляд, является то, что единая территория государства во время крестьянской войны в политическом отношении распадается на территорию, остающуюся под властью господствующего класса, и территорию, перешедшую под власть восставших крестьян.

Указанная особенность присуща восстанию Болотникова (как и крестьянским войнам под предводительством Разина и Пугачева). Напротив, то, что нам известно о восстании Хлопка, говорит о другом. Восставшие холопы в 1603 г. "укрывались в пустынях и лесах близ дорог",

¹ "Вопросы истории", 1958, N3. (В дальнейшем ссылки на статью А. А. Зимина даются в тексте.)

где от них "проезду не бысть"² . Они не овладели ни одним политическим или административным центром Русского государства. В частности, в руках правительства Годунова оставались города Владимир, Волоколамск, Вязьма, Можайск, Медынь, Ржев, Коломна, куда были направлены "за разбойники" (то есть против восставших) воеводы с правительственными войсками. Поэтому более верным и точным будет отнести восстание Хлопка к предвестникам крестьянской войны.

С точки зрения конкретно-исторической, также вряд ли будет правильным считать началом крестьянской войны 1603 год. А. А. Зимин пишет о восстании Хлопка: "Массовый характер и широкий размах этого восстания говорит о том, что движение крестьян и холопов перерастало в то время в крестьянскую войну" (стр. 98). Можно было бы и согласиться с подобным утверждением, если бы А. А. Зимин говорил, что восстание Хлопка могло перерасти (а не перерастало!) в крестьянскую войну. Оценка этого выступления как "наиболее грозного предвестника восстания Болотникова"³ исходит именно из такого предположения.

Выступление холопов под руководством Хлопка в отличие от восстания Болотникова, не успев перерасти в крестьянскую войну, было подавлено крепостническим государством. Поэтому, на наш взгляд, нельзя видеть "постепенного нарастания" крестьянской войны в 1603 - 1605 годах. В это время имела место острая вспышка классовой борьбы, закончившаяся победой феодалов.

Так, оценивая восстания Хлопка и Болотникова, А. А. Зимин, по нашему мнению, не различает неодинаковые проявления классовой борьбы и относит менее развитые формы борьбы классов к более высоким.

Вызывает возражение также трактовка периода 1603 - 1605 гг., как "первого этапа крестьянской войны" (там же), совпавшего по времени с движением Лжедмитрия I на Москву. "Лжедмитрий действительно был политическим авантюристом, игрушкой в руках польских магнатов, - пишет А. А. Зимин. - Но особенностью событий 1605 г. являлось перемещение центра нараставшей крестьянской войны на южные окраины Русского государства. Угнетенные массы крестьян и холопов поддерживали борьбу Лжедмитрия с Борисом Годуновым" (стр. 99).

Нельзя согласиться с тем, что движение 1604 - 1605 гг. представляло собой какой-то определенный этап крестьянской войны. Это означало бы игнорировать разницу между такими социальными явлениями, как восстание Болотникова и поход Лжедмитрия I на Москву, являвший собой особую форму интервенции польских феодалов. И то, что угнетенные массы крестьян и холопов поддерживали борьбу Лжедмитрия I с Борисом Годуновым, вовсе не свидетельствует о сходстве между событиями 1605 г. и восстанием Болотникова.

Участие крестьян и других представителей социальных низов в восстании Болотникова коренным образом отличается от поддержки этими же силами движения самозванцев. В первом случае борьба угнетенных классов Русского государства была направлена на достижение задач, адекватных их классовым интересам, во втором - борьба социальных низов использовалась политическими авантюристами, ставленниками польских феодалов в целях, чуждых и враждебных антифеодальным элементам русского общества. Поэтому нельзя объединять эти движения и рассматривать их лишь как отдельные этапы крестьянской войны.

Взгляд на события 1605 г., как на определенный этап в развитии крестьянской войны А. А. Зимин обосновывает ссылками на законодательство Лжедмитрия I о крестьянах и холопах. Он возражает против тезиса, что это законодательство было "проникнуто тенденцией усилить крепостнический гнет и имело целью восстановить крепостнический "по-

² И. Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М. 1937, стр. 71; "Новый летописец". Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. XIV, ч. 1-я, стр. 58.

³ И. И. Смирнов. Восстание Болотникова 1606 - 1607. М. 1951, стр. 83.

рядок", нарушенный крестьянской войной"⁴ . А. А. Зимин считает, что "с законодательством Лжедмитрия I связывались у некоторой части крестьян и холопов иллюзии "о хорошем царе", что способствовало популяризации среди них имени "царевича Дмитрия" (стр. 100). Основания для таких иллюзий он находит в "двойственности" законодательства Лжедмитрия I о крестьянах и холопах (стр. 99 - 100).

Свою аргументацию А. А. Зимин начинает так: "Законодательная деятельность Лжедмитрия обнажила крепостнический характер его политики" (стр. 99). Однако, анализируя два основных акта Лжедмитрия I о крестьянах и холопах - приговоры от 7 января и 1 февраля 1606 г., - А. А. Зимин приходит к выводу, что по первому закону освобождалось от зависимости значительное число кабальных холопов, а по второму - не подлежали возврату своим господам большие группы беглых крестьян. Нетрудно заметить, что такое мнение о приговорах 7 января и 1 февраля 1606 г. несовместимо с положением о ярко выраженном крепостническом характере крестьянского законодательства Лжедмитрия I. Оно скорее свидетельствует об обратном. Но в таком случае оказывается, что иллюзии "о хорошем царе", связанные у некоторой части крестьян и холопов с законодательством Лжедмитрия I, имели под собой известное основание. Если эти законы освобождали от феодальной зависимости значительное число крестьян и холопов, то, следовательно, они отвечали их интересам.

А. А. Зимин, обратившись к законодательству Лжедмитрия I для обоснования своего взгляда на события 1605 г, как на время нараставшей крестьянской войны, заканчивает анализ этих законов следующими словами: "Приговоры о кабальных холопах и о крестьянах, конечно, не говорят о том, что Лжедмитрий I - "крестьянский царь"" (стр. 100). Этот вывод, несомненно, гораздо ближе к истине, чем утверждение, ставящее под сомнение крепостнический характер законодательства Лжедмитрия I о крестьянах и холопах⁵ .

Последнее обстоятельство дает право говорить о том, что А. А. Зимин, по нашему мнению, не понял главную и определяющую черту этих законов: приговоры 7 января о кабальных холопах и 1 февраля 1606 г. о крестьянах находятся в русле основного крепостнического законодательства по крестьянскому вопросу конца XVI - начала XVII века. Они частично развивают дальше, а частично и восстанавливают старые правовые нормы указов 1597 г. о холопах и о сыске беглых крестьян. Об этом наиболее отчетливо свидетельствует закон от 1 февраля 1606 г., где содержится прямая ссылка на "старый приговор" 1597 г. о сыске беглых крестьян ("А на беглых крестьян по старому приговору дале 5 лет суда не давати"). Правовые нормы "старого приговора" составляли принципиальную основу указа от 1 февраля 1606 г., представлявшего собой инструкцию по осуществлению закона 1597 г. в конкретной обстановке 1606 года. По сути дела, указ 1 февраля 1606 г. восстанавливал и подтверждал основное положение закона 1597 г. - о пятилетнем сроке сыска беглых крестьян.

А. А. Зимин пишет, будто "приговор 1 февраля 11606 г., восстанавливая пятилетний срок сыска крестьян, тем самым признавал, что крестьяне, бежавшие до 1601 г., не подлежали возврату своим господам, тогда как по закону 1597 г. сыску подлежали все крестьяне, незаконно покинувшие феодала после 1592 года" (стр. 99). Однако в основе такого противопоставления законов 1600 и 1597 гг. лежит легко обнаруживаемый софизм. Дело в том, что крестьяне, бежавшие после 1592 г., подлежали по указу 1597 г. сыску только в самый момент издания этого закона. На будущее закон 1597 г. устанавливал именно пятилет-

⁴ И. И. Смирнов. К характеристике внутренней политики Лжедмитрия I. "Ученые записки" Ленинградского государственного университета N19. 1938, стр. 200.

⁵ О законодательстве Лжедмитрия I по крестьянскому вопросу см. там же.

ний срок сыска⁶ . Таким образом, если взять норму этого закона применительно к 1606 г., то и получится, что крестьяне, бежавшие до 1601 г., не подлежали возврату своим господам, как лица, с момента побега которых прошло больше пяти лет. Итак, в установлении 1601 г. в качестве рубежа для сыска беглых крестьян следует видеть не ревизию норм указа 1597 г., а, напротив, подтверждение их.

Однако закон 1 февраля 1606 г. не просто подтвердил правило о пятилетнем сроке сыска. Есть все основания утверждать, что ко времени появления приговора 1 февраля 1606 г. действенность закона 1597 г. была сильно подорвана, если не ликвидирована вообще. В 1601 и 1602 гг. появились указы Бориса Годунова о частичном восстановлении права крестьянского выхода. А. А. Зимин при анализе закона 1 февраля 1606 г. упустил из виду, что непосредственным предшественником его является не указ 1597 г., а законы 1601 - 1602 годов. Между тем для правильной оценки закона 1 февраля 1606 г. это обстоятельство имеет решающее значение.

Характер указов 1601 - 1602 гг. достаточно выяснен в литературе⁷ . Хорошо известно также и то, что они послужили толчком для массовых выходов крестьян, истолковавших демагогический жест правительства Бориса Годунова как восстановление права крестьянского выхода. Б. Д. Греков подчеркивает, что "больше чем вероятно, что и в следующем, 1603 г., правительство не в силах было справиться со стихией". Б. Д. Греков указал также на то, в каком отношении находилось принятие закона 1 февраля 1606 г. к самовольным крестьянским выходам: "Только в 1606 г. правительство Самозванца задним числом решило разобраться в вопросе о нарушении права выхода по существу. В указе 1 февраля 1606 г. различаются крестьяне, выбежавшие от своих хозяев от голода, и крестьяне, выбежавшие не от голода. Первым разрешается оставаться у своих новых хозяев, вторых возвращают обратно. Указ имеет в виду время между 1601 и 1604 гг."⁸ . Значит, указ 1 февраля 1606 г. был обращен своим острием против самовольных выходов (с точки зрения действовавших тогда норм - против побегов) крестьян в 1601 - 1604 годах. Такая интерпретация данного указа раскрывает его политическое существо и классовую направленность как акта, восстановившего крепостнический "порядок", нарушенный в какой-то степени после указов 1601 - 1602 годов. В качестве правовой основы для этого указ 1 февраля 1606 г. провозглашает восстановление нормы "старого приговора" (1597 г.) о пятилетнем сроке сыска беглых крестьян. Так обстоит дело с политикой правительства Лжедмитрия I по вопросу о крестьянах.

Другой акт - указ 7 января 1606 г. о кабальных холопах - (уточняет процедуру заключения служилой кабалы в соответствии с принципом службы кабального человека "по живот" его господина, установленным в 1597 году. Усматривать некие антикрепостнические тенденции в указе 7 января 1606 г. потому, что он запрещал писать служилые кабалы одновременно на имя отца с сыном (в развитие постановления закона 1597 г. о запрете передачи по наследству прав на кабальных людей), столь же неправильно, как видеть подобные тенденции в самом законе 1597 г. о холопах лишь потому, что, введя принцип службы кабального человека "по живот" его господина (и уничтожая тем самым действовавшее до этого право кабального человека ликвидировать свою зависимость путем погашения долга по служилой кабале), указ 1597 г. одновременно созда-

⁶ После исследования В. И. Корецкого, нашедшего в актах 90-х годов XVI в. прямые указания на то, что "по государеву указу велено в крестьянском владенье давати суд и крестьян отдавать назад за пять лет, а за кем крестьяне живут больше пяти лет, и тех крестьян назад не давати", в этом не может быть сомнений (В. И. Корецкий. Из истории закрепощения крестьян в России в конце XVI - начале XVII в Журнал "История СССР", 1957, N1, стр. 180).

⁷ Б. Д. Греков. Крестьяне на Руси. Кн. 2. М. 1954, стр. 335 - 339.

⁸ Там же, стр. 338.

вал отсутствовавшую прежде возможность для кабального холопа получить свободу... в случае, если он переживет своего господина. Действительный смысл политики Лжедмитрия I в отношении холопов нашел свое выражение в специальной статье закона 1 февраля 1606 г., не разрешавшей освобождать от холопства тех, кто попал в него во время голода 1601 - 1603 годов.

В итоге следует сказать, что основной аргумент А. А. Зимина в пользу предложенной им интерпретации событий 1604 - 1606 гг. - ссылка на законодательство Лжедмитрия I о крестьянах и холопах - не может быть принят.

События 1607 - 1614 гг. А. А. Зимин трактует так же, как и явления 1604 - 1605 годов. Поэтому мы не останавливаемся на них специально и не выясняем, почему движение Лжедмитрия II, как и движение Заруцкого, нельзя отнести к "комплексу событий", включаемых в рамки первой крестьянской войны.

Движение Лжедмитрия II, тождественное по своему характеру с действиями Лжедмитрия I, еще более отчетливо представляет собой своеобразную форму интервенции польских феодалов. Походы отрядов Заруцкого после их разрыва с земскими ополчениями 1611 - 1612 гг. - это яркий пример перерождения борьбы определенной части казачества в разбойные действия, направленные против народных масс.

Итак, как нам кажется, А. А. Зимину не удалось достаточно убедительно обосновать необходимость расширения хронологических рамок первой крестьянской войны в России до 1603 - 1614 годов.

О движущих силах восстания Болотникова

А. А. Зимину представляется опорным положение о том, что "первое место в восстании Болотникова... принадлежало холопам"⁹ . Он считает основной движущей силой восстания крестьянство (стр. 108, 109). Однако, справедливости ради, следует уточнить, что и автор данной статьи также не рассматривает холопов как единственную и главную движущую силу восстания. Такой движущей силой восстания Болотникова были крепостные крестьяне и холопы - две основные группировки в составе крестьянства в Русском государстве XVI - XVII веков¹⁰ . Вопрос же о месте холопов в движении заслуживает специального рассмотрения.

Развитие кабального холопства б конце XVI - начале XVII в. являлось одним из выражений и проявлений общего процесса усиления феодального гнета. Причем кабальное холопство было тем институтом, посредством которого в сферу крепостнической эксплуатации втягивались как остававшиеся до того свободными элементы городского населения, так и представители крестьян и бобылей, оказавшиеся не в состоянии сохранить свое прежнее положение и опускавшиеся еще ниже по социальной лестнице (по формуле закона 1 февраля 1606 г.: "А не от самые бы нужи в холопи он не пошел"). Поэтому острота классовых противоречий достигала наибольшей степени именно в сфере отношений между феодалами и холопами, что проявилось как в восстании Хлопка, так и в той роли, какую сыграли холопы в восстании Болотникова. При этом не следует крестьян противопоставлять холопам. Они являлись двумя группами в составе феодально зависимого населения - крепостного крестьянства в широком смысле слова.

Наконец, для правильного решения вопроса о месте холопов в восстании Болотникова необходимо учитывать и географический фактор. Южные уезды Русского государства - Украинные и Северские города, - где началось восстание, не были районами развитого поместного и тем

⁹ И И. Смирнов. Восстание Болотникова, стр. 106.

¹⁰ Там же, стр. 106 - 107, 495.

более вотчинного землевладения (здесь основной вид землевладения - "государева десятинная пашня"). Следовательно, там не было и не могло быть больших масс крестьянства (за исключением Комарицкой волости). Но, с другой стороны, в этих местах скапливалось огромное число беглых холопов и крестьян. Именно этим и следует объяснить, что восстание вспыхнуло не в центральных уездах Русского государства, в которых феодальный гнет был особенно силен (например, в вотчине Иосифо-Волоколамского монастыря отдельные крестьянские волнения имели место еще в 90-х годах XVI в.), а на его окраине, в Украинных и Северских городах, где было наибольшее количество беглых холопов и крестьян. В составе беглых людей, обосновавшихся в этих городах, первое место занимали холопы. Авраамий Палицын говорит о 20 тыс. беглых холопов в войске Болотникова¹¹ . В то же время исследование А. Г. Манькова о бегстве крестьян из вотчин Троице-Сергиева монастыря не установило факта массового бегства крестьян на юг: крестьяне чаще всего уходили в Заокские и Заволжские уезды¹² .

Выдвигая тезис о холопах как наиболее активном элементе восстания, автор настоящей статьи опирался на такие факты: 1) основную массу участников восстания Хлопка составляли "крепостные холопы", 2) сообщение Татищева о "челобитье холопей, чтоб не быть рабами", 3) законодательство Василия Шуйского во время восстания по вопросу о холопах, 4) обращение Болотникова в своих "листах" ("письмах") в первую очередь к "боярским людям" ("рабам"), то есть к холопам, и, наконец, 5) наиболее выдающиеся деятели восстания - Болотников и "царевич" Петр - были холопами ("Ивашко Болотников, князя Ондрея Телятевского холоп"; "Илейка, что назвали его царевичем Петром, сына боярского Григорьвской холоп Елагина"); холопом, очевидно, являлся и Хлопко.

Невозможно не считаться с приведенными фактами, свидетельствующими об особой активности холопов в классовой борьбе начала XVII века¹³ . Этот слой населения был, несомненно, одной из главных движущих сил восстания 1606 - 1607 годов.

¹¹ "Русская историческая библиотека". Т. XIII, стр. 184. А. А. Зимин считает "ошибочным", что свидетельство Палицына говорит о 20 тыс. беглых холопов, составлявших гарнизон осажденной Тулы, ссылаясь на то, что "у Палицына сказано, что упомянутые "рабы" входили в число осажденных как Тулы, так и Калуги" (стр. 108). Однако из упоминания Палицыным наряду с Тулой Калуги не следует, что цифра 20 тыс. должна быть поделена. В данном случае А. А. Зимин упустил из виду то обстоятельство, что осада Калуги предшествовала осаде Тулы и что Болотников, разбив под Калугой воевод Шуйского, перешел отсюда в Тулу вместе со всем войском.

¹² А. Г. Маньков. Побеги крестьян в вотчинах Троице-Сергиева монастыря в первой четверти XVII в. "Ученые записки" Ленинградского университета N80, 1941.

¹³ Единственную в своем роде возможность проверить правильность трактовки вопроса о месте холопов в восстании дала найденная Р. Г. Королевой Расходная книга Разрядного приказа, которая охватывает период с 18 октября 1606 г. по 5 августа 1607 г. и содержит записи о выдаче денег на "корм" для "колодников": "языков" и "выходцев" из войска Болотникова, сидевших в тюрьме для "распроса".

Обработка данных о колодниках дала возможность составить следующую таблицу: холопов - 18; крестьян - 10; казаков - 15 (в том числе атаманов - 5; посадских людей - 13; гулящих людей - 4; стрельцов - 2; детей боярских - 12; князей - 1; попов - 1; неизвестного положения - 15 (в том числе новокрещен - 2, татар - 1, иноземцев - 7) (И. И. Смирнов. Краткий очерк истории восстания Болотникова. М. 1953, стр. 72).

Поэтому странным представляется такое заявление А. А. Зимина: "По данным Расходной книги Разрядного приказа, среди "колодников" из числа захваченных под Москвой повстанцев было примерно одинаковое число холопов, крестьян, казаков, посадских людей и детей боярских". А. А. Зимин подкрепляет свою точку зрения указанием на то, что среди "колодников" были "выходцы", то есть изменники, и лица, которым сохраняли жизнь в надежде получить от них те или иные сведения. Поэтому книга дает более ясное представление о попутчиках восстания, чем о рядовых его участниках" (стр. 109). Это соображение, если признать его правомерным, делает, однако, еще более показательными приведенные сведения, относящиеся к холопам и крестьянам, соответственно уменьшая значимость цифр, относящихся к таким социальным группам, как дети боярские или казачьи атаманы.

Об историческом значении восстания Болотникова

А. А. Зимин пишет, что "до сих пор не может считаться решенным важный вопрос об историческом значении крестьянской войны начала XVII века" (стр. 106). По его мнению, в книге "Восстание Болотникова" эта тема полностью не раскрыта и все сведено лишь к тому, что движение Болотникова было первой попыткой стихийного восстания крестьянства против феодального гнета. Только в "Кратком очерке истории восстания Болотникова" А. А. Зимин, по-видимому, усматривает некоторый прогресс в оценке значения этого движения (там же). В действительности же основной тезис о восстании Болотникова как о крупнейшей крестьянской войне в истории России, нанесшей сильнейший удар по основам социального строя крепостнического государства, был сформулирован еще в книге "Восстание Болотникова"¹⁴ , а затем повторен в "Кратком очерке" (о чем говорится в предисловии к последнему).

Следует заметить, что, по сути дела, А. А. Зимин полностью разделяет такую оценку восстания (стр. 107).

В проблеме исторического значения восстания Болотникова есть, однако, особо важный аспект, который выпал из поля зрения А. А. Зимина. Считая, что в книге "Восстание Болотникова" все последнее фактически характеризуется только как первая попытка стихийного восстания крестьянства против феодального гнета, А. А. Зимин пишет: "Крестьянские восстания происходили, как известно, и раньше, задолго до начала XVII в." (стр. 106). В этом замечании также проявилось отмеченное выше смешение А. А. Зиминым крестьянской войны как особой, высшей формы классовой борьбы крестьян в эпоху феодализма и крестьянских восстаний вообще. Место движения Болотникова в истории и его историческое значение определяются именно тем, что это была первая в России крестьянская война.

Конечно, крестьянские восстания бывали и до 1606 - 1607 гг. (они происходили также и в промежутке между восстаниями Болотникова и Разина). Но такие выступления не были крестьянскими войнами, что вовсе не случайно. Начало крестьянских войн в России совпадает с наступлением "нового периода" русской истории. Эта высшая форма классовой борьбы крепостных крестьян присуща именно периоду начинающегося кризиса феодального строя, зарождения буржуазных связей. Поэтому, как ни важны сами по себе прямые и осязаемые последствия восстания Болотникова, тем не менее его роль ими не исчерпывается. Больше того, историческое значение движения определяют не его непосредственные результаты, а именно то, что это была первая гражданская война на феодальной Руси, первый предвестник той "крестьянской революции", которая должна была в конце концов смести крепостной строй.

К сожалению, эту наиболее существенную сторону проблемы недостаточно учитывает А. А. Зимин.

О походе Болотникова на Москву

Наибольшие трудности для исследования представляет начальный период восстания 1606 - 1607 гг. ввиду сложности и противоречивости источников. Это обстоятельство побудило автора настоящей статьи произвести возможно полный учет и анализ всех данных и пересмотреть имевшееся в литературе решение вопроса о походе Болотникова на Москву. В итоге был сделан вывод: поход на Москву осуществлялся не одной, а двумя армиями восставших, наступавших по двум маршрутам: Кромско-Калужско-Серпуховскому (Болотников) и Елецко-Тульско-Коломенскому (Истома Пашков). Объединение этих армий произошло не на Оке (как

¹⁴ И. И. Смирнов. Восстание Болотникова, стр. 493, 500.

считал С. Ф. Платонов), а под Москвой, куда сначала подошли отряды Истомы Пашкова (приблизительно 7 октября 1606 г.), а затем (через три недели) и Болотникова. Такое решение вопроса нашло положительный отклик у ряда историков¹⁵ . Однако А. А. Зимин пишет, что указанная схема "не подтверждается сохранившимися источниками" и "не может быть принята". В связи с этим возникает необходимость снова рассмотреть вопрос о походе Болотникова на Москву.

Восставшие крестьяне и холопы двигались на Москву двумя армиями и по двум маршрутам. Факт параллельного движения отрядов восставших от Кром и Ельца нашел отражение в самых различных источниках, что позволяет путем сопоставления последних критически оценить сообщаемые ими сведения.

Среди документальных материалов особенно важны разряды, сохранившие в себе росписи двух групп полков, посланных Шуйским для расправы с восставшими. Одни из них под начальством Трубецкого пошли к Кромам, другие с Воротынским во главе - к Ельцу. Эти же разряды позволяют проследить и пути отступления войск Шуйского, преследуемых восставшими: от Кром на Орел, Лихвин, Калугу; от Ельца - на Новосиль и Тулу¹⁶ . Документальным подтверждением данных разрядов являются записи о "разгроме" войск Шуйского под Ельцом в приходо-расходных книгах Иосифо-Волоколамского монастыря¹⁷ и в Расходной книге Разрядного приказа¹⁸ (примечательно, что в обоих случаях употреблен один и тот же термин!). Наконец, о поражении войск Шуйского под Ельцом сообщают А. Диаментовский¹⁹ и И. Масса²⁰ .

Источники не только говорят о наличии елецкой группировки восставших, но и прямо связывают с ней Истому Пашкова. В данном случае имеется в виду следующая запись в Расходной книге Разрядного приказа от 5 февраля 1607 г.: "Того же дни по приказу думнаго дияка Григорья Желябужского сыну боярскому резанцу Степану Фомину за конь 10 рублев. Дано. Что он имался за отца своего конь у Истомы у Пашкова, а тот де конь отца его взяли воры на Ельце на разгроме"²¹ .

А. А. Зимин вслед за Р. В. Овчинниковым считает, что "запись от 5 февраля 1607 г. о коне, который был отобран восставшими... источник связывает не с самим Пашковым (к нему конь мог попасть позднее), а с действиями восставших вообще" (стр. 112). Конь, фигурирующий в записи от 5 февраля, - это трофей, захваченный восставшими после разгрома войск Шуйского под Ельцом (отмечу, что в состав войска князя И. М. Воротынского входили полки рязанских помещиков). Вероятнее всего, Истома Пашков получил коня Фомина в качестве военного трофея и именно под Ельцом. Если предположить, что Истома Пашков проделал и не весь путь от Ельца до Москвы на этом коне, то самый факт нахождения под Москвой коня Фомина является, можно сказать, вещественным доказательством реальности маршрута Елец-Москва. Учитывая перечисленные выше свидетельства, следует признать достоверность рассказа Буссова, дополняющего и конкретизирующего данные других источников по вопросу о том, что наряду с Болотниковым, наступавшим на Москву от Кром, сюда же двигался от Ельца Истома Пашков.

Следующий момент, связанный с походом Болотникова на Москву, -

¹⁵ См. рецензии на книгу "Восстание Болотникова" К. В. Базилевича ("Советская книга", 1949, N10); В. В. Мавродина ("Вопросы истории", 1949 N8) В. И. Шункова ("Известия" АН СССР. Серия истории и философии. 1949, Т. VI N4).

¹⁶ С. А. Белокуров. Разрядные записи за Смутное время. М. 1907.

¹⁷ А. А. Зимин. К истории восстания Болотникова. "Исторические записки" Т. 24. 1947, стр. 371.

¹⁸ "Исторический архив". Кн. VIII. 1953, стр. 41 - 42.

¹⁹ См. A. Hirschberg. Polska a Moskwa w pierwszei polowie wieku XVII. Lwow.

²⁰ И. Масса. Указ. соч., стр. 154

²¹ "Исторический архив". Кн. VIII, стр. 41 - 42.

это время прихода восставших к столице. "Совершенно очевидно, что гипотезу... о начале осады Москвы 7 октября 1606 г. войсками И. Пашкова в свете новых данных следует признать несостоятельной", - пишет А. А. Зимин (стр. 110). По его мнению, "дата 28 октября 1606 г, как начало осады Москвы повстанцами устанавливается прямыми свидетельствами разнообразных источников" (стр. 111).

Однако вряд ли правильно ссылаться на так называемое "новые данные" (Расходную книгу Разрядного приказа), ибо они также требуют критической оценки.

Из всей совокупности свидетельств источников о начале осады Москвы восставшими на первое место по значению следует поставить материалы "Иного сказания". Они содержат исключительно важный факт о том, что после двух сражений между восставшими и воеводами Шуйского последние вернулись в Москву, затворились там, укрепили город, "и тако быша три недели, на брань противу их не исходиша, войские силы ждаху. Они же разбойницы, сие видевше, дерзновенне быша и паки на Коломенское пришедше, и ту сташа, и острог в земли зело крепко учинивше"²² .

Итак, после двух генеральных сражений воеводы Шуйского отступили к Москве и в течение трех недель не предпринимали активных действий, отсиживаясь за московскими стенами. Тогда восставшие вновь пришли в Коломенское и укрепились там. Наиболее существенным в этом рассказе является, конечно, указание на трехнедельный промежуток времени между отступлением воевод к столице и вторичным приходом восставших в Коломенское. Самый характер этого сообщения - точный срок "три недели" - исключает какое-либо сомнение в его достоверности. Это драгоценный факт, сохраненный современником-очевидцем. Возникает возможность опереться на него для решения вопроса о Бремени начала осады Москвы Болотниковым.

Если сопоставить приведенные выше числа, которыми датируется начало осады Москвы восставшими в схеме автора настоящей статьи и у А. А. Зимина, то нетрудно убедиться, что их разделяет как раз трехнедельный промежуток времени. И это не случайно. Дело в том, что, хотя А. А. Зимин и противопоставляет числа 28 октября и 7 октября, в действительности дата 28 октября была установлена и впервые введена в литературу в книге "Восстание Болотникова". Однако там она рассматривалась не как время прихода под Москву войска восставших, а как день прибытия их второй группы.

Установлена была эта дата следующим образом. Сохранилась запись в Разрядных книгах, что "вор Ивашко Болотников... стоял под Москвой пять недель"²³ . О войске, которое "обложило Москву и стояло перед нею целые пять недель", пишет также в своих мемуарах Георг Паэрле, находившийся в столице во время осады ее Болотниковым²⁴ . Так как дата окончания осады Москвы Болотниковым - 2 декабря 1606 г. - точно известна, то, отсчитывая от нее 35 дней, получаем 28 октября 1606 года. Но этот день не может считаться начальным моментом осады. Согласно свидетельству "Иного сказания", между приходом второй группы войск в Коломенское и временем, когда воеводы Шуйского затворились в Москве, лежит трехнедельный промежуток времени. Исходя из этого, автор настоящей статьи, отсчитав от 28 октября еще 21 день, и получил 7 октября 1606 г, как время начала осады Москвы.

Основанием для того, чтобы оспаривать дату 7 октября, А. А. Зимину послужила запись в Расходной книге Разрядного приказа от 23 октября

²² РИБ. Т. XIII, стр. 99 - 100.

²³ С. А. Белокуров. Указ. соч., стр. 226, 229.

²⁴ См Н. Устрялов. Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Ч. 1. СПБ. 1859, стр. 216.

1606 г. о выдаче "в поход из Московского разряду на приказные расходы 100 рублев денег" воеводам князьям Ф. И. Мстиславскому и Д. И. Шуйскому²⁵ . А. А. Зимин считает, что эта запись относится к тому походу воевод Шуйского, который закончился битвой под селом Троицким (стр. 110).

Истолковывая таким образом запись от 23 октября 1606 г., А. А. Зимин исходит из того, как видно из разрядов, что во главе похода к селу Троицкому действительно стояли князья Ф. И. Мстиславский и Д. И. Шуйский²⁶ . Однако тождество имен воевод, участвовавших в походе к селу Троицкому, с именами в записи от 23 октября, не является достаточным основанием, чтобы отнести запись к Троицкому походу. Это с исчерпывающей ясностью устанавливается использованием "Иного сказания" для анализа записи от 23 октября. По схеме А. А. Зимина получается, что осада Москвы Болотниковым началась немедленно после битвы под селом Троицким. (Если поход к этому селу, расположенному в 50 верстах от города, приходится на 23 октября, то битва могла иметь место, считая дневной переход войск Шуйского равным 25 верстам, не раньше 25 октября. После этого Болотникову, чтобы достигнуть Москвы, должно было потребоваться также не менее двух дней.) Однако "Иное сказание" рисует совершенно другую последовательность, устанавливая, что между сражением под селом Троицким и приходом войск восставших в Коломенское лежит промежуток времени в три недели²⁷ .

На наш взгляд, отсюда следует, что датировки битвы под Троицким приблизительно 25 октября, а начала осады Москвы Болотниковым 28 октября взаимно исключают друг друга. Учитывая же, что 28 октября как дата, основанная на показаниях такого важного источника, как разряды, и подкрепленная свидетельством Паэрле, является сама по себе бесспорной и разногласия идут лишь по вопросу о том, датируется ли ею приход первой или второй группы восставших, необходимо признать, что сражение под Троицким не могло быть в конце октября, а произошло в начале этого месяца.

Подкрепляя свою гипотезу, А. А. Зимин пишет, что "в "Ином сказании" говорится не о двукратном приходе различных групп восставших, а о возвращении под Москву тех же самых отрядов, которые находились у села Коломенского, а потом отошли оттуда. Если Болотников подошел к стенам Москвы 28 октября, то, очевидно, "Иное сказание" говорит о событиях 16 - 18 ноября, когда начались новые бои под Москвой" (стр. 111). Что же имеет в виду А. А. Зимин, когда пишет о "возвращении под Москву тех же самых отрядов, которые находились у села Коломенского, а потом отошли оттуда"? Получается так, будто в какой-то момент восставшие, осадившие Москву, ушли из своего лагеря в Коломенском (куда?), а потом вновь вернулись под Москву. "Иное сказание" свидетельствует между тем о прямо противоположном - о приходе в Коломенское восставших, которые отсюда никуда не уходили, а, напротив, "ту сташа", то есть остановились здесь и создали укрепленный лагерь.

Еще более неприемлемо, на наш взгляд, отнесение А. А. Зиминым рассказа "Иного сказания" к "событиям 16 - 18 ноября, когда начались новые бои под Москвой". В данном случае А. А. Зимин повторяет Р. В. Овчинникова, который писал в своей статье: "Современники восстания А. Стадницкий и Г. Паэрле сообщают о боях между войсками В. Шуйского и восставшими 16 - 18 ноября, то есть ровно три недели

²⁵ "Исторический архив". Кн. VIII, стр. 30.

²⁶ С. А. Белокуров. Указ. соч., стр. 19, 146.

²⁷ Исходным моментом в отсчете этих "трех недель" в "Ином сказании" являются "две брани" между восставшими и воеводами Шуйского, то есть сражения на реке Пахре и под селом Троицким.

спустя после 28 октября 1606 г."²⁸ . В действительности же Стадницкий и Паэрле, на которых ссылается Р. В. Овчинников, говорят не о новых боях, а об "измене" и переходе в лагерь Шуйского отряда рязанцев, а также отряда стрельцов (расходясь в данном случае с русскими источниками, относящими переход Ляпунова и Сумбулова на сторону Шуйского к 15 ноября, на одни сутки).

Возможно, основанием для отождествления Р. В. Овчинниковым и А. А. Зиминым рассказа "Иного сказания" о вторичном приходе восставших в Коломенское с событиями 16 - 18 ноября послужило одно место из сообщения А. Стадницкого, где он говорит, что, когда восставшие обнаружили измену рязанцев, произошла стычка между войсками Шуйского и восставшими, после чего последние ("противная сторона", как их называет Стадницкий), "воротились назад в лагерь (do obozu), который был немного далее одной мили от города - в Коломенском"²⁹ . По-видимому, упоминание Стадницким лагеря ("обоза") в Коломенском при наличии в "Ином сказании" известия об "остроге", построенном восставшими в Коломенском, и побудило Р. В. Овчинникова отнести рассказ "Иного сказания" к событиям 16 ноября и последующих дней, о которых пишет А. Стадницкий. Однако именно эта деталь из письма Стадницкого делает, по нашему мнению, неправомерным такое толкование рассказа "Иного сказания". Дело в том, что у Стадницкого об "обозе" в Коломенском говорится как об уже существующем, в "Ином сказании" речь, напротив, идет о том, что строительство "острога" в Коломенском было осуществлено восставшими лишь после того, как они пришли туда и "сташа" там. Но и независимо от этой детали вся ситуация, отраженная в "Ином сказании", не имеет ничего общего с той, о которой идет речь у Стадницкого. Ибо "Иное сказание" рисует момент прихода восставших в Коломенское. Письмо же Стадницкого исходит уже из факта наличия здесь лагеря и изображает прямо противоположные процессы: уход части восставших, а также сложную обстановку внутри самого лагеря в Коломенском.

С "Иным сказанием" тесно связан еще один источник, имеющий важное значение для решения вопроса о времени начала осады Москвы Болотниковым, - "Повесть о видении некоему мужу духовну", составленная протопопом Благовещенского собора Терентием и входящая в состав "Иного сказания". В литературе уже указывалось на "Повесть" протопопа Терентия, как содержащую данные о том, что в первой половине октября 1606 г. отряды восставших уже стояли под Москвой³⁰ . В "Ином сказании" эта "Повесть" помещена в том месте, где рассказывается о церковно-религиозной пропаганде, развернутой правительством Шуйского (имеется в виду шестидневный пост в Москве - с 14 по 19 октября 11606 г.). Эта кампания началась уже после того, как Москва была осаждена восставшими. Об этом прямо говорится в "Ином сказании", где рассказ о приходе под Москву восставших предшествует тексту "Повести" и описанию всеобщего поста 14 - 19 октября. Самый характер "Повести" Терентия и события 14 - 19 октября в Москве имели своей основной предпосылкой факт нахождения под городом восставших крестьян и холопов.

В "Повести" рассказывается о том, как некий "духовный муж" чудесным образом присутствовал при "беседе" между Христом и богородицей. В ответ на просьбу последней пощадить людей Христос сначала

²⁸ Р. В. Овчинников. О начальном периоде восстания И. И. Болотникова. "Вопросы истории", 1955, N1, стр. 119.

²⁹ См. A. Hirschberg. Pamitnik S. Niemojewskiego. Львов. 1899, стр. 188 (русский перевод в издании: А. А. Титов. Рукописи славянские и русские, принадлежащие А. А. Вахромееву. Вып. 6. М. 1907, стр. 178).

³⁰ И. И. Смирнов. К истории восстания поя руководством Болотникова. "Вопросы истории", 1955, N10, стр. 113.

оставался непреклонным и заявил: "Аз же предам их кровоядцем и немилостивым разбойником", - но затем смягчился³¹ . Если учесть, что "разбойниками" и "кровоядцами" в "Ином сказании" именуются восставшие³² , то политическая цель кампании, развернутой в это время церковью, становится очевидной: внушить населению страх перед восставшими крестьянами и холопами, добиться изменения настроения в пользу правительства Шуйского.

Итак, "Повесть" протопопа Терентия может служить, по нашему мнению, доказательством того, что осада Москвы восставшими началась не в конце, а в первой половине октября 1606 года.

Тем не менее А. А. Зимин пишет, что "в "Повести" нет ни одного конкретного указания на то, что она составлялась в период осады Москвы. К тому же она была включена в "Иное сказание" только в 1623 г. и ее связь с событиями 14 - 19 октября вообще весьма сомнительна" (стр. 111).

Однако из предшествующего изложения видно, что "Повесть" Терентия отражает события, относящиеся к осаде Москвы. Основной аргумент А. А. Зимина, заключающийся в указании на компилятивный характер "Иного сказания", позволяет ему поставить под сомнение связь "Повести" Терентия с событиями 14 - 19 октября. Этот довод А. А. Зимина был бы правомерен в том случае, если бы "Повесть" дошла до нас только в составе "Иного сказания". Но, как известно, имеются и другие списки "Повести" как самостоятельного произведения. Как показала Е. Н. Кушева, один из них, содержащийся в так называемом Ермолаевском сборнике Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, датируется временем не позднее конца ноября 1606 года³³ . Причем именно в этом списке тексту "Повести" предпослано предисловие, в котором сообщается, что "то видение или по царскому велению" в Успенском соборе "вслух во весь народ... И для того пост учинили в царстве, велик и мал, лета 7115, октября с 14 дня от понедельника да по октябрь же по 19 день"³⁴ . Наконец, недавно А. И. Копаневым был обнаружен в рукописном отделении Библиотеки Академии наук СССР еще один список "Повести", в котором говорится: "В лето 7115 году октября в 16 день такова повесть члена в святой и апостольской церкве Успенье пресвятые Богородицы и великих чудотворцев Петра и Алексия и Ионы, и Благовещения пресвятые Богородицы пред всеми государевыми князи, и бояры и дворяны, и гостьми и торговыми людми и всего Московского государства православных християн"³⁵ . Приведенные материалы не только делают связь "Повести о видении" с событиями 14 - 19 октября вполне очевидной, но и точно датируют этот источник указанием на то, что 16 октября 1606 г. "Повесть" читалась в Успенском и Благовещенском соборах Кремля.

Отсюда следует, что попытки поставить под сомнение значение "Повести" протопопа Терентия как источника, свидетельствующего о том, что осада Москвы в первой половине октября 1606 г. была уже фактом, должны быть оценены как не имеющие достаточных оснований. Найденный А. И. Копаневым список "Повести" доказывает, что место, занимаемое ею в "Ином сказании", точно соответствует обстоятельствам времени составления.

Имеется еще один источник, подтверждающий, что осада Москвы началась в первой половине октября 1606 г., - дневник поляка Вацлава

³¹ РИБ. Т. XIII, стб. 104.

³² См. там же, стб. 99.

³³ Е. Н. Кушева. Из истории публицистики Смутного времени. "Ученые записки" Саратовского университета. Т. V, вып. 2, 1926, стр. 35 - 39.

³⁴ РИБ. Т. XIII, стб. 177 - 178.

³⁵ Рукописное отделение БАН, N16. 7. 15. л. 75. Приношу благодарность А. И. Копаневу за сообщение о сборнике и разрешение использовать цитированный текст.

Диаментовского³⁶ . Особенно важны две его записи: одна, недатированная, относится к первой половине октября, другая - к 28(18) октября 1606 года. Из дневника следует, что еще в десятых числах октября в Ярославль (где находился Диаментовский) дошла весть о том, что "в Москве собирались садиться в осаду" и что "якобы под Москву пришло войско Димитрия". 18 октября в Ярославле была получена уже официальная грамота Василия Шуйского, в которой сообщалось о нахождении под Москвой восставших (по терминологии царской грамоты - "разбойничьего войска").

Свидетельство дневника очень хорошо согласуется с данными русских источников. В частности, в воспроизводимой Диаментовским в записи от 28(18) октября грамоте Шуйского в Ярославль³⁷ нетрудно увидеть одно из отражений церковно-религиозной кампании, развернувшейся в Москве в десятых числах октября. Тем не менее А. А. Зимин решительно отвергает и это доказательство. К сожалению, его собственная аргументация далеко не убедительна. По его мнению, из сообщений Диаментовского "отнюдь не следует, что войска Болотникова или Пашкова уже в начале октября находились в непосредственной близости к столице. Наоборот, Диаментовский одновременно со слухами о движении восставших пишет о "великом войске под Серпуховом".., то есть явно свидетельствует, что восставшие не подошли еще непосредственно к Москве" (стр. 111). Однако первая из названных выше записей дневника говорит, по нашему мнению, о том, что восставшие уже достигли Москвы. Данная запись Диаментовского представляет собой совокупность заметок о событиях, записанных автором, по-видимому, в том порядке, в каком он узнавал о них. Факты эти, если их располагать в той последовательности, в какой они находятся в тексте записи, следующие: 1) отъезд из полков людей Шуйского; 2) "великие тревоги в Москве"; 3) бегство из Москвы через Ярославль "множества знатных бояр с женами" (которые спасались, "услышав о великом войске под Серпуховом"); 4) "тогда же пришла весть, что в Москве собирались садиться в осаду"; 5) попытка приставов отобрать у пленных поляков в Ярославле оружие; 6) известие о том, что "якобы под Москву пришло войско Димитрия"; 7) тревога "из-за этого" среди пленных поляков, которых "стращали потоплением" и т. д.

Как видно, записи Диаментовского отражают две группы фактов: во-первых, сведения, полученные поляками, находившимися в Ярославле, от своих корреспондентов или информаторов, и, во-вторых, то, что эти поляки сами наблюдали или переживали. При этом события, относящиеся ко второй группе, находятся в прямой связи и оказываются следствием тех, о которых говорит первая группа известий. Таким образом, создается возможность определить очередность событий, сведения о которых доходили до Ярославля.

Наиболее ранними по времени являются известия о бегстве из войск Шуйского и о "великих тревогах" в Москве. Прямым их следствием был проезд через Ярославль бежавших из Москвы "знатных бояр с женами". Именно у них Диаментовский узнал о "великом войске под Серпуховом". Отсюда следует, что самый факт нахождения "великого войска под Серпуховом" датируется временем, предшествующим бегству бояр из Москвы. Вторым моментом, отраженным в записи, являются слухи о том, что "в Москве собирались садиться в осаду". Сам Диаментовский указывает, что "весть" об этом пришла "тогда же", когда через Ярославль

³⁶ На это обстоятельство было указано еще в 1955 году. См. И. И. Смирнов. К истории восстания под руководством Болотникова, стр. 113 - 114.

³⁷ О том, что Диаментовский действительно излагает текст грамоты Шуйского, наглядно свидетельствует следующая деталь. Воспроизводя то место грамоты, где говорится о "мощах" царевича Димитрия, он дает к слову "мощи" специальное пояснение: "to jest relikwie".

проезжали бежавшие из Москвы бояре. Но помещает он это известие после рассказа о беглецах из Москвы, что позволяет считать его по времени несколько более поздним. Во всяком случае, о намерениях в Москве сесть в осаду Диаментовский узнал не от проезжавших через Ярославль бояр, в объяснениях которых ссылка на угрозу осады Москвы еще отсутствовала. Прямым следствием полученного в Ярославле известия об ожидаемой осаде столицы была попытка приставов отобрать оружие у поляков. Эти действия ярославских властей могут служить своего рода доказательством достоверности сведений об угрозе осады Москвы. К третьему и последнему по времени моменту, отраженному у Диаментовского, относится запись: "Якобы под Москву пришло войско Димитрия". Известие об этом помещено в дневнике после рассказа о конфликте между поляками и приставами из-за оружия и без какой бы то ни было связи с этим рассказом. Сама же форма дневниковой записи о приходе под Москву "войска Димитрия" говорит о том, что она была сделана Диаментовским уже после того, как им был записан рассказ о приставах. Об этом же свидетельствуют и последствия, которые повлек за собою этот факт для поляков. Теперь уже речь шла не о разоружении их, а о возможной расправе ("потоплении").

Итак, запись Диаментовского отмечает три обстоятельства, характеризующие положение в Москве в конце сентября - начале октября 1606 г.: "великие тревоги" и бегство из столицы "знатных бояр" после появления под Серпуховом "большого войска", приготовление Москвы к осаде, приход к городу "войска Димитрия"³⁸ . В этих трех моментах, следующих друг за другом, нашли свое отражение, на наш взгляд, последние этапы похода восставших на Москву - от взятия Серпухова до подхода к городу первой группы крестьян и холопов. Анализ дневника Диаментовского дает возможность заключить, во-первых, что уже в первой половине октября Москва готовилась к осаде и под ее стенами находились восставшие; во-вторых, самый характер этой записи говорит в пользу достоверности содержащихся в ней сведений.

Неубедительно толкование А. А. Зиминым и другой записи из дневника Диаментовского - от 28(18) октября. Эта запись (пересказ грамоты Шуйского в Ярославль) требует тщательного исследования, особенно следующие слова: "...а загонных людей того разбойничьего войска, которое там находится под Москвой (owdzie jest pod Moskwa), остерегайтесь". Однако А. А. Зимин считает, что "грамоты Шуйского, которые излагает Диаментовский, также говорят не об осаде столицы основными силами крестьян и холопов, а только о разведочных (или передовых) отрядах ("загонных людях"), находящихся "в разных местах... под Москвой" (стр. 111)³⁹ .

Такая интерпретация текста грамоты Шуйского, по нашему мнению, весьма произвольна, ибо в нем прямо говорится о нахождении восставших "там под Москвой". Кстати, термин "загонные люди" вовсе не означает разведочные или передовые отряды. Эти слова прямо и непосредственно свидетельствуют об осаде Москвы. По мнению С. Б. Веселовского, выражение "распустить по уезду загоны" говорит о тактике, применявшейся при осаде, когда из состава окружившего город войска посылались в окрестные районы отряды за добычей и т. д.⁴⁰ . Следовательно, даже не касаясь других сведений, сообщаемых Диаментовским, достаточно нали-

³⁸ Следует обратить внимание на то, что условная форма этой записи относится не к самому факту прихода войска, а к тому, что оно называется здесь "войском Димитрия".

³⁹ Необходимо отметить, что в статье "К истории восстания под руководством Болотникова" запись Диаментовского была переведена неточно. А. А. Зимин опирался именно на этот неточный перевод.

⁴⁰ С. Б. Веселовский. Феодальное землевладение Северо-Восточной Руси. Т. I. М. 1947, стр. 267.

чия в его записи термина "загонные люди", чтобы утверждать об осаде восставшими Москвы.

Таким образом, данные источников, как русских, так и иностранных, на наш взгляд, позволяют датировать начало осады Москвы первой половиной октября 1606 года.

Необходимо подвергнуть рассмотрению также вопрос о маршруте последнего участка пути Болотникова к столице. Опубликование Расходной книги Разрядного приказа дало новый материал, содержащийся, в частности, в записи от 23 октября 1606 г., которую А. А. Зимин принял за относящуюся к Коломенскому (Троицкому) походу Федора Мстиславского и Дмитрия Шуйского, но которая, по нашему мнению, имеет в виду другой их поход - по Серпуховской дороге, против Болотникова. Возможность правильно понять эту запись дают данные из дневника Диаментовского. 5 ноября (26 октября) у Диаментовского записано: "Пришла весть, что от Москвы отступило войско под Серпухов и другие города, а за ними должны были отправиться с войском князь Мстиславский с князем Дмитрием Шуйским"⁴¹ . Сопоставление сообщений Диаментовского от 5 ноября (26 октября) и Расходной книги Разрядного приказа от 23 октября показывает, что обе эти записи имеют в виду один и тот же поход. С другой стороны, сличение этой записи Диаментовского с рассмотренной выше его же недатированной октябрьской записью, содержащей упоминание о "великом войске под Серпуховом", дает возможность понять, что за войско, отступившее от Москвы, имел в виду Диаментовский. Очевидно, это было войско самого Болотникова, отошедшего обратно к Серпухову после неудачного сражения со Скопиным-Шуйским на реке Пахре. Именно против Болотникова - к Серпухову, а не к Коломне - и были направлены Федор Мстиславский и Дмитрий Шуйский, находившиеся в это время в Москве, после разгрома их Истомой Пашковым под селом Троицким⁴² .

Второй поход Мстиславского и Шуйского закончился их полным поражением, открывшим Болотникову путь к Москве. Об этом опять-таки сообщает Диаментовский в записи между 16 - 21 ноября (по новому стилю) 1606 г.: "В эти дни воротились бояре и люди Шуйского после проигранной битвы... Была та битва в 8 милях от Москвы, вскоре после чего войско быстро подступило к Москве"⁴³ . Таким образом, Болотников после отступления от Пахры к Серпухову вновь разбил воевод Шуйского где-то между Серпуховом и Пахрой (в восьми милях, то есть 40 верстах от Москвы) и затем пришел в Коломенское.

Такое (решение вопроса о маршруте последнего этапа похода Болотникова на Москву вызывает возражение у А. А. Зимина, истолковывающего запись дневника Диаментовского от 5 ноября как свидетельство о Троицком походе воевод Шуйского. А. А. Зимин приводит в защиту своей концепции лишь два соображения. Прежде всего ему "кажется странным, почему такой внимательный наблюдатель, как Диаментовский, не сообщил об основных моментах, связанных с началом осады столицы (битва под Троицким и др.)" (стр. 112). Но, во-первых, сам А. А. Зимин отмечает, что "Диаментовский очень последовательно рассказывает об основных этапах наступления болотниковцев на Москву" (там же), и речь может, следовательно, идти лишь о том, мог ли этот источник не сообщить о битве под Троицким. Во-вторых, как видно из анализа недатированной октябрьской записи Диаментовского, он уделяет достаточно

⁴¹ См. A. Hirschberg. Polska a Moskwa..., str. 83.

⁴² А. А. Зимин, ссылаясь на карту, составленную И. А. Голубцовым для первого тома учебника "История СССР" (М. 1956, стр. 112), считает, что на карте, приложенной к книге "Восстание Болотникова", неправильно определено местоположение села Троицкого. Однако в этом отношении обе карты точно совпадают (кстати сказать, имеющаяся в указанной книге карта была просмотрена И. А. Голубцовым).

⁴³ См. A. Hirschberg. Polska a Moskwa..., str. 83 - 84. Диаментовский имел здесь в виду "войско Димитрия" или же "Петрушки", иными словами, восставших.

внимания событиям, связанным с приходом под Москву первой группы восставших, не упоминая только названия села Троицкого.

Другой аргумент А. А. Зимина на первый взгляд носит более существенный характер. По его мнению, "согласиться с мыслью о втором походе Шуйского по Серпуховской дороге в момент осады Москвы повстанцами мешают и другие соображения: с военно-стратегической точки зрения вряд ли было целесообразно отправлять основные вооруженные силы за много верст от Москвы в то время, когда крестьяне и холопы угрожали столице Русского государства" (там же). Это соображение А. А. Зимина, бесспорно, заслуживает внимания. Однако источники дают возможность говорить о том, что посылка Ф. Мстиславского и Д. Шуйского по Серпуховской дороге не означала оставление Москвы без защиты. Во второй поход Мстиславского и Шуйского была послана лишь часть войск, участвовавших в первом походе этих воевод к Коломне и в походе Скопина-Шуйского к реке Пахре.

Разрядные книги сохранили сведения о войсках, оборонявших Москву. Эти войска состояли из двух групп: одна из них должна была защищать городские укрепления, другая была подвижной и имела своей задачей вылазки против осаждавших город войск. "Осадными воеводами" были князь Д. В. Туренин и М. Пушкин, воеводами "на вылазке" - князья М. В. Скопин-Шуйский, А. В. Голицын, Я. П. Татев⁴⁴ . Если обратиться к разрядной записи о Коломенском походе, то окажется, что оборону столицы возглавляли участники Коломенского похода воеводы М. В. Скопин-Шуйский, Д. В. Туренин и А. В. Голицын⁴⁵ , отсутствовали лишь князья Ф. Мстиславский и Д. Шуйский. Этот непонятный на первый взгляд факт находит объяснение во втором походе Ф. Мстиславского и Д. Шуйского. Однако в этот поход была послана лишь часть войск, имевшихся у царя Василия Шуйского. Другая же часть под начальством Скопина-Шуйского, Голицына и Туренина оставалась в Москве.

Новые данные по вопросу о путях похода на Москву Болотникова и Истомы Пашкова содержатся, кроме того, в на идейном О. А. Яковлевой "Пискаревском летописце"⁴⁶ . Говоря о том, что Болотников и Истома Пашков пришли под Москву "из Серпухова и ис Коломны", этот источник подтверждает наличие двух направлений, по которым двигались восставшие. При этом даже конструкция фразы подтверждает, что движение Болотникова было связано именно с Серпуховом, а Истомы Пашкова - с Коломной. Еще более существенно другое сообщение того же летописца - о движении части отрядов восставших от Калуги на Боровск, Верею, Можайск и Волоколамск. Это известие дает возможность конкретнее и достовернее, чем раньше, представить картину распространения восстания к западу и юго-западу от Москвы.

А. А. Зимин, к сожалению, не уделил должного внимания данным "Пискаревского летописца". Он ограничился лишь указанием, что "в районе Волоколамска действовали не Болотников или Пашков, а отдельные отряды повстанцев во главе с атаманом Соломой, Василием Шестаковым и другими" (стр. 111). В то же время А. А. Зимин умолчал о другом сообщении этого источника, согласно которому Болотников и Истома Пашков "приходили под Москву из Серпухова и ис Коломны".

Подведем итоги. На наш взгляд, нельзя согласиться с предпринятым А. А. Зиминым пересмотром ряда вопросов классовой борьбы в Русском государстве в начале XVII в. ни в плане общих проблем истории первой крестьянской войны, ни в части, касающейся ее конкретных особенностей.

⁴⁴ С. А. Белокуров. Указ. соч., стр. 43, ср. стр. 89, 146, 179, 219.

⁴⁵ См. Разрядную запись Коломенского похода. Цит. по С. А. Белокурову. Указ. соч., стр. 89, 146.

⁴⁶ "Материалы по истории СССР". Вып. II. М. 1955, стр. 131.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - И. И. СМИРНОВ:

Комментарии: