В ходе обсуждения методологических проблем исторической науки нашими историками и социологами поставлен ряд весьма важных задач: устранение пережитков догматизма в теории, более широкое и разностороннее изучение исторического процесса (выяснение социальной структуры общества, его политического строя, идеологии и психологии, освещение вопросов культуры, быта и т. п.), более глубокий теоретический анализ и широкие теоретические обобщения, раскрывающие закономерности исторического процесса и выявляющие общее и своеобразное в истории отдельных народов.

Материалистическое истолкование истории предполагает изучение многообразия конкретных исторических фактов. Оно совершенствуется с прогрессом исторических знаний, с накоплением новых данных и выявлением новых, неизвестных ранее сторон прошлого. Постоянным остается только подход к познанию общественной жизни; представления же об отдельных эпохах и событиях могут меняться, конкретизироваться, уточняться. Процесс научного познания природы и общества идет от изучения фактов, их обобщения и систематизации к выработке общих понятий и завершается установлением закономерностей развития. В исторической науке (как, впрочем, и в ряде других) особое значение имеет само выяснение фактов. В отличие от естествоиспытателя, физика или математика историк не может экспериментально обосновать и доказать правильность своих теоретических выводов. Если в аэродинамике, например, будет создана ложная теория и ее попытаются применить к постройке летательного аппарата, то при первом же испытании в воздухе теоретический расчет окажется опровергнутым: аппарат потерпит аварию. В гуманитарных науках ложная концепция не может быть опровергнута с помощью эксперимента. Она выражает определенное мировоззрение и в условиях классового общества живет до тех пор, пока существует питающая ее социальная среда.

Одну из важнейших теоретических предпосылок научного истолкования явлений общественной жизни составляет правильное понимание взаимосвязи отдельного с общим. Здесь мы сталкиваемся с самым спорным в истории познания вопросом. Борьба мнений вокруг проблемы общего, отдельного и единичного проходит красной нитью через всю историю развития философской мысли и, по существу, является борьбой между двумя основными направлениями в философии - материалистическим и идеалистическим. Идеалисты при всем разнообразии их взглядов понимают общее как некий идеальный тип (сконструированный логически или существующий априорно), с которым можно соотносить и к которому можно приравнивать единичные явления. С точки зрения субъективного идеалиста, общее - субъективная логическая конструкция мыслителя, для объективного идеалиста - это абсолютная идея, су-

ществующая априорно и принимающая конкретную форму, только воплощаясь в реальную действительность. Идеалистическая философия и социология видят только ту связь между общим и отдельным, которая устанавливается мыслящим субъектом. Если буржуазный эмпиризм и признает объективное существование определенных типов социальной структуры, то относит их не к историческим, а к социологическим категориям, воплощающим в себе те или иные нормы или принципы, а не реальные черты исторического процесса. Неокантианское направление в социологии - от В. Виндельбанда и Г. Риккерта до М. Вебера - считало общее чистым понятием, обладающим всеобщей применимостью к любой конкретной действительности. Сторонник этих воззрений Д. М. Петрушевский писал в свое время, что задача исторической науки сводится к тому, чтобы "перерабатывать конкретную действительность в систематические логические категории, в индивидуально-типические чистые понятия, чтобы с их помощью понять и научно истолковать каждую данную конкретную ситуацию"¹ . Такой взгляд отрицает существование законов исторического развития, а законы исторического познания трактует как вечные, "вневременные и внепространственные соотношения между явлениями"² . За исторической наукой здесь признается только индивидуализирующий способ образования понятий.

Подобным же образом и современный неопозитивизм отрицает наличие объективно существующих общих реальных взаимосвязей исторических явлений и внутренних закономерностей исторического развития; он признает только законы природы, могущие так или иначе проявляться и в общественном развитии ("охватывающие законы"). Как и неокантианцы, неопозитивисты считают возможным заниматься только логикой исторического исследования, отказывая философии истории в праве на существование. "Каждое поколение историков создает свою собственную интерпретацию истории"³ , - утверждает К. Поппер. Однако многие буржуазные историки отвергают даже такое представление о типичном и считают, что историческая наука может оперировать только индивидуализирующим методом, изображая отдельное, неповторимое (идиографическое направление). Общие построения они называют извращением исторической действительности, ее произвольной субъективной интерпретацией.

Диалектический материализм рассматривает общее как выражение наиболее существенных черт отдельных явлений, как самое их сущность. Общее не обладает самостоятельным бытием, оно представлено в единичных явлениях и может быть познано, только путем наблюдения над ними. В. И. Ленин писал: "Всякое отдельное есть (так или иначе) общее... Всякое общее лишь приблизительно охватывает все отдельные предметы"⁴ , - иными словами, представляет их абстрактную форму, так же как отдельные предметы являются конкретной формой общего. Таким образом, общее существует и в понятии и в конкретных явлениях. Это реальная связь между явлениями одного порядка, отраженная в логической конструкции, создаваемой мыслителем; общее нельзя осязать отдельно от конкретных фактов и явлений, а можно только представить, вообразить, исходя и абстрагируясь от них. Наибольшего "совершенства" общее достигает в мире искусственных вещей, например, в постро-

¹ Д. М. Петрушевский. Очерки средневекового общества и государства. М. 1922, стр. 9.

² Там же, стр. 17.

³ K. P. Popper. The Open Society and its Enemies. London. 1952, p. 268; ejusd. Logik der Forschung. Wien. 1935; см также W. Hofer. Geschichte zwischen Philosophie und Politik. Studien zur Problematik des modernen Geschichtsdenkens. Stuttgart. 1956; R. Aron. L'opium des intellectuels. Paris. 1955; R. Butterfield. The Whig Interpretation of History. London. 1951.

⁴ В. И. Ленин. ПСС. Т. 29, стр. 318.

енных человеком аппаратах и механизмах с заменяющимися стандартными деталями. Но и здесь "индивидуальность" предметов проявляется, едва только их начинает эксплуатировать человек. Человеческое сознание приходит к пониманию общего через наблюдение множества конкретных вещей. Логическая необходимость установления понятия "общее" объясняется стремлением осмыслить отношения между похожими и непохожими друг на друга предметами, системами. Эта способность свойственна уже примитивному мышлению, различающему, например, разные виды животных, растений и т. п. Противопоставление видов и систем позволяет выявить черты их различия, в то время как сравнение предметов и явлений одного порядка устанавливает их сходство и многообразие в категории общего.

В противопоставлении общее приобретает определенные, конкретные черты, как бы уподобляясь единичному. Так, противопоставляя социализм капитализму, мы представляем совершенно реальный порядок в жизни людей, а не отвлеченное понятие. При этом мы отвлекаемся от индивидуальных черт социалистической и капиталистической систем в отдельных странах и как бы полагаем, что социализм и капитализм существуют вообще, в универсальном виде. Но это лишь мысленная конкретизация общего, наделение его реальными чертами. В действительности социализм, как и всякая система общественных отношений, существует в определенной обстановке, в реальной человеческой среде, где оказывают свое воздействие специфические хозяйственные и исторические условия, традиции и т. п. Само собой разумеется, эти специфические черты не нарушают главного признака социализма - отношений сотрудничества между людьми на базе общественной собственности на средства производства.

Если в философии и политике понятие общего (идеи) нередко предшествует реальным явлениям, то в исторической науке представление об общем складывается исключительно на основе изучения конкретных явлений. Задача усложняется тем, что конкретные факты прошлого скрыты, их приходится обнаруживать и изучать по следам, оставленным в источниках. Научное познание общего в истории становится тем более совершенным и объективным, чем большее количество конкретных фактов подвергается изучению. Однако общее - это не сумма единичных явлений, а их общие черты и связи, и представление о нем создается с помощью синтеза частных черт на основе научной методологии. Естественно, что в процессе установления истины каждому историку не приходится проделывать самостоятельно всего пути ее познания. Помимо того, что он пользуется результатами конкретных исследований других ученых, он еще опирается на известные и давно открытые, ставшие уже аксиомой научные понятия и истины. В нашей исторической науке такими аксиоматическими истинами являются: примат производственной деятельности людей, производный характер сознания, понятие общественной формации и рассмотрение поступательного развития общества как смены социально-экономических формаций. Историческое познание - это сложный аналитико-синтетический процесс, в котором одинаково важным является как изучение фактов, так и совершенствование методологии. Отказ от уточнения и обновления общих понятий и представлений на основе новых научных данных может привести к превращению общих категорий в догму.

Важнейшей общеисторической категорией является понятие "общественная формация". В нем концентрируется все то общее, что повторяется в различных и своеобразных сочетаниях в жизни отдельных народов на определенной стадии общественного развития. При этом прежде всего имеются в виду уровень развития производительных сил и утвердившийся на этой базе способ производства материальных благ (то есть способ, каким осуществляется соединение работника со средствами про-

изводства), на основе которого складываются отношения-людей (классов) в производстве, и вся характерная для данного уклада экономики общественная структура со свойственным ей характером социальных связей, общественной психологией и идеологией, государственной и правовой надстройками, семейными отношениями, бытом и т. п.

Естественно, что больше всего сходных черт в жизни отдельных народов обнаруживается в "нижних ярусах" общественного здания - в области экономики и экономических отношений. При одном и том же способе производства в историческом развитии отдельных стран могут иметь место значительные расхождения, которые становятся тем заметнее, чем выше мы поднимаемся по лестнице общественной надстройки. Некоторые особенные черты социального и политического развития характерны для целых групп стран, другие - составляют специфику отдельных народов. В жизни каждого общества есть много неповторимого, особенного, которое, естественно, не противоречит общему, а только конкретизирует и обогащает наше представление о нем. Следовательно, правильное понимание той или иной конкретной формации возможно только тогда, когда, кроме общих черт, мы будем иметь в виду и более или менее типичные частные черты, хотя и при этом за пределами рассмотрения останется еще много специфического, неповторимого, которое не исключает общего, а находит в нем свое объяснение. Само собой разумеется, что для подобного анализа недостаточно применять категории формальной логики, здесь нужна логика диалектическая. Считаться нужно не со второстепенными и случайными, а с основополагающими факторами, без которых данная общественная формация немыслима.

Классификация исторических явлений имеет свою специфику. Историкам бывает трудно отнести то или иное социальное явление к определенному типу: оно по своим внешним признакам оказывается весьма оригинальным и во многом непохожим на другие одного с ним ряда явления. В таких случаях приходится говорить о новом типе (или подтипе) или изменять установившееся определение дачного типа, снимая те или иные характеризующие его признаки и вводя новые, ранее не замечавшиеся.

В литературе уже указывалось на серьезные затруднения при классификации раннеклассовых обществ. В этой области наблюдаются явные расхождения между накопленными конкретными данными и укоренившимися, общими представлениями. Видимо, настало время пересмотреть некоторые из этих представлений. Фактические данные из истории раннеклассовых обществ свидетельствуют, что у большинства народов рабовладельческий способ производства не являлся господствующим и первой вполне оформившейся классово антагонистической формацией было не рабовладение, а феодализм, поскольку основную массу прибавочного продукта господствующая верхушка получала за счет эксплуатации крестьян-общинников. Такое положение было характерно для большинства стран Азии и Европы, знавших рабство, но не переживших рабовладельческого строя⁵ . Развитие рабства в господствующую форму экономических отношений имело место только у некоторых народов (преимущественно в районе Средиземноморского бассейна). Остальные пережили его как один из экономических укладов, так и не ставший господствующим способом производства, хотя он и оказывал заметное влияние на все стороны общественной жизни. Если исходить из мнения, что рабовладельческий строй был неизбежной ступенью для каждого конкретно- исторического общества, то мы окажемся перед непреодолимым противо-

⁵ См. М. Н. Мейман, С. Д. Сказкин. К вопросу о непосредственном переходе к феодализму на основе разложения первобытнообщинного способа производства. "Вопросы истории". 1960, N 1, стр. 79; Ю. И. Семенов. Социально-экономический строй Древнего Востока. "Народы Азии и Африки", 1965, N 4, стр. 69 и сл., "Всемирная история". Т. 2. М. 1956, стр. 500.

речием при объяснении того, каким образом большинство народов "миновало" эту неизбежную ступень. Но затруднение создается искусственно, ибо за правило принимается то, что, по существу, оказывалось исключением. Действительные основания имеет другой вопрос: почему у одних народов рабовладение стало господствующей формой экономических отношений, а у других осталось только одним из укладов экономики?

Из ответов, которые давались на этот вопрос, наименее убедительным представляется тот, что рабовладельческий способ производства оказался уже исторически пройденной ступенью, когда не знавшие его народы подошли к нему, минуя таким образом рабовладельческую формацию и вступая непосредственно на путь феодального развития⁶ . Если учесть, что такие народы составляли большинство и что многие из них не имели каких-либо значительных контактов с "рабовладельческими нациями", то придется признать подобное объяснение неосновательным. Нельзя согласиться и с тем объяснением, которое исходит из обязательности наличия "нерабовладельческой периферии" для полного расцвета рабства в отдельных более развитых странах⁷ . Согласно этой точке зрения, страны "периферии", являясь резервуаром рабства для рабовладельческих государств, не могли сами у себя развить его до господствующей формы экономических отношений. Если иметь в виду Европу, то не ясно, почему северные страны оставались только периферией рабовладельческого мира. Не следует ли искать причин этого явления в конкретных естественно-географических и хозяйственных условиях жизни северных народов?

Известно, что страны европейской периферии Римской рабовладельческой империи находились на стадии возникновения рабства, когда в Римской империи рабовладельческая система достигла полного расцвета. Но рабовладельческое хозяйство на периферии пошло совсем иным путем. Германцы с самого начала эксплуатировали рабов наподобие римских колонов, наделяя их землей и заставляя платить оброк⁸ . Это по существу, феодальный способ эксплуатации непосредственных производителей. В странах с подобными климатическими условиями он был наиболее целесообразным с момента появления прибавочного продукта. Здесь рабовладельцам невыгодно было брать на себя заботу об одежде и жилище раба: проще было переложить все тяготы воспроизводства рабочей силы на самих рабов, удовлетворяясь получением от них готового прибавочного продукта, хотя и небольшого по своим размерам. Индивидуальная форма производства, свойственная как рабовладельческому, так и феодальному обществу, делала вполне возможной подобную перестановку. Наделение раба землей создавало условия для содержания его семьи, а это решало вопрос о воспроизводстве потомства рабов, что в странах классического рабства оказалось неразрешимой проблемой.

⁶ См. В. В. Струве. Понятие "азиатского способа производства". "Народы Азии и Африки", 1965, N 1, стр. 109; литературу по вопросу см. в указанной выше статье Ю. И. Семенова (стр. 69 и сл.).

⁷ М. Н. Мейман, С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 79 и сл.; М. Н. Мейман. Развитие рабовладельческой формации и возникновение элементов феодализма в Западной Римской империи. Сборник "Средние века". Вып. XVII. 1960, стр. 78. Утверждая, что рабовладельческий способ производства был господствующим у большей части народов, хотя и "достиг высокого уровня развития не в большинстве, а в меньшинстве стран", автор пытается подкрепить свой тезис ссылкой на К. Маркса ("Капитал". Т. III. М. 1955, стр. 817). Но у Маркса речь идет о господстве капиталистического производства в условиях наличия парцеллярной земельной собственности, которая неизбежно при этом разлагается, подвергаясь воздействию капиталистических отношений. Рабство же в указанных странах само разлагалось и порождало специфические разновидности феодализма.

⁸ Tacitus. Germania, p. 23; "Древние германцы". Сборник документов. М. 1937, стр. 69. 194.

Итак, если идти от фактов к формуле, а не наоборот, то нужно будет признать, что рабовладельческий способ производства господствовал только в некоторых странах мира⁹ , именно там, где, во-первых, было много рабов, доставляемых преимущественно из других стран, и, во-вторых, где в силу климатических и других условий оставался чрезвычайно низким необходимый продукт непосредственного производителя - раба. Причислять к рабовладельческим те раннеклассовые общества, для которых рабство представляло только один из укладов экономики и никогда не занимало господствующего положения, - значит извращать истину, отдавая дань догме. Видимо, нет достаточных оснований относить некоторые из этих раннеклассовых обществ и к феодальным (Древний Китай, Древняя Индия, Древний Восток), так как здесь еще не оформилась специфически феодальная форма эксплуатации. В их экономике существовало три уклада: разлагавшийся первобытнообщинный (патриархальный), рабовладельческий и раннефеодальный, из которых в результате длительной эволюции господствующее положение занял феодальный уклад, хотя в потенции имелись возможности и для развития по рабовладельческому пути. Не будет прегрешением против истины считать эти общества просто раннеклассовыми, или прафеодальными, имея в виду, что подавляющая масса непосредственных производителей уже подвергалась систематической эксплуатации со стороны государства.

Следует уточнить понимание патриархального уклада в раннеклассовых обществах. Его основой было наличие массы свободного крестьянства, обладающего еще земельной собственностью (иногда ограниченной верховным правом распоряжения со стороны государства), но отдающего свой прибавочный продукт государству в виде налогов и разных натуральных служб и повинностей. Таким образом, это были уже не первобытнообщинные отношения сотрудничества и взаимопомощи (сотрудничество и взаимопомощь сохраняли некоторое значение только во взаимоотношениях внутри самой общины), а классовоантагонистические отношения господства и подчинения, которые и определяли всю область общественной надстройки. Трудности разграничения рабства и феодализма на ранней стадии развития последнего объясняются в значительной степени сходством свойственных им обоим форм эксплуатации, которые нередко переходили одна в другую. Легкая форма рабства при вспомещении раба на землю фактически превращалась в крепостничество; крайняя форма крепостничества, когда крепостного сперва лишали надела и переводили на постоянную службу, означала, по существу, рабство. В раннюю пору феодализма рабство сохранялось как один из укладов экономики и рабы (сервы, холопы) составляли значительную группу эксплуатируемого населения. Работорговля процветала в Европе до XII - XIII вв., а на Востоке и дольше.

⁹ Эту точку зрения в настоящее время разделяют многие историки. Фактические данные свидетельствуют, что рабский труд не играл основной роли в экономике стран Древнего Востока и Восточной Азии. См. В. В. Струве. История Древнего Востока. М. 1941, стр. 101, 141, 143; "История древнего мира". Под ред. В. Н. Дьяконова и С. И. Ковалева. М. 1962, стр. 103, 104; "Всемирная история". Т. 1. М. 1955, стр. 140; Т. II, стр. 461, 500; В. В. Струве. Некоторые аспекты социального развития Древнего Востока. "Вопросы истории". 1965, N 5, стр. 100 (автор сделал попытку обосновать тезис о господстве рабовладельческого способа производства в странах Древнего Востока, но приводимый им материал доказывает обратное: труд рабов не играл основной роли в производстве и положение самих рабов не так уж сильно отличалось от положения свободных крестьян-общинников); Ю. И. Семенов (Указ. соч., стр. 87) предлагает называть господствовавшую в странах Древнего Востока раннеклассовую формацию кабальной, или кабально-прафеодальной. На наш взгляд, нет надобности изобретать новые названия для определения весьма обычных для раннефеодального общественного строя отношений. Кабальная зависимость была характерной чертой всех раннеклассовых обществ. О распространении кабалы и кабального холопства на Западе в VII - IX вв. свидетельствуют многие юридические формулы.

Близостью крепостничества с рабством, видимо, следует объяснять и тот факт, что для некоторых стран, где, по принятому у нас мнению, господствовал рабовладельческий способ производства, нельзя даже точно назвать время, когда совершился переход от рабовладения к феодализму. Сошлемся для примера на Византию, история которой достаточно хорошо изучена. Если в Западной Римской империи переход от рабства, к феодализму ознаменовался разрушением рабовладельческого государства и образованием на его территории варварских германских королевств¹⁰ , то в Византии, сохранившей свою прежнюю государственность, этот переход произошел внешне незаметно. Рабовладельческая империя постепенно превратилась в феодальное политическое образование. Таким образом, социальный переворот при переходе от рабства к феодализму в ряде случаев не сопровождался ломкой старого режима и захватом власти новыми классами; он проявлялся в глубоких экономических и социальных изменениях, в перерождении старых классов и оформлении нового общественного строя на основе разложения старого. При этом новые, прогрессивные элементы господствующего класса брали под контроль политическую власть и использовали ее в своих экономических интересах. В результате этого политический строй приходил в соответствие с экономическими и социальными, изменениями в обществе и одна формация окончательно уступала свое место другой.

Известные расхождения между историческими фактами и укоренившимися представлениями наблюдаются и при изучении феодализма, особенно его ранней, эпохи. Эти представления складывались на ограниченном материале западноевропейского средневековья, но с включением в научное исследование новых стран и материков и, следовательно, расширением наших знаний о феодальном строе, естественно, нуждаются в уточнении. Еще не так давно буржуазные историки говорили о феодализме как своеобразном явлении западноевропейской истории. При этом под феодализмом понималась специфическая форма политического устройства: рассеяние политического суверенитета и связь политической власти с землевладением, вассально-ленная зависимость, сеньорат. Эту точку зрения обосновал более ста лет тому назад П. Рот¹¹ , и в принципе от нее недалеко ушли и современные буржуазные медиевисты на Западе¹² . Расширилась только географическая локация феодализма. Теперь уже и западные историки говорят о феодализме как всемирно-историческом явлении, хотя продолжают понимать под ним преимущественно политическую раздробленность¹³ .

С расширением географических рамок изучения феодализма, естественно, должен был встать вопрос о правомерности некоторых общих понятий об этой формации. Оказалось, что социально-экономический и особенно политический строй в странах Азии (Китай, Индия) весьма несхож с европейским. Вероятно, на этом основании некоторые советские историки и экономисты строят свои утверждения о существовании особого "азиатского способа производства", отличного от рабовладельческого и феодального, господствовавших в Западной Европе¹⁴ . В свете современных знаний о феодализме и его специфических местных формах подобная постановка вопроса не представляется нам правомерной. Азиатского способа производства, отличного от первобытнообщинного, ра-

¹⁰ См. А. Р. Корсунский. Проблема революционного перехода от рабовладельческого строя к феодальному в Западной Европе. "Вопросы истории", 1964, N 5.

¹¹ P. Roth. Geschichte des Benefizialwesens von dem altesten Zeiten bis ins 10. Jahrhundert. Erlangen. 1850; ejusd. Feudalitat und Untertanenverband. Weimar. 1863.

¹² См., например, F. L. Ganshof. Qu'est ce que la feodalite. Bruxelles. 1950.

¹³ См. М. А. Барг. Концепция феодализма в современной, буржуазной историографии. "Вопросы истории", 1965, N 1. ¹⁴ Е. С. Варга. Очерки по проблемам политической экономии капитализма. М. 1964, стр. 353 и сл. Дискуссионные материалы по этим вопросам см. в журналах: "Народы Азии и Африки", 1965, NN 1, 3, 5; "Вопросы истории", 1966, NN 2, 5.

бовладельческого и феодального, не существовало ни в общеисторическом, ни" в региональном смысле. Но в конкретных естественно-географических и исторических условиях каждый из способов производства и базирующаяся на его основе общественная формация обладали значительным своеобразием. Так, например, если говорить о- феодализме, то некоторые черты этой формации в азиатских странах не укладываются в наше привычное представление о феодальном строе. На Востоке в эпоху раннего и классического феодализма существовали государственная собственность на землю и надельно- уравнительная система землепользования, деспотическая власть и бюрократическая система управления. На Западе в это же время были распрастранены вотчинное и ленное землевладение, сеньориальная власть, вассально-ленная система и господствовала феодальная политическая раздробленность. Далеко не везде имело место прикрепление крестьян к земле, что считалось в свое время чуть ли не самой существенной чертой феодальных отношений. В России крепостное право установилось в XV - XVII вв., на Западе оно было изжито уже в XIII - XIV веках. Некоторые страны (Норвегия) его вообще никогда не знали. Для феодализма по сравнению с капитализмом характерна личная несвобода непосредственного производителя, но она не являлась абсолютной. Крестьянская зависимость могла ограничиваться уплатой фиксированного чинша и подчинением господской юрисдикции по делам о земельных держаниях и оброчных повинностях.

В свете наших современных представлений о характере раннеклассовых обществ по-иному встает вопрос о переходе к феодализму и о начальных формах феодальных отношений. Прежде считали, что формирование феодализма на базе разложения патриархальных отношений было неким исключением, а переход от рабства к феодализму - правилом. В действительности же дело обстояло наоборот. С возникновением прибавочного продукта только незначительная часть непосредственных производителей превращалась в рабов (большей частью иноплеменники), основная же масса, сохраняя личную свободу; подвергалась эксплуатации со стороны государства. Только со временем эта крестьянская масса попадала в частную поземельную и личную зависимость к крупным землевладельцам, и прибавочный продукт крестьян приобретал форму феодальной ренты. Из этого следует, что подчинение феодальными собственниками крестьян и установление над ними частновотчинной власти не служило началом феодализма, а являлось, по существу, дальнейшей стадией развития феодальных отношений; первой формой феодальной эксплуатации были фискальные и натуральные государственные повинности населения. В некоторых странах эта форма эксплуатации сохранялась непрерывно в течение всего средневековья.

Феодализм в отличие от рабовладельческого строя безраздельно господствовал во всех странах, достигших соответствующего уровня развития. Если в рабовладельческом обществе, кроме рабов и рабовладельцев, было еще много людей, находившихся вне рабовладельческих отношений, то в развитом феодальном обществе все население было втянуто в разные формы феодальных отношений, представляя, с одной стороны, зависимых крестьян и эксплуатируемое городское население, а с другой стороны, феодальных земельных собственников и совладельцев земли. Свою юридическую форму это нашло в сословной структуре феодального общества, резко делившей людей на благородных господ и эксплуатируемое простонародье. За столь всеобъемлющим характером феодальных отношений скрывалось многообразие их конкретных форм: государственная зависимость лично свободного населения, обязанного налоговыми и натуральными повинностями в пользу государственной власти; личная и поземельная зависимость крестьян от феодальных собственников с прикреплением к земле и выполнением почти рабских

барщинных повинностей; оброчная зависимость лично свободных держателей земли с уплатой точно фиксированного чинша; наконец, государственное подданство населения, накладывавшее обязанности уплаты регулярных налогов и выполнения разных других государственных повинностей. Главные устои феодального строя - собственность эксплуататорских классов на землю и на труд непосредственных производителей - оставались неизменными, менялись только собственники: в одних случаях это была государственная власть и стоявшая за ней эксплуататорская верхушка общества, в других - частные лица, связанные между собой вассально-ленными отношениями. В зависимости от этого изменялись политические взаимоотношения в стране и формы государственной организации: при полном подчинении населения феодальным землевладельцам устанавливалась политическая раздробленность, при государственной эксплуатации населения укреплялась система централизованного политического устройства.

В развитии феодализма в разных странах и на разных материках наблюдалось большое разнообразие. Оно обнаруживалось уже в области хозяйственной жизни, в огромной степени зависевшей от естественно-географических условий и предшествовавшего исторического развития народов. Но особенно рельефно это проявлялось в сфере общественной надстройки. Организация политического господства в разных странах приобретала столь своеобразные формы, что в условиях одной и той же формации на сходной экономической основе появлялись внешне абсолютно несхожие типы государственной структуры. Так, в ту самую пору, когда на Западе воцарилась феодальная политическая раздробленность, на Востоке сохранялись централизованные феодальные деспотии, и, наоборот, когда в Европе уже ушла в прошлое раздробленность и сложились централизованные национальные государства, на Востоке сохранялись племенная обособленность и политическая замкнутость. Большие различия в политическом развитии наблюдались и между территориально близкими странами, например, такими, как Франция, Германия и Италия. Франция уже вскоре после выделения ее из империи Каролингов оказалась раздробленной на ряд крупных и множество мелких феодальных сеньорий, очень слабо связанных между собой. Германия оставалась в течение IX - XI вв. политически единой и смогла подчинить своему господству Италию и ряд славянских областей. В последующий период Франция неуклонно шла по пути территориального сплочения и политической централизации, Германия распалась на обособленные территориальные княжества, каждое из которых по своей политической структуре напоминало централизованную монархию. Своеобразную картину представляла Италия, до XVI в. опережавшая в экономическом и культурном отношении другие западноевропейские страны. В течение всех средних веков и вплоть до последней трети XIX в. эта страна оставалась политически разобщенной, а хозяйственные успехи в отдельных ее городах и республиках только усиливали общую политическую раздробленность. Эти особенности политического развития, в которых буржуазная социология и историография склонны усматривать разные типы социально-политической структуры, находят свое объяснение в своеобразии хозяйственных условий отдельных стран, в характере развития внутренних экономических связей и в особенностях внешнеполитической обстановки. Задача исторической науки - показать общую основу, скрывающуюся за всем этим своеобразием, и объяснить специфику каждого из конкретных явлений.

Понятия особенного и своеобразного ни в коей степени не снимают понятия типичного. В социальной жизни, как и в природе, не бывает абсолютно тождественных явлений, но встречаются явления одного типа, одного порядка. Каждое конкретное явление носит в себе как черты типичности, так и черты своеобразия, хотя, видимо, и в неодинаковой

степени. Установить, какое из явлений более типичное и какое более своеобразное, можно, только поставив все рассматриваемые явления в ряд и подвергнув их сравнительному анализу. В истории это осуществить нелегко, так как многие факты еще не исследованы и недоступны наблюдению, к тому же и критерии сравнения подчас еще недостаточно установлены. В таких случаях общие модели строятся на ограниченном материале, а иной раз за типичное или классическое принимается то, что относительно хорошо изучено и что стало уже привычным для нашего понимания; изученное же плохо представляется нетипичным, отклоняющимся от нормы. Так, например, западноевропейский, в частности французский, феодализм, с которого, собственно, и началось изучение феодального порядка, считался долгое время типичным и классическим, а восточный - нетипичным, особенным. Но при более всестороннем изучении обнаруживается, что восточный феодализм был не менее представлен во всемирно-историческом процессе, чем западный, и многими своими чертами не уступал последнему по своей "классичности". Таким образом, всегда следует уточнять, для какого круга явлений данное явление можно считать типичным. Типология только тогда помогает разобраться в многообразии явлений, когда она учитывает все это многообразие и строится не на отвлеченных или второстепенных факторах, а на конкретных и основополагающих признаках, характерных для данного круга явлений. В общественных науках, в частности в истории, установить такую типологию значительно труднее, чем в науках о природе, так как приходится чаще всего оперировать не точными, поддающимися измерению данными, а отвлеченными логическими категориями. Система общих категорий составляет теоретическую основу науки, которая совершенствуется вместе с развитием конкретных исследований. Это в одинаковой мере относится и к исторической науке. Формирование многих ее общих понятий и представлений началось на сравнительно ограниченном историческом материале, преимущественно из прошлого европейского материка. Поэтому вполне естественно, что при углублении и расширении исторических исследований неизбежно возник вопрос о пересмотре и уточнении некоторых общих категорий. Вместе с тем накопление фактического материала ставит задачу его систематизации, разработки правильной научной типологии, помогающей осмыслить многообразие конкретной действительности.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - Н. Ф. КОЛЕСНИЦКИЙ:

Комментарии: