В отечественной историографии русско-японских отношений преобладает утверждение, что первыми сведениями о Японии, полученными от ее жителя, была "скаска" японца Дэмбээя Татэкавы, записанная в Москве в начале января 1702 г. в Сибирском приказе¹ . Считается, что Татэкава был первым побывавшим в России японцем, который сообщил сведения о Японии, использованные русскими властями для того, чтобы попытаться установить с ней официальные политические и торговые отношения² . Эта точка зрения сохраняется в нашей исторической литературе вплоть до настоящего времени.

Однако еще в 1966 г. советский японовед С. Н. Марков писал о том, что упоминаемый в католических источниках "индеец", или индус - спутник португальского монаха-католика отца Н. Мело был японцем братом Николаем из ордена святого Августина. Правда, он не высказывал мнения о том, что этот японец оказал влияние на формирование у русских старообрядцев-поморов легенды об "Опоньском (японском) государстве" как обетованной "земле древнего благочести" (легенда о Беловодье)³ . Необходимо упомянуть и о том, что в 1971 г. проживающий с 1933 г. в Японии католик Хуберт Числик (родился в 1914 г. в Германии) опубликовал жизнеописание упомянутого Николая, в том числе в период его пребывания в России, в котором он последовательно проводил мысль о том, что Николай был первым известным нам японцем, побывавшим в нашей стране⁴ . В рецензии на японское издание монографии Э. Я. Файнберг "Русско-японские отношения в 1697 - 1875 гг." (Токио, 1973) Акира Такано поддержал Х. Числика, противопоставив его взгляд традиционной точке зрения русской и советской историографии.

Характерно, однако, что в 1975 г. из-за отсутствия письменных документов, принадлежащих самому японцу Николаю, а также противоречивости сведений, касающихся последних нескольких лет его жизни, Ю. В. Георгиев подверг сомнению достоверность этих данных и предложил вернуться к традиционной версии⁵ .

Тем не менее в 1976 г. я также говорил о том, что уже в 1599 г. (или 1600 г.) в России появился японец под христианским именем Николай Августинец (японское его имя осталось неизвестным), сообщивший первые сведения о Японии. Этот вывод был сделан на основе изучения материалов, связанных с пребыванием японца Николая в России, в частности в Соловецком монастыре. Вместе с тем я признавал, что никаких точных, более или менее подробных сведений о Японии, полученных от этого японца, пока не обнаружено⁶ .

Какими же данными располагает в настоящее время историческая наука об остающемся спорным вопросе о русско-японских контактах в конце XVI - начале XVII в.?

Брат Николай родился на одном из южных островов Японии в период Тэнсё (1573 - 1591). Точная дата и место его рождения неизвестны. В раннем возрасте он переехал в японскую колонию на завоеванные в 1567 г. испанцами Филиппины в г. Манилу и в 1594 г. был крещен португальским священником ордена святого Августина Николаем Мело-и-Мораном (Nicolaus Melo).

В 1597 г. брат Николай в качестве сопровождающего отца Николая был направлен филиппинской конгрегацией ордена св. Августина на очередной собор католической церкви в Рим. Путь двух посланцев лежал через португальскую колонию в Гоа (Индия), но там выяснилось, что корабль, отправляющийся в Европу, придет только в следующем году, и посланцы ордена св. Августина решили добираться до Рима через Персию и Московское государство. В Персии они развернули активную миссионерскую деятельность, стремясь вовлечь ее в широкий союз против Оттоманской империи и таким образом подготовить новый крестовый поход против мусульман. В этот союз после победы, одержанной в 1571 г. войсками Священной Римской империи над турками, предполагалось включить также Московское государство вместе с Речью Посполитой, примирив между собой русских и поляков и укрепив в этих государствах влияние католицизма.

Идея союза с европейскими государствами против турок была близка персидскому шаху Аббасу II (1571 - 1629). Поэтому он милостиво принял двух августинцев, и по его предложению они согласились войти в состав посольства ко дворам европейских монархов с целью обсудить во-

Черевко Кирилл Евгеньевич, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН.

стр. 140

прос о таком альянсе. Главой посольства был назначен англичанин Антоний Ширлей, а отец Николай - эмиссаром на равных с ним правах для представительства в Риме и Мадриде. Осенью 1599 (или 1600) г. посольство морем достигло Астрахани. К зиме того же года, проплыв до Нижнего Новгорода, оно затем сухим путем добралось до Москвы⁷ .

В столице японец и его наставник появились в Кремле в доме миланского медика-католика Паоло Читадини. Здесь они совершили богослужения и окрестили новорожденную дочь хозяина по католическому обряду, что было запрещено законом. Глава посольства А. Ширлей, постоянно не ладивший с отцом Николаем, считая его своим соперником по руководству посольством, через английских купцов донес об этом царю Борису Годунову. У августинцев был произведен обыск и найдены секретные грамоты Аббаса II и послания к папе Клементию УШ и королю Испании Филиппу III, что также вызвало подозрения в связи с тем, что в доносе монахи обвинялись в шпионаже в пользу иноверцев. В итоге японец брат Николай и португалец отец Николай были сосланы в Соловецкий монастырь, а А. Ширлей и его спутники вскоре через Архангельск выехали в Европу.

В грамоте 1600 г. сообщается "о присылке в монастырь под начало Гишпанские земли чернца Николая с человеком его". От католиков, проживавших в Москве, сведения об их ссылке на Соловки просочились к краковскому нунцию Рангони, который в 1604 г. обратился к польскому правительству с просьбой ходатайствовать перед московскими властями об освобождении этих двух иноверцев. Такое представление по дипломатическим каналам и было направлено в Москву. Кроме того, Климент VIII, также узнавший об этом инциденте, попросил монахов-кармелитов, направлявшихся в Персию через Москву, ходатайствовать перед русским правительством о помиловании упомянутых католиков⁸ . Эти ходатайства были удовлетворены в 1605 г., когда к власти в Москве пришел ставленник Ватикана и польских магнатов Лжедмитрий I⁹ .

"Лишь только известие об этом самоуправстве дошло до Димитрия, он приказал привезти в Москву обоих, - пишет католический священник П. Пирлинг. - К сожалению, они не успели приехать вовремя, чтобы вступить с царем в переговоры. Однако Николай де Мело был предупрежден, что его ожидает миссия к Филиппу III испанскому"¹⁰ . Не исключено, что в дальнейшем и японец Николай мог быть использован для установления связей с Японией и другими странами Дальнего Востока. Но японец и португалец вернулись в Москву после изгнания поляков во главе с Лжедмитрием I и воцарения Василия Шуйского. Последний, занятый прежде всего внутренними делами, отнесся к идее антитурецкого союза и направления посольства ко дворам европейских монархов весьма прохладно. Кроме того, во время беседы с августинцами, проходившей при участии английских переводчиков, которые прилагали немало усилий, чтобы поссорить католиков с православными, извращая смысл сказанного и цели прибытия отца Николая в Москву. В результате 14 августа 1606 г. отец Николай и его спутник-японец были сосланы в Борисоглебский монастырь вблизи Ростова¹¹ , откуда отец Николай вел переписку с Лжедмитрием II¹² .

По мнению Ё. Накамуры, содержащиеся в католических источниках данные о плохом обращении с двумя ссыльными августинцами в России являются преувеличенными, что видно из трех посланий, направленных отцом Николаем польским властям. Накамура склонен считать, что отец Николай "принимал участие в политическом заговоре, направленном против Московского государства"¹³ . Известно, что он установил в монастыре дружеские отношения с пользовавшимся большим авторитетом затворником старцем Иеринархом, который сносился с Василием Шуйским и принимал для благословения одного из предводителей народного ополчения против польских захватчиков кн. Дмитрия Пожарского. Расположение Иеринарха позволило значительно улучшить условия пребывания обоих ссыльных в Борисоглебском монастыре.

Когда в 1609 г. Сигизмунд III начал открытую интервенцию в Россию и в начале 1610 г. объединился со сторонниками Лжедмитрия II, оба августинца были переведены в Нижний Новгород¹⁴ . Это, по-видимому, объяснялось тем, что в ходе интервенции со стороны Речи Посполитой гетман Ян Сапега, возглавлявший польско-литовское войско, захватил северо- восточные районы Московского государства, в том числе Ростов и прилегающий район, где на р. Устье находился Борисоглебский монастырь.

Сведения о дальнейшей судьбе японца Николая противоречивы. А. Кастро утверждает, что 11 ноября 1611 г., в день св. Августина он был казнен за отказ перейти в православие¹⁵ . Но Н. Триго пишет, что благодаря заступничеству местных поляков японец не был казнен и его направили в Спасскую пустынь, а затем в 1612 г. он был, по этой версии, освобожден появившейся в нижнем Новгороде с атаманом Иваном Заруцким "царицей" Мариной Мнишек и вместе с ними бежал в Астрахань, где и закончил свою жизнь после нового пленения русскими войсками в 1614 г.¹⁶ Кастро же считает, что это произошло в 1616 г.¹⁷

стр. 141

Но даже если допустить возможность казни японца Николая по религиозным мотивам, то, учитывая тот факт, что его патрон отец Николай как входивший в высшую католическую иерархию был отпущен на свободу и бежал вместе с полькой Мариной Мнишек, можно, на мой взгляд, предположить, что на его гибель повлиял сговор между королем Речи Посполитой Сигизмундом III и сначала группой русских бояр из тушинского лагеря Лжедмитрия II, а затем московским боярским правительством. Известно, что 4 февраля 1610 г. был заключен русско-польский договор, по которому на основе компромиссов между сторонами королевич Владислав признавался русским царем, а после свержения Василия Шуйского в августе 1610 г. по аналогичному договору польские войска были впущены в Москву правительством семибоярщины.

Жестокое подавление восстания против иноземцев посадских "низов" в русской столице, вспыхнувшего в марте 1611 г., вызвало широкое возмущение действиями "безбожных латынян" и чтобы успокоить народ, возмущенный дикой расправой над восставшими, польские власти в сговоре с верхушкой русского боярства могли пойти на компромисс - спасти самого отца Николая, сделав "козлом отпущения" "человека его" иноверца японца Николая. Предположение же Ё. Накамуры, что его казнили, использовав в качестве ритуальной жертвы во имя успеха похода ополчения на Москву, означает неправомерное смешение самурайских обычаев с русскими обычаями XVII в.¹⁸

Приведенные материалы позволяют утверждать, что имеющая хождение в советской и зарубежной литературе версия о казни в 1611 г. в Нижнем Новгороде брата Николая - помощника сотрудника персидского посольства в страны Западной Европы и члена делегации филиппинской конгрегации католического ордена св. Августина представляется недостаточно убедительной. Не доказана и другая, прямо противоположная версия о том, что японский путешественник благополучно выехал из Московского государства после смерти своего патрона, дипломата и известного религиозного и политического деятеля португальца отца Николая (Николая Мело).

Хотя заключительный период в жизни японца Николая Августинца нуждается в дальнейшем изучении, вопрос о том, был ли он первым известным нам японцем, посетившим Россию, представляется решенным. Правда, возможность установления через него российско-японских отношений осталась в начале XVII в. нереализованной, но полученные от Николая Августинца сведения о Японии послужили основой для составления главы об этой стране в "Космографии. 1670...", которая, в свою очередь, была использована в наказе первому русскому послу в Китае Спафарию (Милеску). Следу этой информации прослеживаются и в легенде-утопии русских старообрядцев об "Опоньском государстве" как "стране древнего благочестия", поиски которой велись до начала XX в. и выражали протест широких масс русского крестьянства против крепостничества. Это движение русских людей "встречь солнца" явилось одной из важных, но пока еще слабо освещенных форм освоения Сибири и Дальнего Востока, названных СВ. Бахрушиным церковной колонизацией¹⁹ .

В этой связи хотелось бы отметить следующее. В книге "Незримые мосты через Японское море" (СПб., 2003) иностранный член РАН Ё. Накамура пишет: "К. Е. Черевко делает предположение, что пребывание японца Николая на Соловках могло сыграть определенную роль в возникновении легенды о Беловодье, распространившейся впоследствии среди старообрядцев. Однако, поскольку Николай покинул Японию вместе с родителями в раннем детстве и вырос на Филиппинах, сомнительно, что у него было достаточно знаний о Японии. Представляется более вероятным, что на формирование предания о Беловодье оказали влияние описания Японии, содержащиеся в работе по географии "Космография. 1670...", переписанной в Холмогорском монастыре на Севере России" (с. 187).

Однако в своей более ранней работе "Японец в Московии" ("Сурабу кэнкю". 1980. N 26) Накамура высказывал положительное отношение к обоснованности моей гипотезы. Он писал: "Я согласен с его (Черевко. - Ред.) мнением, которое состоит в том, что он стремится признать возможность того, что брат Николай сыграл определенную роль в возникновении легенды об "Опоньском государстве", ставшей популярной в России в XIX в. "Космография" (1670 г.) была переписана в Холмогорах с оригинала первоначально опубликованного в Москве (в 1637 г., как перевод описаний к голландскому изданию атласа Г. Меркартора 1606 г.), где впервые было помещено описание Японии, восходящее к "Книге Марко Поло", содержащей сведения о Японии (а также отсутствующие в ней данные об этой стране, полученные, вероятно, от брата Николая Августинца. - К. Ч.). По-видимому, легенда о Беловодье зародилась в том же районе, который был центром движения старообрядцев с XVII в. В таком случае почти не остается сомнений в том, что статья о Японии, содержащаяся в "Космографии", как я считаю, сыграла в этом большую роль" (с. 25). И далее: "Мы согласны с проф. К. Черевко, современным советским японоведом, что японец брат Николай мог являться источником информации, сыгравшей, вероятно,

стр. 142

определенную роль в возникновении легенды русских старообрядцев о Беловодье, в которой "Опония", т.е. Япония, была использована для утопии, исключающей войны и преследования по религиозным мотивам" (с. 30).

В пользу первой из высказанных Ё. Накамура точек зрения свидетельствует и его вывод в упомянутой книге о том, что даже если "Космография. 1670..." и не являлась единственным источником сказания о Беловодье она, очевидно, была одним из них, т.е. допускающий и сведения, полученные в Соловках от японца Николая, который, хотя и был увезен из Японии младенцем, но позднее до отъезда из района Манилы в Россию, уже будучи взрослым, мог узнать о ней от других японцев, приехавших на Филиппины с его родины.

Обоснованность моего мнения японский ученый подтвердил по окончании своей лекции о русско-японских отношениях, прочитанной в Российской государственной библиотеке 21 ноября 2003 г. Тем самым была подтверждена моя гипотеза о том, что японец Николай скорее всего сыграл определенную роль в ознакомлении русских с Японией в первой половине XVII в.

Примечания

¹ См.: Кутаков Л. Н. Россия и Япония. М, 1988. С. 55.

² См.: Оглоблин Н. Н. Первый японец в России. 1701 - 1705 гг.//Русская старина. 1891. N 10. ³ Марков С. Н. Земной круг. М., 1966. С. 329 - 334.

⁴ ЧисликХ. Сэкай-о аруйта кирисутан (Христиане, обошедшие мир). Токио, 1971. С. 164 - 176.

⁵ ГеоргиевЮ. Россиа-э итта сайсё-но Нихондзин ва дарэ ка? (Кто был первым японцем в России?) // Коннити-но Сорэмпо (Советский Союз сегодня). М., 1975. N 17. С. 19.

⁶ Черевко К. А. Как в Россию проникали первые сведения о Японии//Проблемы Дальнего Востока. 1976. N 4. С. 127; Русская тихоокеанская эпопея. Хабаровск, 1979. С. 507.

⁷ Накамура Ё. Мосуковия-но нихондзин (Японец в Московии) // Сурабу кэнкю. 1980. N 20. С. 26 - 27.

⁸ ПирлингП. Исторические статьи и заметки. СПб., 1913. С. 74.

⁹ Там же. С. 70.

¹⁰ Его же. Дмитрий Самозванец. Т. 1. М., 1912. С. 275 - 276.

¹¹ Его же. Исторические статьи и заметки. С. 75.

¹² Дневник Марины Мнишек и послов польских. См.: Устрялов Н. Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Ч. IV. СПб., 1834. С. 96.

¹³ Накамура Ё. Указ. соч. С. 20.

¹⁴ Там же.

¹⁵ Castro A. Missionaros Augustinos en Extremo Oriente. 1565 - 1780 (Osario venerable). Madrid, 1954. P. 245 - 246.

¹⁶ Trigaull N. De christianis apud Japanis Triumphis. Munchen, 1623. P. 289 - 290, 292.

¹⁷ Castro A. Op. cit. P. 246.

¹⁸ Накамура Ё. Указ. соч. С. 22.

¹⁹ См.: Бахрушин СВ. Научные труды. Т. 2. М., 1954. С. 16.

Постоянный адрес данной публикации: