Выпущенная издательством "Алетейя" в серии "Византийская библиотека" очередная книга ведущего отечественного византиниста Г. Г. Литаврина представляет собой серию очерков, посвященных, по преимуществу, конкретным проблемам не только исторических взаимосвязей Руси, Византии и Болгарии, но, в первую очередь, проблемам источниковедения. Такой подход продиктован современным состоянием исторической науки - возвращением к разработке методических приемов источниковедения: этот процесс естественно сопровождается обостренной полемикой по всем вопросам понимания и интерпретации источников, и книга носит, во многом, полемический и дискуссионный характер. В этой полемике - одна из научных задач книги, и цель рецензии не столько констатировать ее достижения, сколько продолжить обсуждение проблем, в этой книге поставленных.

Для решения конкретных источниковедческих задач необходим определенный отбор источников и "тем", поэтому автор в Предисловии оговаривает ограничения своей тематики: книга не затрагивает проблем балканских походов Святослава и крещения Руси Владимиром - эти темы требуют монографического исследования.

Первая половина книги посвящена начальному периоду русско-византийских отношений - от времени "первых контактов" до эпохи дипломатической активности Ольги. "Начало" - всегда самое трудное и интригующее для любой исторической проблемы, и Г. Г. Литаврин демонстрирует в своей книге весьма взвешенный подход к вопросам "начальной Руси", оценивая роль норманнов и хазар. Естественно, он отмечает "основополагающую деятельность славянского большинства, определившего облик окультуренных пространств Восточной Европы" (С. 9) - без развития здесь славянского пашенного земледелия невозможны были бы никакие процессы государствообразования. Вместе с тем, как источниковед, автор приходит к выводу, что "ни о славянском, ни о норманнском государстве в данном ареале Восточной Европы до середины IX в. говорить невозможно" (С. 10). При этом к научной инерции можно отнести предположение Г. Г. Литаврина о развитии Днепра как торговой магистрали уже в 830-е годы (С. II): отсутствие там монетных кладов не может свидетельствовать об интенсивном денежном обращении, поскольку в этом регионе в IX в. отсутствуют и городские ("протогородские") поселения. Напротив, ранние клады концентрируются в Левобережье Среднего Днепра (территория северян) и по Оке (вятичи) - в ареалах, где хазары собирали дань со славян. Видимо, здесь, особенно на Оке - магистрали, соединившей Дон и бассейны Черного и Каспийского морей с Верхним Поволжьем и Скандинавией - сосредоточиваются ранние экономические и политические интересы руси, Хазарии и славян. К "оговоркам", сделанным также "по инерции", следует отнести и наименование хазар "кочевниками и полукочевниками", которые, якобы, представляли мир, чуждый славянскому земледельцу (С. 19) - в IX в. в Хазарии уже существовала развитая городская сеть, а

стр. 86

политика хазарских каганов во многом была направлена на развитие земледельческой колонизации (не только славянской, но и аланской) в подвластной им лесостепи.

Эти традиционные историографические "штампы" (о раннем развитии днепровского пути и т.п.) повлияли и на скрупулезный комментарий к известиям "Жития Георгия Амастридского", не дающее прямых оснований полагать, что русская флотилия вышла в Понт из устья Днепра (С. 31). При этом Г. Г. Литаврин вполне обоснованно отвергает повторяющееся в историографии предположение об "азовской руси", как инициаторе ранних походов на Амастриду и Сурож (С. 34) - никаких свидетельств о существовании этой "руси" нет. Пессимистический вывод автора о том, что начальный пункт этих походов первой половины IX в. неизвестен, ибо Новгород, упомянутый в славянском Житии Стефана Сурожского в это время не существовал, подкрепляется и тем обстоятельством (указанным рецензенту А. А. Туриловым), что князь, грабивший Сурож, в одном из списков именуется не Бравлин, а "бранлив", и это делает "исторические" реалии "Жития" еще более расплывчатыми.

Еще больше исторических "загадок" связано с самым знаменитым и ранним известием о руси - сведениями Бертинских анналов о послах "хакана Рос" в Константинополь и Ингельгейм (С. 37 - 46). Весьма ценными представляются наблюдения Г. Г. Литаврина о том, что хакан Рос не мог быть хазарским каганом, так как послы народа Рос не решились двигаться из Константинополя в крымские владения Хазарии. И хотя автор (в некотором противоречии с собственной начальной установкой) склоняется к версии о существовании некоего "протогосударственного славяно-норманнского образования на землях будущего Древнерусского государства" (С. 45 - 46), Русский каганат так и остается неким историографическим фантомом, отражающим амбиции предводителей русских дружин, а не государственные реалии. Недаром в письме, отправленном уже в 871 г. византийскому императору Василию I (в сноске 1 на С. 41 корреспонденты перепутаны), франкский император Людовик II утверждал, что "хаганом мы называем государя авар, а не хазар или норманнов (руси), или князя болгар" - византийцы также никогда не именовали русских "архонтов" титулом "каган". Вместе с тем, как показал автор, народ Рос не был тогда враждебен ни грекам, ни франкам: его послы не были отправлены назад в Византию, а шведы, "от рода" которых были люди Рос, а отличие от данов, не воевали с Каролингами.

Эти мирные отношения, как считает Литаврин, не препятствовали практически одновременным походам других дружин Руси на Амастриду и Сурож (что еще более размывает "историческую" основу некоего Русского каганата). В своем стремлении к богатствам, накопленным мировыми цивилизациями - Византией и Халифатом -русь использовала все средства: дипломатические, военные, торговые и идеологические. Ибн Хордадбех рассказывал о купцах аррус, прибывающих в Багдад, что они прикидываются христианами, чтобы торговать с мусульманами. Без этого свидетельства, на взгляд рецензента, трудно понять и известия о ранних "крещениях руси", одному из которых - Фотиеву крещению - посвящен следующий раздел первой главы. Едва ли не главной для данной проблемы, на взгляд рецензента, остается вопрос о том, насколько риторика Фотиевых посланий отражает реалии начальной русской истории: насколько именование северных варваров "рабами" (С. 59) отражает их реальную данническую зависимость, насколько победные реляции Фо-тия о крещении варваров призваны отметить успехи миссионеров (и учреждение русской церкви - ср. С. 56), а насколько -опровергнуть хулу латинских полемистов о бессилии византийской церкви. Эти проблемы остаются дискуссионными. Мысль о том, что договор о мире с русью после похода 860 г. мог быть заключен только при условии крещения (ср. С. 61), основывается на "канонических" соображениях - ни христианам, ни мусульманам нельзя было иметь дел с язычниками - но не на данных источников, практически ничего не сообщающих об отношениях Руси и Византии во второй половине IX в.

Известие "Жития Константина Философа" о хазарской миссии первоучителя славян часто увязывается с походом руси на Царьград в 860 г.: Константин должен был добиться союза с Хазарией (ср. С. 55). Но в Житии нет ни слова о дипломатических целях этой миссии, сведшейся к антииудейской полемике: напротив, в послании Фотия архиепископу Боспора Антонию (ср. С. 51) говорится об успехах христианизации тамошних варваров - патриарх вдохновляет Антония на крещение и боспорских иудеев. Видимо, с этим процессом и связана миссия Константина - ни к обращению Руси, ни, тем более, к обращению хазар, она отношения не имеет.

стр. 87

Совершенно иную категорию источников представляют собой тексты договоров руси с греками, бывшие объектом тщательного анализа Г. Г. Литаврин на протяжении последних десятилетий. Итог этих исследований приведен во второй и третьей главах. Справедливо утверждение автора о том, что походы на Царьград были общегосударственными предприятиями, требовавшими мобилизации всех ресурсов - собственно, Начальная летопись и изображает их таковыми (за исключением похода 860 г.). Соответственно, можно считать, что легендарный поход Олега, не упомянутый греческими источниками, действительно имел место - без военного давления невозможен был бы договор 911 г. (С. 64). Возможна была, впрочем, и демонстрация силы - как это случилось во время похода 944 г., когда войско Игоря остановилось на Дунае, не пересекая традиционной границы империи, и получило откуп от византийских послов (С. 77). Г. Г. Литаврин обоснованно подвергает сомнению ставшую общим местом мысль о том, что договор 911 г. был более выгоден для руси, чем договор 944 г.: оба договора свидетельствуют о полном юридическом равенстве сторон (С. 80 - 82), вплоть до парадоксального для византийского права и традиционного для русского допущения кровной мести. Византия нуждалась в мире с русью, ибо русский контингент уже служил в императорской армии, а в геополитическом смысле Русь уже использовалась (наряду с печенегами, венграми и аланами) для устрашения извне противников Византии (С. 94 - 95). Интересны подсчеты автора, согласно которым ежегодно в Византию отправлялись две русских флотилии по 50 ладей и 750 человек, на содержание которых в течение трех месяцев шло от 21 до 35 литр золота (С. 118 и ел.). Отметим, что высокий статус, достигнутый русью в походах на Царьград, обеспечивал не только экономические и политические права молодого государства: равенство в правах русина и христианина (грека), зафиксированное в письменном (на славянском -древнерусском - языке) документе, способствовало формированию русского государственного правового и "национального" самосознания.

Четвертая глава, посвященная дипломатии княгини Ольги, во многом продолжает полемику по поводу времени поездки Ольги в Константинополь: 946 г., как думает Г. Г. Литаврин, или 957, как считают его оппоненты? Существенным для датировки этого события представляется то обстоятельство, что сам Константин Багрянородный, принимавший Ольгу, в своем трактате "Об управлении империей", составленном около 950 г., называет архонтом Росии Игоря и не упоминает Ольгу (ср., впрочем, ремарку автора - С. 204). Интересным, на взгляд рецензента, является соотнесение Литавриным упоминания шести родственниц Ольги в описании ее приема в Константинополе с шестью городами, подвластными росам, перечисленным в трактате "Об управлении..." и шестью городами в договоре 911 г. (в тексте книги ошибочно - 944 г.). Правда, среди городов в текстах договоров с греками упомянут Переяславль, что, очевидно, является позднейшей вставкой летописца, переписывавшего формуляр договора (город был основан в 992 г.), и "прочие грады", но данные византийского трактата о числе городов практически синхронны приему Ольги и, может быть, отражают сведения о реальной "городской сети", подвластной архонтам росов - русскому княжескому роду (Киев, Новгород, Смоленск, Любеч, Чернигов -Вышгород). В таком случае, впрочем, поездка Ольги скорее относится ко времени после проведения ею общерусской реформы и установления погостов по Мете на пути к Новгороду в 947 г.

С проблемой датировки этой поездки Ольги в Царьград связана и проблема времени ее крещения (С. 204 и ел.). Г. Г. Литаврин настаивает на том, что в трактате "О церемониях" Константин Багрянородный описывал прием Ольги как языческой правительницы: она упоминается под своим языческим именем Эльга, а не крещальным - Елена, присутствие в ее свите священника Григория может отражать наличие в Киеве христианской общины, упомянутой в летописи, но не означает, что Григорий был духовником Ольги. Существенным, при этом, представляется наблюдение автора, согласно которому болгарский князь Борис на печатях и в официальной переписке именуется христианским именем - Михаил. Это наблюдение интересно потому, что в древнерусской традиции ситуация была иной: Владимир и Ярослав на своих монетах чеканили "языческое" имя - оно значится и на печати Ярослава Мудрого (при том, что на оборотной стороне изображен Георгий -святой патрон князя). Под своими языческими именами были канонизированы и сама Ольга, и Владимир, и Борис, и Глеб. Княжеские имена оказывались конфессионально нейтральными в русской традиции. Отсутствие в чине византийского приема Ольги признаков отношения к ней

стр. 88

как к христианке (С. 205) может иметь альтернативное объяснение: возможно, Ольга приняла оглашение перед поездкой в Царьград (как это, видимо, сделал и ее внук Владимир перед походом на Корсунь).

Следующая, пятая, глава демонстрирует преемственность во внешней политике языческой и христианской Руси в отношении Византии. Важнейшим событием в русско-византийских отношениях, последовавшим через три десятилетия после "выбора веры", было участие русского вспомогательного корпуса в усмирении мятежного архонта "Хазарии" - восточного Крыма - Георгия Цулы в 1015/1016 г. Победа была одержана при содействии Сфенга - загадочного брата Владимира Святославича; в книге приводятся гипотезы о происхождении этого брата киевского князя, не упомянутого в летописи, в том числе об отождествлении Сфенга с сыном Владимира - Мстиславом Тмутараканским (С. 216); такое отождествление (предложенное Дж. Шепардом) в принципе возможно, ибо в русском "братском" княжеском роде понятия "сын" и "брат" были иногда взаимозаменяемыми. Нельзя не отметить, однако, что действия Сфенга в Крыму напоминают о сходных действиях другого загадочного "царя Руси" -Хелгу Кембриджского документа, которого Роман Лакапин направил против хазарских владений в Причерноморье. Попытки отождествить его с Вещим Олегом русской летописи основаны на историографическом недоразумении (могила Олега была известна в Киеве, а Хелгу погиб за морем в Персии). Существеннее другое - Византия использовала русских союзников для упрочения своего положения в причерноморских владениях и до, и после крещения Руси (неслучайно и само крещение было связано с походом Владимира на Корсунь).

Не менее существенным не только для понимания русско-византийских отношений, но и для понимания ситуации в самой Руси, представляется другое наблюдение Г. Г. Ли-таврина - о возможных самостоятельных (независимых от воли киевского князя) действиях русских дружин, в том числе об акции некоего Хрисохира, явившегося в Константинополь после смерти Владимира, чтобы наняться на службу, но принявшегося грабить побережье (С. 224). Собственно русско-византийские отношения начались, по летописи, с подобной акции - похода Аскольда и Дира: такие попытки, как продемонстрировал летописец, были обречены - успешным могло быть только предприятие, организованное всеми силами Русского государства.

В этом отношении загадочным остается цель последнего похода Руси на Царьград в 1043 г., где действительно были объединены силы всей Руси - Киева и Новгорода, равно как и призванных из-за моря варягов (С. 228). С точки зрения византийских авторов цель похода была грабительской -уже в Пропонтиде Русь потребовала такого откупа, что война была неизбежна. Летописная традиция (Софийская первая летопись) представляет дело иначе: подойдя к Дунаю - древней границе Византии - Русь предложила остановиться здесь, как во времена Игоря (944 г.), очевидно, стремясь заключить мирный договор; варяги настояли на продолжении похода, который закончился неудачей. Г. Г. Литаврин убедительно показал, что поход 1043 г. был предпринят с целью демонстрации силы и заключения выгодного мира (С. 274) - таковы были традиционные методы русской дипломатии и поданным русских источников, опиравшихся на официальную княжескую доктрину.

На рубеже XI и XII вв. русско-византийские связи, о которых идет речь в шестой главе, значительно осложнились из-за господства в степи половцев. Г. Г. Литаврин давно обратил внимание на речь византийского сановника Мануила Страворомана, который приписывал Алексею I Комнину власть над всем Боспором: это означало, что Тмутаракань, отделенная от Руси половцами, отошла под власть Византии (С. 282). Интересы Византии и Руси столкнулись теперь на Нижнем Дунае (С. 292). При этом, как убедительно предполагает Литаврин, Византия была объективно заинтересована в относительном единстве Руси как союзника в борьбе с половцами (С. 296 - 297).

Седьмая глава посвящена проблемам культурных отношений древней Руси, Болгарии и Византии: автор в целом принимает введенное Лотманом понятие "диалога культур" для характеристики этих отношений, справедливо подчеркивая при этом "учительную" роль Византии по отношению к недавним язычникам. Специальный раздел посвящен роли Болгарии в культурном "преображении" Руси (С. 306), недооцененной в современной отечественной историографии. Представляется очевидным (С. 308 и ел.), что византийские императоры, заинтересованные в союзе с христианской Русью, должны были отправлять на Русь священников и книги из завоеванной Болгарии. При этом Литаврин отчасти сочувственно цитирует работы бельгийского русиста Ф, Томсона, признающего, что механизмы усвоения "болгарской модели"

стр. 89

византийской культуры на Руси неизвестны. Что касается особенностей древнерусской "рецепции" византийской культуры, то существенны, на взгляд рецензента, два обстоятельства, отмечаемых Литавриным. Во-первых, по крайней мере, при Владимире Святославиче, византийские миссионеры должны были проявлять определенную терпимость к недавним язычникам; во-вторых -и это обстоятельство связано с первым -сложившиеся еще до крещения государственные структуры не подверглись коренной реформе: отсутствовал церковный акт вокняжения, представители клира не участвовали в княжеских съездах (равно как в составлении "Русской правды" и т.п.), долго сохранялась кровная месть (С. 321). Система верховной государственной власти на Руси коренным образом отличалась от византийской "автократии", хотя в летописи и встречается наименование киевских князей "самовластцами": княжества древней Руси оставались под "коллективным суверенитетом" одного княжеского рода (С. 332).

В последнем разделе книги оценивается (точнее, переоценивается) роль Руси в том историческом континууме, который Д. Оболенский назвал "Византийским содружеством государств". И здесь чрезвычайно важным представляется продемонстрированная Г. Г. Литавриным принципиальная разница во взглядах Византии на "северных варваров" (каковыми считали русских византийские интеллектуалы даже после крещения Руси) и Руси на "греков". Славяне, в том числе и русские, восприняли европейский стереотип "греков, льстивых до сего дни", однако неприятие "ромейских" амбиций греков на Руси (ср. С. 347), видимо, было связано не с антивизантийской тенденцией, а с принципиально иным отношением к Риму: для русских книжников "римляне" - это не "ромеи", а жители Рима, да еще подвластного "немцам". Имперские амбиции Константинополя были чужды Руси, и вполне обоснованным является вывод Г. Г. Литаврина о том, что "члены "Содружества" осознавали его как конфессионально-культурное единство, но как политическое его пыталась трактовать только Византия" (С. 355).

В книге Г. Г. Литаврина историческая картина складывается из конкретного анализа источников: это и позволяет увидеть, несмотря на конкретность большинства затрагиваемых проблем, целостный исторический контекст, в котором развивались отношения Византии, Руси и Болгарии.

Постоянный адрес данной публикации: