Как известно, восточнославянский силлабический стих XVII в. в обоих своих воплощениях, - т.е. в стихе Юго-западной Руси (Ruthenia) и в стихе Московской Руси, -давно представляет собой арену для научных полемик, - как чисто лингвистических, так и более социальных, относящихся к метрике и рифме. Спорящие по-разному трактуют вопрос о функционировании силлабического стиха - как фонологической структуры и как звучащей системы.

Изучение восточнославянской силлабической поэзии не входило в сферу главных стиховедческих занятий Романа Якобсона, тем не менее, в его трудах рассеяно немало фактологических наблюдений и методологических указаний для тех, кому интересен этот эпизод истории восточнославянского и, в частности, русского стиха. Даже когда Якобсон пишет о русском стихе вообще, т.е. в первую очередь о силлаботонике, мы можем найти в его концепции русского стиха и рифмы важные положения для теоретического подхода к теме.

Среди работ Якобсона обобщающего характера стоит, прежде всего, упомянуть знаменитую "Основу славянского сравнительного литературоведения" (1953. [1]), а также статью "Грамматический параллелизм и его русские аспекты" (1966. [2]). Кроме того, надо учитывать, что силлабический стих упоминается во всех его главных работах, посвященных теории стиха и рифмы (в частности, в фундаментальном труде " К лингвистическому анализу русской рифмы" [3]), а также в разных работах о русской поэзии, где, например, часто встречается имя Симеона Полоцкого и других поэтов барокко. Особняком стоят ранняя работа "Влияние народной словесности на Тредиаковского" и поздняя статья "Скорбь побиваемых у дров" (1980), посвященная стиховым отрывкам в "Сказании о смутном времени" Авраамия Палицына. Они свидетельствуют о постоянном внимании великого ученого к историко-типологическим аспектам восточнославянского стиха и рифмотворства в их соотношении с народной, великорусской словесностью.

Каким материалом располагает исследователь силлабики при общем рассмотрении вопроса? Обычно в разных национальных научных традициях - русской, украинской и белорусской - о восточнославянском силлабическом стихотворстве говорят только с точки зрения собственного национального стихосложения. Восточнославянский силлабический стих описывается, как русский, древнерусский, украинский, древнеукраин-

Гардзонио Стефано - профессор Пизанского университета, Италия.

стр. 81

ский и т.п. Думается, это - опасная помеха в работе. Проникновение силлабизма в восточнославянский мир - процесс долговременный и многоплановый. В Юго- западной Руси силлабизм утверждается гораздо раньше, чем в Московской Руси, и язык западнорусской силлабической поэзии - церковнославянский язык киевского извода с явными следами простой мовы, полонизмов и украинизмов, - четко отличается от руссифицированного "славенского" языка московской Руси. К этому добавляется факт единого культурного, "школьного", формирования восточнославянских поэтов-силлабистов и переплетения их судеб между Россией и "Рутенией", особенно после 1654 г. Поэтому, изучение силлабического стиха XVII в. требует комплексного подхода.

С этой точки зрения, и следует учесть опыт Романа Якобсона, который всегда отстаивал интегральный подход к изучению славянского мира, основанный на сравнительной славянской поэтике. В "Основе славянского сравнительного литературоведения" он отстаивает мнение, что "языковое родство способствует взаимопроникновению и что "пока церковнославянский язык доминировал в литературах православных славян, узы, которые скрепляли эти литературы друг с другом и с их общим прошлым, оставались прочными"" [1. С. 55]. Якобсон намечает общие контуры истории литературного языка в период восточнославянской силлабики, говорит о "вестернизации славянских литературных языков" и подчеркивает общность литературной традиции восточнославянской литературы XVII в. - приближение русского извода церковнославянского языка к киевскому изводу и полонизацию культуры и языка восточных славян (так называемый "польский кафтан") [1. С. 60].

Конечно, данное мнение отправляется от целого ряда предыдущих исследований (от Житецкого до Перетца), но учитывая сложные и противоречивые отношения между историками русской и украинской литературы, а также заявления многих представителей советского стиховедения о "чуждой русской литературной традиции силлабической поэзии", сам факт, что Якобсон вновь ставит этот вопрос в 1953 г. весьма примечателен. Этот отклик: 1) на споры о соответствии силлабизма духу русского языка, 2) на полемику о рифме силлабического стиха и, наконец, 3) на суждения некоторых советских ученых, например, Томашевского, который считал, что русская силлабика с ее "иноязычным происхождением" навязывала русскому языку чуждую ему систему декламации [4. С. 255], или Еремина, который в том же 1953 г. издавал Симеона Полоцкого.

И в действительности, если еще в 1934 г. можно было писать, что: "Первыми русскими поэтами, сохранившими для потомства свое имя, если не считать мифического Баяна, были Герасим Смотрицкий (умер в 1594 г.) и его современник Андрей Рымша" [5], то в последующие годы начнут преобладать, с одной стороны, великорусские националистические тенденции, заявляющие о неестественности силлабического стиха для "русского языка", с другой - украинофильский сепаратизм в трактовке восточнославянского силлабического наследия, как целиком украинской поэзии.

В позиции Якобсона можно отметить сходство с мнением, которое Берков смог выразить лишь десять лет спустя: "До конца XVIII в. [...] украинская литература создавалась на том славяно-украинско-русском языке, который был очень хорошо понятен и читателям Украины и читателям Великороссии [...] Поэтому и стихотворец XVII в. Симеон Полоцкий, белорус по происхождению [...], и украинцы Стефан Яворский, Феофан Прокопивич и Гавриил Бужинский, даже Г. С. Сковорода являются авторами как русскими, так и украинскими, а первый из них - и белорусским..." [6. С. 23 - 24]. Мысль эта нашла в те же годы большую поддержку и у другого ученого, у И. Голенищева-Кутузова, который писал: "Комплекс польско-украинско-русской культуры XVI-XVII вв. не следует разбивать, исключая взаимные влияния, охраняя призрачные границы "самобытности", - гораздо важнее братская связь на Востоке славянских народов" [7. С. 73].

Дальше Якобсон подчеркивает, что "проведенная Никоном украинизация литературного языка Московии надолго обезоружила украинский языковой сепаратизм" и

стр. 82

признавая "интернациональный характер церковнославянского языка", практически присоединяется к тем, кто видит силлабическую поэзию XVII в, как наднациональное явление. Это находит созвучие с выдвинутым последующими учеными понятием о "третьем южнославянском влиянии" на язык и литературу Московской Руси.

Утверждение силлабического стиха в Московской Руси, т.е. стиха, построенного по польскому образцу с помощью южнорусского посредника, всегда поднимало вопрос о естественности данной метрической системы для русского языка. Разные ученые отвечали на него по-разному. Дело в том, что этот вопрос касается одного из главных узлов стиховедения - зависимости метрики от фонологической системы языка. И здесь Якобсон неизменно оказывался в центре полемики в связи с известным его ранним вызывающим утверждением: "Теории безусловного соответствия стиха духу языка, непротивления формы материалу мы противопоставляем теорию организованного насилия поэтической формы над языком" [8. С. 16].

Для силлабического стиха проблема его соответствия или несоответствия "духу русского языка" оказалась в центре внимания Л. И. Тимофеева, который, между прочим, долго боролся против формалистических и структуралистических концепций в стиховедении и не раз возражал Якобсону как принципиально, так и в частности. Силлабическому стиху Тимофеев посвятил статью еще в двадцатые годы, но главная его работа, "Очерки теории и истории русского стиха", вышла в 1958 г. Ее общий смысл можно свести к убеждению автора, что чистая силлабика чужда русскому языку, и что навязанный русскому языку силлабический стих эволюционировал в нем к силлаботонизму под давлением самого речевого материала. И еще там можно читать, что "силлабический стих в России возник не потому, что его перенесли из Польши, а, наоборот, потому-то его и перенесли из Польши, что в самом русском языке уже сложилась аналогичная ему традиция речевого стиха, первоначальной рифмованной прозы" [9. С. 241]. Даже не принимая во внимание то, что анализ силлабического стиха у Тимофеева выполнен, главным образом, на стихе Кантемира (об этом, см. [Ю. С. 9], следует отметить, что вряд ли имеет смысл заниматься силлабическим стихом XVII в. без учета его специфической языковой природы. Когда Тимофеев называет его "церковно-дидактическим силлабическим стихом" как можно просто соотнести его со "строем русского языка"? Мне кажется, что отмеченная Якобсоном "проведенная Никоном украинизация литературного языка Московии, которая надолго обезоружила украинский языковой сепаратизм", с другой стороны, сильно повлияла на литературный язык Московской Руси, который еще не был "простым Русским словом" Тредиаковского, а был "словенским языком", где сильно присутствие полонизмов и украинизмов и, быть может, совсем иная акцентная система. Недавно Б. А. Успенский подчеркнул, как именно в конце XVII в. образовался "единый общерусский извод церковнославянского языка" [11. С. 87].

Как уже указал А. М. Панченко, тенденция видеть в рифменной прозе XVII в. не только "эмбриональную рифму", но и "эмбриональную форму стиха в целом", основывается на "стремлении ослабить и ограничить концепцию прямого переноса силлабики из Польши и с Украины" [12. С. 13]. Такая тенденция далека от якобсоновского метода изучения славянского стиха как комплексного целого и не учитывает главного в стиховедческом подходе Р. Якобсона к проблеме естественности стиха и его соответствия духу языка. Речь идет о главной его идее - что "стихосложение никогда не может быть выведено целиком из наличного языка [...]. Исторический выбор того или иного решения из ряда мыслимых объясняется явлениями, лежащими вне пределов фонетики данного языка, а именно наличной эстетической традицией, отношением данного поэтического течения к этой традиции и культурными влияниями" [8. С. 118].

Такой аргумент "от культуры" подтвердил много лет спустя М. Л. Гаспаров в своем известном труде о русском тринадцатисложнике [10]. Такой же подход лежит и в основе трактовки рифмы восточнославянского силлабического стиха.

стр. 83

Я имею в виду хорошо известную гипотезу Б. В. Томашевского о том, что разно- ударные рифмы типа небе/тебе зависели от специфического произнесения силлабических текстов, от специфической системы декламации, основанной на церковнославянской псалмодии. Это явно свидетельствует о значимости церковнославянского фактора и о том, как трудно судить о силлабическом стихе с точки зрения его естественности в отношении "духа именно русского языка". Даже если не принимать предположения Томашевского и придерживаться мнения о польской манере применения ударений в концовке стиха, т.е. берковской гипотезы о "противусильном" ударении [б], все равно "аргумент от культуры" становится решающим. Таким образом, именно якобсонская концепция, где аргументация "от языка" комбинируется с аргументацией "от культуры" показывает всю свою научную обоснованность и перспективность.

Неслучайно Якобсон неоднократно подчеркивает значимость отмеченной еще Перетцем эквивалентности в рифмах русских силлабистов некоторых гласных на украинский манер  и запрет на мужские рифмы у Симеона Полоцкого.

Именно русской рифме и эмбриональной ее форме Якобсон посвятил несколько своих работ. Особенно стоит обратить внимание на две работы американского периода. Первая - капитальный очерк "К лингвистическому анализу русской рифмы", вторая - поздняя - "Скорбь побиваемых у дров". Чтобы понять общую концепцию Якобсона, стоит также учесть раннюю его студенческую работу "Влияние народной словесности на Тредиаковского".

Якобсон стремится отмежеваться от Томашевского именно в связи со статьей последнего о русской рифме, где впервые предлагалась вышеописанная гипотеза о чтении силлабических стихов. Однако в своей статье Якобсон не затрагивает вопроса о силлабическом стихе, а его возражения Томашевскому касаются выдвинутого тем орфоэпического принципа правил рифмовки реформированного силлаботонического стиха. Дело в том, что, по мнению Томашевского, высокий стиль XVII в. базировался не на русском, а на церковнославянском, литургическом произношении. Якобсон не принимает такого подхода, потому что отмечает в реформе русского стиха сильный культурный перелом и явное присутствие русского народного влияния и считает, что "нежнейший московский выговор" мог сказаться и на читке стихов [3. С. 171]. Таким образом, Якобсон предпочитает резко отделить новое русское стихосложение от языковых норм предыдущей силлабической системы (само заключение, что "звуковая фактура стиха оперирует не со звуками, а с фонемами" это подтверждает), имплицитно ограничивая церковнославянское, литургическое произношение именно этой предыдущей фазой. Из этого следует, что стиховую реформу Тредиаковского/Ломоносова надо считать настоящим переломом с точки зрения языка, и не только орфоэпии. Конечно, Якобсон рассматривает Симеона Полоцкого как русского поэта и, например, соотносит его составную рифмовку (Плутон/плут он) с рифмой Хлебникова. Этого не упустил из вида И. Смирнов в своей известной работе о соотносимости поэзии барокко с поэзией русского авангарда [13. С. 352], что тоже, наверное, можно считать "авангардистски настроенным научным приемом". Смирнов тоже подходит к поэзии восточно-славянского барокко как к сверхнациональному феномену.

В то же время, работа о "Сказании Авраамия Палицына", показывает, как разделял Якобсон традицию русской рифмованной прозы и неравносложные вирши. В своем анализе девяти "двустиший" "Сказания" Якобсон приходит к выводу о "высоком уровне и подлинном своеобразии московского словесного искусства в бурном начале XVII в." Само определение "московское" - явно выраженное желание отделить данное явление от импортированных польско-украинских моделей. Данное обстоятельство подтверждает отмеченное Якобсоном подавляющее присутствие мужских окончаний при очень развитом образно-звуковом поэтическом составе текста.

Стремление выделить особую стихотворную "московскую традицию", связанную с фольклорными традициями, можно отметить и в других работах Якобсона, в част-

стр. 84

ности, в анализе "Повести о Горе-Злочастии" в статье "Грамматический параллелизм и его русские аспекты".

Таким образом, мне кажется, что Якобсон, хоть и не всегда договаривая, стремится выделить в русской поэзии XVII в. две струи: одну - ориентированную на общую восточнославянскую наднациональную стиховую культуру на церковнославянской основе, другую - чисто московскую, не без связи с народным, просторечным элементом. С этой точки зрения, становится понятнее новаторская роль Тредиаковского, в поэзии которого Якобсон подчеркивал (в раннем докладе) ориентацию на народную поэзию и в то же время отделял ее от поэзии Юго-западной Руси, - в частности, от поэзии украинского литератора Конисского.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Якобсон Р. Основа славянского сравнительного литературоведения // Р. Якобсон. Работы по поэтике. М., 1987.

2. Якобсон Р. Грамматический параллелизм и его русские аспекты // Р. Якобсон. Работы по поэтике. М., 1987.

3. Якобсон Р. К лингвистическому анализу русской рифмы // Studies in Russian Philology. Ann Arbor, 1962.

4. Томашевский Б. В. К истории русской рифмы //Труды Отдела Новой Русской Литературы. М.; Л., 1958.

5. Розанов И. Русское книжное стихотворство от начала письменности до Ломоносова // Вирши. Силлабическая поэзия XVII-XVIII вв. Л., 1935. С. 5 - 87.

6. Берков П. Н. Русская литература XVIII в. и другие славянские литературы XVIII-XX вв. // Русская литература XVIII в. и славянские литературы, М.; Л., 1963.

7. Голенищев-Кутузов Н. И. Гуманизм у восточных славян: Украина и Белоруссия. М., 1962.

8. Якобсон Р. О чешском стихе преимущественно в сопоставлении с русским (1923). Сборники по теории поэтического языка. V. Provodence, 1969.

9. Тимофеев Л. И. Очерки теории и истории русского стиха. М., 1958. Ю. Гаспаров МЛ. Русский силлабический тринадцатисложник // Гаспаров МЛ. Избранные статьи. М., 1995.

11. Успенский Б. А. Краткий очерк истории русского литературного языка (XI- XIX вв.). М., 1994.

12. Панченко А. М. Истоки русской поэзии // Русская силлабическая поэзия XVII-XVIII вв. Л., 1970.

13. Смирнов И. П. Барокко и опыт поэтической культуры начала XX в. // Славянское Барокко. Историко-культурные проблемы эпохи. М., 1979.

Постоянный адрес данной публикации: