М.: Вост. лит. Т. 1, 1972 (2001); Т. 2, 1975 (2003); Т. 3, 1984; Т. 4, 1986; Т. 5, 1987; Т. 6, 1992; Т. 7, 1996; Т. 8, 2002; Т. 9, 2010. (Памятники письменности Востока. XXXII, 1 - 9).

За последние десятилетия многие памятники восточной литературы и науки были изданы в русских переводах. Отечественные специалисты интенсивно пополняют списки иноязычных древних и средневековых источников. К знаменитым переводчикам-синологам, теперь уже классикам, академикам В. М. Алексееву и Н. И. Конраду добавлю таких известных ученых, как Б. И. Панкратов, А. Н. Рогачев, Н. В. Кюнер, Ю. К. Щуцкий, А. А. Штукин, Д. Н. Воскресенский, В. С. Таскин, Л. Н. Меньшиков, Л. С. Переломов, СР. Кучера, А. С. Мартынов и др. Из следующих поколений можно назвать В. В. Малявина, А. И. Кобзева, А. Е. Лукьянова, Е. Ю. Стабурову, С. В. Дмитриева, А. Б. Старостину, В. Б. Виногродскую, Б. Б. Виногродского, В. М. Яковлева, М. В. Королькова. Чем больше научных переводов распространяется в нашей культурной среде, тем больше можно рассчитывать на точность и достоверность межкультурной коммуникации, взаимопонимание и духовное сближение великих народов планеты.

Перевод грандиозного труда Сыма Цяня открывает более чем двухтысячелетнюю историю китайского имперского летописания. С одной стороны, он впервые дает русскоязычному читателю практически полное представление об этом уникальном источнике, ранее известном ему лишь во фрагментах, с другой - перед ним во всей своей сложности предстает текст о малознакомых древних событиях, изложенный в соответствии с правилами и логическими построениями чужой древней культуры. Знания об этой культуре у любого читателя, профессионально не занимающегося китаеведением, разрозненны и хаотичны. Потому разговор об этом многотомном труде хотелось бы начать не с разбора особенностей и специфики перевода, а с самого первоисточника.

Особое место в творческой плеяде синологов несомненно принадлежит проф. Рудольфу Всеволодовичу Вяткину. Из 130 глав "Исторических записок" Сыма Цяня ему удалось перевести более 120 и снабдить их квалифицированным комментарием. При жизни Р. В. Вяткина вышли шесть томов его перевода (первые два тома с участием В. С. Таскина, а первый - еще и с предисловием М. В. Крюкова), а дальше, как дело своего отца - придворного историографа (тайшигуна) - Сыма Таня продолжил его сын Сыма Цянь, так и А. Р. Вяткин, сын Р. В. Вяткина, с помощью друзей-коллег и учеников не только завершил дело отца, но и успел еще со значительными исправлениями и дополнениями переиздать два первых тома, давно ставших библиографической редкостью. Теперь мы можем гордиться тем, что первый полный перевод труда великого китайского историка на европейский язык выполнен российскими китаеведами.

Часто труд Сыма Цяня сопоставляют с "Историей" Геродота и со "Сравнительными жизнеописаниями" Плутарха, но это сравнение значительно обедняет содержательную, познавательную, структурную и дидактическую стороны этого выдающегося документа эпохи. Практическое значение труда Сыма Цяня выходит далеко за пределы реального влияния трудов античных историков. Не биографии великих людей прошлого, не идеи новой организации власти, не состояние культурной жизни страны, не бытовая жизнь народа привлекали внимание китайского историка. Его работа не была специально посвящена историческим, социальным, политическим, экономическим итогам определенной династии, она выполнялась в период утверждения и усиления новых имперских порядков, при власти "сильного императора", способного само-

стоятельно руководить политической и административной жизнью страны, сумевшего, как и его великие предшественники - Цинь Шихуанди, Лю Бан, - не только замыслить великое дело, но и, привлекая к нему большие когорты сотрудников, целенаправленно и планомерно осуществлять его до последнего дня жизни, неся на своих плечах тяжелую ответственность правящего монарха.

Таким образом, это - прежде всего политический трактат, комплексный "учебник для праведных (сяо - сыновнепочтительных) правителей", снабженный огромным числом исторических примеров. Гигантский объем сочинения мешает разглядеть в нем характеристики способов реализации стратагемного мышления (см.: [фон Зенгер, 2004]). Пожалуй, наиболее прозрачно моменты управленческой политики, во многом созвучные с мировоззрением самого Сыма Цяня, проявляются в гл. 129. Он указал, что жизнь людей определяется их нуждами, потребностями, обстоятельствами, условиями, эмоциями, вожделениями, честолюбием, а также природой и ее капризами (последние нашли отражение в астрологических наблюдениях, вызвавших напрасное раздражение переводчиков: не следовало бы забывать - речь идет о теории, да еще и созданной во времена далекие от массовой "веры в научный атеизм") (т. 9, с. 297, 299, 497, коммент. 24 - 27). Тайшигун, в духе даоских идей, рекомендует правителям предоставить подданным возможно более обширное поле для самостоятельных личных инициатив (т. 9, с. 295 [Сыма Цянь, т. 10, 1975, с. 3253]). Далее на фоне историко-экономической карты Китая он показывает "пять [категорий] людей", порою настолько преуспевших в своих профессиях, что они сравнялись со знатью. Не могу не привести (в примечании) авторский текст, вполне созвучный с современными либеральными политическими теориями¹.

Исторически администрация царства Цинь отличалась устремлением в будущее, видением возможностей подъема государства, общества, народа, хозяйства. Это подтверждают и древний трактат "Шан-цзюньшу" ("Книга правителя области Шан"), и политические сочинения Хань Фэя, и практические исследования административной сферы деятельности, предпринятые Ли Сы. Правда, приводимые данные, особенно те, которые суммирует Сыма Цянь, можно оценивать двояко. Признавая положительный характер многих преобразований и сам факт объединения страны, историк концентрирует внимание на личности правителя, находя в ней много отрицательных качеств. Значительные извлечения из сочинений Цзя И подтверждают и подчеркивают отрицательные черты в характере всех циньских правителей. Негативные их оценки еще усилены цитатами из труда Бань Гу, внесенными более поздними комментаторами. Таким образом, коллективными усилиями многих ханьских ученых сложилась негативная характеристика представителей Циньской династии, "объективные" основания для потери ими "мандата Неба".

Благодаря введению в текст гл. 7, посвященной борьбе за власть, правлению и гибели вана Сян Юя (посмертно за ним "признали" лишь титул "луского гуна" (т. 2, 2003, с. 154), Сыма Цянь, как представляется, добился особо эффектного и броского разворота "сюжета", подчеркивающего его незаурядный литературный дар и позволившего ему полностью избегнуть обсуждения проблемы перехода верховной власти от Цинь к Хань. Ханьская империя продолжила созидательную, по сути, "традицию" (опять же события 202 г. до н.э. время принятия императорского титула - подаются совсем не броско, они выглядят обыденным естественным мероприятием). Констатируется лишь, что правитель достоин титула, а придворные для утверждения своего авторитета нуждаются в том, чтобы на них падал отсвет императорской власти. Так, исподволь утверждается традиция (т. 2, 2003, с. 186 - 187) централизованного имперского правления.

У-ди (140 -87 гг. до н.э.) - император, чьим современником и жертвой был великий историк Сыма Цянь, столь же ревностно, как его предшественники-основоположники, был занят всесторонним "строительством монархии". Отсюда кипение творческой мысли в этот период, очередной подъем философского и научного творчества. И это направление политических, административных, объединительных устремлений поддерживал, укреплял, даже синтезировал труд Сыма Цяня. Недаром жестокий правитель-практик сохранил жизнь своему гениальному историографу, дал возможность закончить грандиозный труд, позволил "спрятать" оригинал в Императорской библиотеке, а вот место помещения копии его осталось неясным.

¹ Вышеперечисленные нравы "издавна распространены в народе, и... [людей]... изменить... невозможно. И поэтому наилучший [правитель] не стремится что-либо изменить; тот, что похуже, - завлекает [народ] выгодой, еще хуже - склонен его поучать, еще худший - принуждает к порядку, а самый плохой - вступает [с народом] в борьбу" (т. 9, с. 295).

Думаю, что Ю. Л. Кроль [Кроль, 1970, с. 3 - 4] в свое время чрезмерно увлекся, сомневаясь в участии Сыма Таня в самом процессе написания "Ши цзи". Он находился на должности в течение всей первой половины царствования У-ди [Крюков, 1972, с. 16 - 23]. А то, что Сыма Цянь впервые систематизировал материалы будущей истории в 104 г. до н.э., вовсе не значит, что среди этих материалов не было хотя бы черновых текстов предшественника и их беглых набросков.

Французский философ и историк европейской философии Л. Леви-Брюль, знакомясь с переводами из "Записок" Сыма Цяня, выполненными Э. Шаванном, был поражен своеобразием китайского мышления. Именно изучение труда Сыма Цяня привело ученого к разработке проблематики первобытного сознания.

Этим, естественно, не исчерпываются достоинства и особые качества данного труда. Он кладет начало китайской имперской историографии. Однако в этом скорее лишь формальная его ценность; он также устанавливает содержательную специфику истории китайской государственности. Она сохранена, творчески расширена, обращена в стойкую традицию в последующих двадцати четырех "династийных историях". Но только Сыма Цянь начинает историю ab ovo и доводит ее до 110 г. до н.э. Отмечу главное.

* Сыма Цянь систематически излагает начальные этапы китайской истории, включая в повествовательную ткань основные исторические, историко-культурные, политические положения и факты из предшествующих канонических и неоспоримых сочинений (цзин). Все последующие, написанные после Хань "Истории" излагают данные, относящиеся к периоду правления очередной завершившейся династии (Цянь Ханьшу Бань Гу в этом плане не являлась исключением).

* Историк рассуждает о пространственно-географической сфере китайской государственности.

* Он оценивает представление о внутреннем этнокультурном единстве империи, далеко опережая реалии своего времени: ведь впереди еще долгий и сложный путь к устойчивому единству в постханьское время (220 - 589 гг.), неоднократные распады страны, отделения периферийных областей.

* В пяти обширных разделах - Бэнь цзи ("Основные записи"), Бяо ("Хронологические таблицы"), Шу ("Трактаты"), Ши цзя ("Наследственные дома"), Ле чжуанъ ("Жизнеописания") - Сыма Цянь последовательно суммирует все основные значимые черты политической, этнокультурной, экономической специфики страны, раскрывающие актуальную современность того отдаленного времени. Ему удалось представить организационную систему монархического строя в соединении с практикой политико-экономического управления и описанием исторического пути, пройденного страной в процессе построения монархии.

* Он приводит послужные списки современной и прошлой придворной элиты, показывая реальную роль бюрократии в утверждении имперских норм, правил и нравов. На основании его данных может быть исследована реальная история придворной жизни империи в течение почти всего II в. до н.э.

* Сыма Цянь выявляет механизмы управления, движущие силы и отношения, без утверждения которых всякое действие законов и проявление сил правопорядка (правоприменение) остаются утопической фикцией.

* На практических примерах историк показывает, как формируются новые особенности самосознания древних китайцев, как нововведения превращаются в традиции (определения и терминологию см.: [Кожин, 1982, с. 59 - 76]). Ему даже удается определять скорость подобных преобразований, как, например, в случае проведения военной реформы чжаоским Улин-ваном (т. 6, с. 61 - 69), при создании империи (в частности, гл. 87 "Жизнеописание Ли Сы" - т. 8, с. 48 51), в борьбе за верность политическим устоям (т. 7, гл. 84 "Жизнеописание Цюй Юаня и Цзя И", с. 281 - 294).

* Сыма Цянь объясняет, наконец, и это особенно удивило первых европейцев, приступавших к "христианизации" Китая, что в стране могут устанавливаться разные уровни ответственности групп населения за те или иные деяния: простолюдин ответственен перед семьей и низшими уровнями власти; администратор-бюрократ - перед своей средой и элитой, а в конечном счете -перед императором (впрочем, разработку такой строгой духовно-нравственной иерархии начинает уже "Шу цзин"). И лишь император, а в его лице и вся родственная группа, образующая правящую династию - непосредственно перед Небом (я различаю понятия "ответственности" и "воздаяния", о последнем см.: [Кроль, 1970, с. 101 - 111]). Но все сословия и страты в итоге объединяет подвластность общеимперскому законодательству, основания которого прочно слиты с

традиционной духовной и политической культурой, имперскими религиозными циклическими ритуалами, с культами многочисленных божеств народного пантеона, "отвечающих" за многообразные стороны человеческого бытия, поведения, культуры деловых занятий.

* Человек, тяжко пострадавший от жестокости правителя, ощущающий свою невиновность, но смиряющийся со своей бедой, Сыма Цянь показывает высочайший пример гражданской доблести, вопреки всем страданиям и мучениям завершив свой гигантский труд. Он по-прежнему верит в человечество, печется о его будущем, облегчая историческими примерами для грядущих поколений борьбу с невзгодами и осознание своего места в неспокойном трудном для жизни мире [Китайская классическая проза..., 1959, с. 79 - 97].

Время - Великий Цензор духовной культуры и коллективных знаний - далеко не полностью сохранило для последующих поколений труд Сыма Цяня, но и то, что осталось, настолько ярко, злободневно, душевно (особенно это проявляется в заключениях к главам, где автор мог показывать свою эмоциональную и морально-этическую оценку событий, людей, ситуаций), что создает у читателя ощущение близости той давней эпохи и наших дней. Ученым будущих времен еще предстоят серьезные открытия, проясняющие причины многочисленных изменений, внесенных в тексты тайшигунов Сыма Чу Шао-сунем и другими комментаторами, в том числе и "цензорами-ритуалистами", следившими, в частности, за табуированием определенных наборов знаков, входивших в прославленные или запретные имена (значением подобных изменений не следует пренебрегать). Пока что понять, кем и по чьему указанию проводились изменения текста, не представляется возможным. Может быть, мы просто не нашли или не дочитали какой-нибудь источник. Это немудрено: ведь их так много, современные специалисты не сумели даже описать многообразные китайские словари и весьма поверхностно рассказали о правилах пользования ими (в свое время В. П. Васильев более последовательно, хоть и кратко, в своих лекциях описал системы ключевых знаков (ср.: (Духовная культура Китая..., 2008, с. 690 - 691, 644 и др.]).

Вообще, немаловажное значение имело для ознакомления европейцев с китайской классической литературой, особенно с трудами по китайской истории, то, что кроме членов русской духовной миссии большинство прибывающих в Китай иностранцев имели какие-то определенные практические цели в познании страны. При этом первым западным миссионерам, оказавшимся в Китае еще при Минской династии (М. Риччи, Н. Триго), как выясняется, здорово повезло: они сразу же столкнулись с национальным ханьским чиновничеством. В их распоряжении оказались тексты, которые были общеизвестны как источники и предметы экзаменационных сочинений. Естественно, иезуиты добавили к ним ознакомление с народными религиозными представлениями, государственным имперским законодательством, имперскими эдиктами того времени, письменными предписаниями для народа, обычными документами любой эпохи китайского прошлого [Regni chinensis..., 1639].

К приходу к власти маньчжуров миссионерский корпус обладал большим объемом знаний о китайском языке, культуре и религии [Gallagher, 1953]. Об этом свидетельствуют труды А. Кирхера, Дж. Уэбба и других европейских ученых, сумевших ознакомиться с китайской иероглификой и духовной культурой, даже не побывав в стране. Однако степень понимания роли истории в повседневной жизни народа вряд ли была у этих ранних миссионеров особенно высока, тем более что им нужно было удовлетворять практические интересы китайских и маньчжурских специалистов в области западных технических, и особенно военных, знаний.

А вскоре к первоочередным обыденным задачам присоединилась необходимость знакомиться с новым государственным языком и новыми бюрократами-администраторами - мандаринами. Все это делало весьма проблематичным глубокое освоение в XVII-XVIII вв., в период господства в Европе преимущественно французского китаеведения, такой исторической классики, как труды Сыма Цяня. Конечно, все началось с изучения Конфуция, "еретических школ" Дао и Фо (буддизм), математических фантазий Лейбница о двоичной системе счисления в Китае. Лишь такому политику-практику, как А. Р. Тюрго (1727 - 1781), удалось путем опроса немногих побывавших во Франции китайцев приблизиться к реальному пониманию действия системы государственного управления Китая, демагогически охаянной Ш. -Л. де Монтескье (1689 - 1755) [Кожин, 2011(1), с. 260 - 262]. (Более подробный обзор западной историографии XVII-XX вв., касающейся духовной жизни Китая, представлен в статье С. Р. Кучеры, предваряющей публикацию первого раздела "Чжоу ли" [Установления династии Чжоу..., 2010, с. 15 - 24]).

Сыма Цянь занимает особое место в русской историографии в силу того, что освоение Средней и Центральной Азии очень рано пробуждает практический интерес к его труду, где появляются древнейшие пространные описания этих территорий, их населения, экспансии Китая в За-

падный край, разнообразных этнических группировок. Работа Н. Я. Бичурина (о. Иакинфа) над "Собранием сведений..." (1846 - 1848) имела непосредственное практическое значение. В ней нашлось место для переводов гл. 110 о сюнну, гл. 123 о Давани (Фергане). Со времени публикации переводов этих глав в 1851 - 1853 гг. в "Собрании сведений..." они более чем на целый век становятся одними из наиболее популярных китайских текстов по истории Азии. По ним русская администрация и русские исследователи Азии стараются составить представление о народах, населявших "окраинные земли Сибири" на юге и востоке.

Сбору сведений и публикации больших объемов географической, историко-политической, "страноведческой" (этнографической, лингвистической, религиоведческой) литературы по этим "окраинным землям" способствуют не только расширение коммуникационного пространства Российской империи, но и формирование ее центральноазиатских рубежей, вовлечение тюркских, иранских, алтайских, монгольских народов Азии в сферу российской политики, экономики, социальной жизни. Эти разделы труда Сыма Цяня неизменно остаются в поле пристального внимания переводчиков и исследователей.

Впрочем, каждый переводчик древних текстов - это серьезный, часто самобытный исследователь. При работе с древними текстами невозможно использование ни машинного, ни синхронного перевода. Приходится анализировать каждый знак с точки зрения его истории, происхождения, уместности в данном тексте. Нельзя забывать и о том, что тексты доциньской эпохи могли неоднократно проходить перекодировку при переходе с одного писчего материала на другой (глина, бамбуковые планки, шелк, бумага, дерево, металл), при перемене инструмента письма (кисть, резец, "шило", нож), при стандартизации орфографии. Перевод всегда становился интерпретацией.

Формирование более глубокого научного интереса к труду Сыма Цяня в России начинается под воздействием исследований его текстов Э. Шаванном, работавшим над французским переводом "Записок" и их тщательным комментированием. В. М. Алексеев, пораженный при личном контакте с французским исследователем его необъятной эрудицией, умением воспроизводить историческую обстановку времен династии Ранняя Хань (206- ~90 до н.э.) такой, какова она была при жизни Сыма Цяня, на рубеже XX в. в своих лекциях и занятиях с учениками все чаще обращался к текстам Сыма Цяня, заменяя ими те обобщенные характеристики, касающиеся разных этапов китайского прошлого, которые Дю Альд, Де Гинь, де Майя [Китайская философия..., 1994, с. 122- 123, 210] в своих сводках по китайской и центральноазиатской истории заимствовали чаще всего из исторического сводного компендиума Цзы чжи тун цзянь ган му (XII в.) и даже из его сокращенного маньчжурского варианта.

Серьезный обзор многогранного творческого исследования труда Сыма Цяня успел дать сам Р. В. Вяткин [Вяткин, 1993, с. 202 - 214]². Он показал, как в многочисленных и многообразных научных школах Востока и Запада протекало освоение, а затем и толкование этого величественного древнего памятника. Труд, отделенный от нашего времени более чем двумя тысячами лет, естественно, нуждался в переводе на современный язык. А эта весьма сложная задача далеко не однозначно решается в различных традициях изданий и переизданий древних литературных и научных текстов и памятников. Обычно представлены три основных пути в такого рода публикациях. Это либо адаптированный и сокращенный перевод, либо смысловой перевод, изложенный современным общеупотребительным и общепонятным языком, либо выполненный искусственно архаизированным языком. Сколь ни нелеп последний прием в своих крайних выражениях, но он у кого-то может пользоваться популярностью.

К счастью для читателей, русский переводчик "полного" Сыма Цяня и его последователи избрали манеру стандартного русского научного перевода с китайского, быть может, только, как это часто случается, несколько злоупотребив использованием квадратных скобок, служащих в основном для соблюдения русских литературных форм речи³. Данное замечание - не в укор переводчикам. Скорее это следует считать творческим поиском точности перевода, стремлением как можно более полно соблюсти русскую литературную форму. В этом плане очень важно (и увлекательно) прослеживать развитие техники перевода этого источника от простых старомодных фраз о. Иакинфа, удивительно точных в деталях [Бичурин, 1950 1951; Кожин, 2011, с. 248 - 265], к упрощенным переводам В. А. Панасюка, к изысканной ритмической прозе В. М. Алексеева и,

² Этот очерк стоило переиздать в девятом томе. От него должен начинаться отсчет историографии данного исследовательского направления.

³ Я глубоко признателен А. Р. Вяткину за возможность пользоваться томом издания, по которому осуществлялся перевод.

наконец, к научно обоснованным, часто снабженным пояснительным комментарием переводам старшего и младшего Вяткиных, А. М. Карапетьянца, одного из самых строгих и ответственных современных филологов-синологов, и их младших коллег и учеников.

Я уверен, что работа над изучением "Ши цзи" в России не прервется только потому, что завершилось первое полное издание сводного текста. Думаю, напротив, сейчас по свежим стопам уже выполненного труда стоит вернуться к разработке всей той массы вопросов, которые лишь отчасти отразились в переводе. Всякая исследовательская работа, прерванная в процессе ее исполнения, требует в дальнейшем повторения на новом уровне знаний и методики. Уже один только перевод оглавления всего Свода "Ши цзи" (концовка гл. 130, переведенная С. В. Дмитриевым [Вяткин А. Р., 2010, с. 23]) поставил перед российским китаеведением, оказавшимся во главе западного "Сымацяневедения" (термин Р. В. Вяткина) со второй половины XX в., новую задачу: основываясь на расхождениях между описаниями глав в этом "Оглавлении" и современным содержанием самих глав, начать работу над историей политической жизни империи Хань в I в. до н.э. Это, собственно, изучение того периода, который привел к временному перерыву династии в правление Ван Мана (9 - 23 гг. н.э.).

Надо сказать, что сама историческая ситуация, связанная с возрождением династии, представляется далеко не ординарной. Казалось, что предпосылки такого династического Ренессанса существовали и в эпоху Троецарствия, но там события стали развиваться по совершенно иному сценарию. Вообще, период между временем написания "Ши цзи" и "Цянь Ханыпу" - это редкое время в древней истории Востока, когда исторические источники, пополненные историко-философскими и политическими трактатами, дискуссиями, буквально вводят исследователей в живую бытовую и политическую жизнь огромной страны. Что толку от того, что от этого времени до нас дошло несколько вполне достоверных данных демографических и хозяйственно-экономических цензов [Bielenstein, 1947; Крюков, Переломов, Софронов, Чебоксаров, 1983, с. 41 - 45], если мы оказываемся недостаточно любознательны, чтобы, используя весь спектр старых (но близких к аутентичным) источников и массу новых, подаренных Китаю археологическими полевыми работами, создать современную полноценную историю одного из важнейших ключевых периодов исторического прошлого страны. Так же обстоит дело с проблемой становления ранней китайской государственности, а также перехода Циньского и Ханьского государств в разряд империй [Кожин, 2011, с. 65 - 74]. Именно в связи с этой проблемой я позволил себе процитировать довольно пространный фрагмент перевода из Сыма Цяня⁴.

К сожалению, большой объем памятника сильно затрудняет источниковедческую работу с ним, и не случайно в публикациях текста, и тем более в переводах, лишь частично представлены сведения об использовании обоими тайшигунами Сыма предшествующих источников, даже таких значительных, как "Шу цзин", "Чжоу ли", "Лунь юй", "Чунь цю", "Цзо чжуань", "Люй ши чунь цю", "Чжаньго цэ", "Го юй", "Янь те лунь" и т.п. В настоящем издании встречаются случаи "обезличивания" такого первоисточника, как "Цзо чжуань". Китайская цитата для европейца часто оказывается скрытой цитатой, так как классически образованному жителю Срединной империи, готовому к сдаче "квалификационных" экзаменов, прямая отсылка к цитируемому тексту была не нужна: он должен был знать наизусть классические тексты, т.е. те, которые входили в программу обучения, необходимого для сдачи экзаменов. Поэтому иероглифа чжуань было вполне достаточно для точного обозначения источника, тогда как переводчик гл. 126 (т. 9, с. 241, 243) переводит этот знак как "предание", тем самым безгранично расширяя поле поисков цитат, приведенных Сыма Цянем (по поводу самого перевода первой из них, включающей фразы Лао-цзы, можно найти основания оспорить понимание текста переводчиком, но это не входит в мою задачу).

⁴ Нельзя не привести эту литературную и политико-дипломатическую находку Сыма Цяня: "В начале 202 года [до н.э.] приближенные стали просить Хань-вана принять титул императора. Хань-ван ответил: "Я слышал, что титулом императора владеют только мудрые (синь - может быть, "достойные"). Если этот титул всего лишь пустое незначащее слово, его нельзя принимать. Я не смею занять место императора". Все чиновники (цюнь чэнь, возможно, здесь более уместно обозначение "подданные") сказали: "Вы, великий Ван, поднялись из самого низкого положения, покарали жестоких и непокорных, усмирили и умиротворили земли среди четырех морей. Всем, имеющим заслуги, вы выделили земли и даровали их во владение, пожаловав титулы ванов и хоу. Если вы, Великий Ван, не примите почетный титул императора, то [и наши титулы и владения] окажутся под сомнением и нам не будут доверять. Мы, ваши слуги, готовы до смерти отстаивать [наше предложение]". Хань-ван трижды отказывался, но, видя, что приходится согласиться, ответил: "Раз вы считаете это несомненным благом, значит, это будет благом для государства"" (т. 2, 2003, с. 187; Сыма Цянь, 1959, т. 1, с. 379).

Конечно, по проблемам первого века истории Ханьской династии многие материалы, собранные историками Сыма, являются в полном смысле слова первоисточниками. В значительной степени таковы биографии чиновников-современников и администраторов недавнего прошлого, где основная канва документальной биографии, очевидно, копировалась из архивных послужных списков (видно, Сыма Цянь до конца своей работы сохранил право пользования этими материалами: не такой уж окончательной и бесповоротной была его "отставка"). Принцип составления биографий вельмож и чиновников, выработанный или же принятый историками Сыма, становится четкой историографической традицией. Причем, по данным Сыма Цяня, пусть и с определенными лакунами, может быть составлена достаточно внятная история ранней ханьской администрации. Полагаю, что такие материалы в сравнении с циньскими имперскими документами позволят в дальнейшем реконструировать многие реальные особенности циньских административных порядков. Это тем более перспективно, после того как в научный оборот стали попадать аутентичные планочные документы из циньских и ханьских могил. Во всяком случае, последние разработки М. В. Королькова в этом направлении актуальны и убедительны [Корольков, 2010].

Пока сопоставления аутентичных планочных текстов с констатациями Сыма Цяня коснулись лишь законов об определенных видах земельной собственности, но тема далеко не исчерпана. К тому же новые материалы продолжают поступать. В связи с чем утверждается стойкая необходимость в разработке методов и аналитических приемов, позволяющих надежно определять подлинность новых планочных находок. Да и в целом необходимо обратить внимание на серьезную подготовку специалистов для работы по выявлению фальсификаций и имитаций древних текстов. В свою очередь, изучение аутентичных вновь найденных текстов должно резко повлиять на разработку древней китайской текстологии (к области подготовительных работ по ее созданию как особой прикладной исторической дисциплины может быть отнесена докторская диссертация И. Галамбоша [Galambos, 2006]. Учитывая количество и возможности современных антикваров-собственников, эту область знаний можно напрямую связать с особо доходными сферами деловых операций и способов накопления капиталов, а потому она серьезно нуждается в гарантиях подлинности, описании точных условий находок и защите прав собственности.

В заключение этого краткого обзора томов завершенного выдающегося труда и некоторых связанных с ним проблем подчеркну его уникальность в русской, советской и российской историографии. Впрочем, это скорее - достойное наследие именно советской историографии. Трудности перевода здесь все же во многом уступают трудностям комментирования. Переводу мешают дефекты текста, интерполяции, стилистический разнобой, вносимый древней "редактурой текстов". В конце концов, все эти подмены, исправления и дополнения текста можно счесть его "имперской редакцией": когда она выполнялась, в живых не было не только автора, но и императора, которому посвящены были все помыслы тайшигуна. Однако, поразмыслив, приходится признать, что две тысячи лет не могут не оставить даже на выдающемся произведении духовного творчества свои бессмысленные грубые разрушительные следы. Далеко не все замены глав, частичные и полные их потери могут быть объяснены логически, путем анализа самого текста. История Китая в первые столетия нашей эры была столь же бурной, как в века, предшествующие им. Разрушение дворцов с их библиотеками, архивами, бюрократическими документами, запустение столичных округов - все это было. Многое "погибло невозвратно", но велика оказывается живая сила древнего "оружия мысли" - ясного сосредоточенного текста, повествующего о событиях, придавших окончательные формы государственному строю страны, ее территориальному пространству, на котором каждый заметный топографический пункт оказывается памятником древних отдаленных эпох, часто сразу нескольких.

Большое число археологических памятников на территории КНР открыто за последние десятилетия. Уже указанные находки новых весьма содержательных письменных памятников приближают исследования классических текстов к изучению археологических материалов. Однако и эти последние во все большей степени могут при соответствующих процедурах исследования преобразовываться в полноценные исторические факты. Проблемы градостроительства [Дмитриев, 2006], изучение строительной техники, многостороннее исследование чжаньгоских и ханьских ремесленных профессий [Barbieri-Low, 2007], новые археологические находки все полнее подтверждают данные о материальной культуре, сообщаемые не только Сыма Цянем, но и другими близкими к его времени источниками. За последние полстолетия различного рода открытия в области изучения материальной культуры, совершенствование исследовательских методов в областях палеографии, палеоэкономики, палеогеографии, палеосоциологии и т.п. значительно

расширили исследовательскую сферу в познании раннеисторического прошлого Китая. Многие научно-популярные работы, посвященные этим периодам, сами выглядят уже как отблески отдаленного прошлого (см., например: [Дебен-Франкфор, 2002]).

Но есть и такие работы, о потере интереса к которым приходится пожалеть: их не могут заменить позднейшие тексты. Так, забыто прекрасное этнографическое описание Китая, изданное в серии "Народы мира. Этнографические очерки" [Народы Восточной Азии, 1965]. Столь же большую историографическую ценность представляют шесть томов, характеризующих этническую историю традиционного Китая, прослеживая ее от древнейших эпох до середины XX в. (рец. на первые три тома см.: [Кожин, 1986, с. 253 - 257; Кожин, 1982(1), с. 419 - 448]). Отразилось мощное научное движение и в почти сорокалетней истории издания "Российского Сыма Цяня". Многие суждения и выводы стали резче, определеннее. Переводчики и комментаторы все решительнее вступают в полемику по спорным вопросам, которые казались уже решенными окончательно, но теперь вновь становятся актуальны. Радуют, в частности, большие подвижки в подходе к проблемам Центральной Азии во времена Цинь и Хань (см. коммент. к гл. 110, 111, 123 и др.). И это связано не только с омоложением переводческого коллектива, но и с общим подъемом уровня исторической науки, по-прежнему остающейся одной из главных наук Китая.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Бичурин Н. Я. (о. Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. 1 - 3. М. -Л., 1950 - 1951.

Вяткин А. Р. Вступительная статья // Сыма Цянь. Исторические записки (Ши цзи). Т. 9. М.: Вост. лит., 2010.

Вяткин Р. В. Изучение научного наследия Сыма Цяня на Востоке и Западе (Историко-библиографический обзор) // ВДИ. 1993. N 3.

Дебен-Франкфор К. Древний Китай / Пер. с франц. Е. Барсуковой. М., 2002.

Дмитриев С. В. Древнекитайский город в период Хань (206 г. до н.э. - 220 г. н. э.). АКД. М., 2006.

Духовная культура Китая. Энциклопедии. Т. 3: Литература, язык и письменность. М., 2008.

Зенгер, фон З. Стратагемы: о китайском искусстве жить и выживать: впервые полное современное прочтение всех знаменитых стратагем, истинного воплощения трехтысячелетней мудрости. В 2 т. / Общ. ред., вступ. ст. и коммент. В. С. Мясникова. М., 2004.

Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева. Изд. 2-е. М., 1959.

Китайская философия. Энциклопедический словарь. М., 1994.

Кожин П. М. Проблемы изучения традиций КНР. М., 1982.

Кожин П. М. Археологические исследования в КНР и их значение в современной историко-политической проблематике // Традиции Китая и "четыре модернизации". Информ. бюлл. ИДВ АН СССР. N 33. Ч. 2. М., 1982(1).

Кожин П. М. Проблемы этнической культуры в исследовании истории Древнего Китая // Расы и народы. Ежегодник. М., 1986.

Кожин П. М. Китай и Центральная Азия до эпохи Чингисхана. М., 2011.

Кожин П. М. Китай в сочинении Ш. -Л. де Монтескье "О духе законов" // Вековой путь Китая к прогрессу и модернизации. К 100-летию Синъхайской революции. ТДМК. М., 2011(1).

Корольков М. В. Земельное законодательство и контроль государства над землей в эпоху Чжаньго и в начале раннеимперской эпохи (по данным вновь обнаруженных законодательных текстов). АКД. М., 2010.

Кроль Ю. Л. Сыма Цянь - историк. М., 1970.

Крюков М. В. Сыма Цянь и его "Исторические записки" // Сыма Цянь. Исторические записки ("Ши цзи"). Т. 1. М., 1972.

Крюков М. В., Малявин В. В., Софронов М. В. Китайский этнос на пороге средних веков. М., 1979.

Крюков М. В., Переломов Л. С., Софронов М. В., Чебоксаров Н. Н. Древние китайцы в эпоху централизованных империй. М., 1983.

Народы Восточной Азии / Под ред. Н. Н. Чебоксарова, С. И. Брука, Р. Ф. Итса, Г. Г. Стратановича. М.-Л., 1965.

Сыма Цянь. Ши цзи. Т. 1; Т. 10. Бэйцзин, 1959; 1975 (на кит. яз.).

Установления династии Чжоу (Чжоу ли). Разд. 1: Небесные чиновники. Цз. 1 / Пер. С. Р. Кучеры. М., 2010.

Barbieri-Low A. Artisans in Early Imperial China. Seattle-Washington, 2007.

Bielenstcin H. The Census of China during the Period 2 - 742 A.D. // BMFEA. No. 19. Stockholm, 1947.

Galambos I. Orthography of Early Chinese Writing: Evidence from Newly Excavated Manuscripts. Budapest, 2006.

Gallagher L. China in the 16th Century. The Journals of Matteo Ricci 1583 - 1610. N.Y., 1953.

Regni chinensis descriptio ex variis autoribus. Lugdunum, Batav. 1639.

Постоянный адрес данной публикации: