(Collection de documents inedits sur l'histoire economique de la Revolution francaise, publics par le ministere de l'instruction publique. Questions agraires au temp de la terreur. Documents publies et annotes par Georges Lefebvre professeurs a la faculte des lettres de Strasbourg, 1932, 256 p.).

I

Страсбургский профессор Жорж Лефевр, редактирующий после смерти А. Матьеза его журнал "Annales Historiques de la Revolution francaise", является сейчас наиболее крупным представителем матьезовской школы. Но если Матьез сравнительно мало уделял внимания крестьянству и его роли в революции 1789 - 1794 гг., исследуя главным образом революционные выступления "плебейских элементов" больших городов¹ , то Лефевр интересуется преимущественно аграрной историей революции. В этом легко убедиться, перечислив его главные работы: "Les paysans da Nord pendant la Revolution francaise" (1924); "Les recherches relatives a la repartition de la propriete et de l'exploitation fonciere, a la fin de l'Ancien regime" ("Revue d'Histoire moderne") (1928); "Les etudes relatives a le vente des bien nationaux". (Ibid.); "La Grande peur de 1789" (1932) etc.

Отмечая недостаточную разработку аграрного вопроса в эпоху революции в работах французских историков, Лефевр протестует против укоренившегося во французской исторической науке "обычая" трактовать революционные выступления крестьянства лишь как простой "отзвук" городских восстаний и считает необходимым "отвести крестьянам важное место в истории революции" и в то же время показать, что крестьянское движение против феодального режима в значительной степени развивалось вопреки буржуазии² .

Защищая эту позицию в своих работах, Лефевр в известной степени приближается к той оценке роли крестьянства во Французской революции, какую давали Энгельс и Ленин, считавшие "оригинальным явлением во всех трех великих буржуазных революциях" тот факт, что "боевой армией являются крестьяне", что крестьянство играете них "выдающуюся революционную роль", стоит на "первом плане", что "только вмешательство крестьянства и пролетариата, "плебейского элемента городов", способно серьезно двигать вперед буржуазную революцию"³ .

Необходимо однако оговориться, что проф. Лефевр - не марксист. Признавая за Марксом крупную заслугу в деле оформления "экономического (sic! - Н. Л. ) истолкования история", он считает своим "учителем" Ж. Жореса, якобы с успехом "исправлявшего" перегибы так называемого марксизма и энергично отстаивавшего самостоятельную жизнь идей, их "существенную роль в истории", отрицавшего, что господствующие классы руководятся "одними эгоистическими соображениями" и т. п.⁴ .

¹ См. наиболее крупную и ценную его работу "Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора". Авторизованный перевод с французского, 1828 г., Гиз.

² Lefebvre, La Revolution francaise et les paysans ("Annales Historigues", 1933, N 2, p. 97, 99.

³ Ленин, т. XI, изд. 3-е, стр. 210, 211.

⁴ Lefebvre, Op. cit., p. 98 - 99.

Лефевр прав, когда жалуется на слабость монографической разработки истории крестьянских движений в эпоху Французской революции. Но по части издания архивных материалов по денному вопросу кое-что уже сделано. В трудах организованней в 1904 г. по инициативе Жореса "Комиссии по разысканию и публикации документов, относящихся к экономической истории революции" вышли важные собрания материалов по ликвидации сеньориального режима, по разделу общинных угодий, по применению системы максимума, по итогам распродажи национальных имуществ⁵ . Впрочем ценнейший материал по истории классовой борьбы в деревне в период действия максимума, хранящийся в Национальном архиве в Париже в подсериях F¹⁰ , F¹¹ , F¹² и AF₁₁ , остается до сих пор неопубликованным⁶ .

В рецензируемой нами работе Лефевр публикует ряд материалов, хранящихся в парижских Национальных архивах в подсерии F₁₁ и освещающих новые стороны крестьянского движения в эпоху террора. Собранные им и классифицированные по департаментам (в хронологическом порядке) документы (в количестве 121) дают ценнейший материал по ряду важнейших проблем. Они проливают яркий свет на борьбу деревенской бедноты против всей системы распродажи национальных имуществ, установленной революционными Собраниями в интересах состоятельных покупщиков (кулачества и городской буржуазии), рисуют борьбу мелких арендаторов и половников против уже развивавшейся капиталистической аренды и системы "генеральных фермеров", освещая попутно тягчайшее положение половников, почти ничего не выигравших от революции; наконец вскрывают отношение сельскохозяйственных рабочих, мелких фермеров я половников к введению новых культур, в частности травосеяния ("искусственных лугов" по тогдашней терминологии).

Этим материалам предшествует обильно документированная вводная статья⁷ , имеющая самостоятельное научное значение и отчасти выходящая за пределы того круга проблем, которые освещаются публикацией. Ее стержнем является социальная политика Конвента, в частности социальная политика робеспьеристов. Первая глава вводной статьи называется "Вантозовские декреты". Вслед за Матьезом Лефевр видит в них реализацию аграрной программы робеспьеристов, возникшей весной 1794 г.

С пожеланиями крестьянства нельзя было не считаться. Вмешательство крестьян в ход революции "подкопало одряхлевшее здание феодализма, именно их поддержке Учредительное собрание было в значительной степени обязано своему престижу и всемогуществу. После того как исчезли "десятина" и феодальные повинности, партия монтаньяров не могла поддерживать революционный энтузиазм в деревне и использовать его в своих целях, не выдвинув новой аграрной политики"⁸ .

Но прежде всего Лефевр останавливается на ее исторических корнях. Накануне революции огромное большинство французского крестьянства страдало не только от тяжести государственных налогов и феодальных повинностей, но и от малоземелья. Уже в конце старого режима, пишет Лефевр, мысль о смягчении нищеты крестьян упиралась в вопрос о необходимости расширения крестьянского землевладения. Среди деревенского населения, жаждавшего увеличить свои земельные клочки, надо различать несколько слоев: 1) парцелльных крестьян-собственников; 2) мелких фермеров и половников; 3) сельскохозяйственных рабочих, не имевших никакой собственности. Эта деревенская беднота уже в наказах вы-

⁵ См. Gerbaux et Schmidt, Proces-verlaux des Comites d'agriculture et de Commerce de la Constihiante, de la Legislative et de la Convention (P., 1906 - 1910); Th. Sagnac et P. Caron, Les Comites des droits feodaux et de legislation et l'abolition du regime segneurial (1789 - 1793); Bourgin, Le partage des biens communaux (P., 1908); C. Poree, Les subsistances dans l'Yonne et particulierement dans le district d'Auxerre pendant la Revolution (1903); G. Lefebvre, Documents relatifs des subsistances dans le district de Bergues (v. I-II, 1913 - 1921) etc.

⁶ Частично этот материал использован мною в статье "Борьба классов во французской деревне в период действия 2-го и 3-го максимумов" (см. сборник статей "Классовая борьба в эпоху Великой революции").

⁷ Здесь Лефевром использован помимо публикуемых им документов ряд печатных материалов (собраний приходских наказов и т. п.), а также весьма значительная книжная и журнальная литература.

⁸ Lefebvre, Questions agraires au temps de la terreur. Avant-propos, p. 2 - 3.

двигала требование раздела государственных земель и распродажи мелкими участками церковных имений, но огромное большинство беднейшего крестьянства не имело средств, чтобы платить что бы то ни было за такое приращение своей собственности, а если и могла платить, то при условии низких цен и рассрочки платежей на длительный период⁹ .

Декрет о национализации церковных имуществ местами был истолкован крестьянами как признание за ними права на раздел церковной и монастырской земли; арендаторы церковных имений изгонялись, их посевы захватывались¹⁰ .

Однако Учредительное собрание, где крестьянство совсем не было представлено, ни в какой степени не считалось с интересами деревенской бедноты. Робкие предложения наделить бедняков землей из фонда пустующих земель не встретили никакого сочувствия в Собрании. Способ распродажи церковных земель (система торгов, краткосрочность погашения покупной суммы, запрещение раздробления крупных ферм на мелкие участки при продаже и т. п.) поощрял состоятельных покупщиков из кулаков и городской буржуазии (декрет 14 мая 1790 г.). Крупные скупщики церковных земель перепродавали их затем втридорога мелкими участками крестьянам-беднякам.

Декреты Законодательного собрания о распродаже эмигрантских земель (14 августа и 2 сентября 1792 г.), изданные под впечатлением революции 10 августа, распространяли на эту часть конфискованных земель законодательство Конституанты о продаже церковных имуществ, причем ставили беднейшее крестьянство в еще более неблагоприятные условия. Надежды деревенской бедноты были еще раз обмануты.

В жирондистский период Конвента наблюдается ухудшение законодательства первых двух собраний о распродаже национальных имуществ: в ноябре 1792 г. была приостановлена продажа эмигрантских земель, декрет 24 апреля 1793 г. воспретил крестьянам коллективную покупку продававшихся с торгов имений¹¹ .

Эта политика революционных Собраний в вопросе о распродаже национальных имуществ и ее результаты знакомы русскому читателю хотя бы по известной работе Лучицкого "Состояние земледельческих классов во Франции накануне революция аграрная реформа 1789 - 1793 гг." (1912). Но как реагировала деревенская беднота на эту политику, диктовавшуюся исключительно интересами фиска и зажиточного крестьянства? Некоторые деревенские муниципалитеты истолковывали закон 14 мая 1790 г, как свое право распродавать церковные земли после предварительной разбивки их на равные мелкие доли. Пожелания крестьян относительно способа распродажи национальных имуществ нашли свое отражение в многочисленных петициях, составлявшихся во время выборов в Конвент. В одной из таких петиций выдвигалось требование прекращения продажи церковных земель с аукциона, отобрания (за вознаграждение) уже проданных у их новых владельцев и раздела всего фонда мелкими участками на условии бессрочной аренды¹² . "Подумай о себе, мелкий люд городов и деревень! Наступил час твоего благополучия или рабства!" - читаем в этой петиции¹³ .

Местами крестьяне захватывают конфискованные фермы и распределяют их между собою небольшими участками, несмотря на протесты местной администрации. В начале 1793 г. версальские крестьяне самовольно поделили бывшие королевские земли. Конвенту осталось лишь санкционировать этот раздел (декрет 28 февраля 1793 г.), а в начале марта разрешить сдачу в годовую аренду мелкими участками (2 - 4 акра) пустующие земли эмигрантов. Эти уступки однако не удовлетворили крестьян, движение против системы продажи национальных имуществ, захваты и разделы их продолжались и в апреле.

Жирондисты были наиболее ярыми противниками этих домогательств крестьян, но и монтаньяры долгое время были в этом вопросе солидарны со своими политическими противниками¹⁴ .

Но необходимость опереться на деревенских санкюлотов в надвигавшейся гражданской войне заставила Гору пойти им навстречу не только в вопросе о максимуме. Декрет 10 июня

⁹ Lefebvre, Questions agraires au temps de la terreur. Avant-propos, p. 6 - 8.

¹⁰ Ibid., p. 11.

¹¹ Ibid., p. 13 - 15, 21, 25.

¹² Ibid., p. 17 - 20.

¹³ Ibid., p. 26.

¹⁴ Ibid., p. 26 - 30.

разрешал поголовный раздел общинных земель. Декрет 3 июня снова разрешал приостановленную жирондистами распродажу эмигрантских земель и облегчал их приобретение малосостоятельными покупщиками, отменяя продажу за наличные и восстановляя систему ежегодных погашений покупной суммы. Тот же декрет разрешал коммунам, не имевшим общинных угодий, отводить из эмигрантских земель известную долю для наделения небольшими участками (по 1 арпану) отцов семейств, имевших до сих пор менее этой земельной нормы или совсем не имевших земли. Правда, уже 13 сентября монтаньярский Конвент извратил этот компромиссный, не удовлетворявший деревенскую бедноту декрет, заменив право на получение арпана земли правом на получение бона в 500 л., на который можно было (больше в теории, чем на практике) приобрести клочок эмигрантской земли в обычном порядке, но с рассрочкой платежей на 20 лет. Но и в таком изуродованном виде декрет плохо исполнялся на местах, где зачастую продолжали практику распродажи эмигрантских имений целиком, что вызывало горькие жалобы деревенских санкюлотов и протесты некоторых монтаньяров в Якобинском клубе¹⁵ .

Итак, до вантоза II г. монтаньяры ничего не сделали, чтобы облегчить деревенской бедноте доступ к приобретению эмигрантских земель: ведь даже льгота, предоставлявшаяся декретом 3 июля, была не чем иным, как возвращением к декрету Конституанты от 14 мая 1790 г., измененному ею впоследствии в неблагоприятном для мелких покупщиков смысле.

Вантозовские декреты были, по мнению Лефевра, политической необходимостью: если революционное правительство хотело существовать в дальнейшем, оно должно было наконец дать масса деревенской бедноты землю, которой она до сих пор тщетно добивалась. Такой шаг был тем более необходим, что деревенские санкюлоты, не состоявшие на "госснабжении" и в то же время принуждаемые соблюдать законы о твердых ценах на рабочие руки, сурово преследуемые за коалиции и т. п., проявляли явное недовольство системой максимума.

Вантозовские декреты были вотированы в разгар борьбы с эбертистами, незадолго до их разгрома. Самая идея наделения "неимущих", или "бедняков" (indigents) землей за счет врагов революции была подсказана робеспьеристам их политическими противниками: основной принцип вантозовских декретов уже фигурировал в эбертистской программе. Несомненно со стороны робеспьеристов это был удачный политический маневр, но вовсе не бессовестная демагогия: доклад Сен Жюста и его неопубликованная работа ("Les Institutions republicaines") свидетельствуют об искренности робеспьеристов, об их серьезном решении вознаградить тех, кто делал революцию, за счет ее врагов, об их твердом убеждении, что "те, кто делает революцию наполовину, только роют себе могилу" (Сен Жюст), что политический режим не может быть прочным, если он имеет против себя тех, в руках которых сосредоточено обладание землей и капиталами.

Робеспьеристы хотели честно осуществить вантозовские обещания, но большинство Конвента и комитетов было против них. Эта оппозиция сказалась не только в саботаже с выполнением вантозовских декретов, на что уже указывал в свое время Матьез. Следы ожесточенной, хотя и оставшейся скрытой для нас, борьбы сохранились в самом тексте вантозовских законов Анализируя последний, Лефевр указывает на крайнюю расплывчатость, неопределенность терминов "indigents" (бедняки) и "malheureux" (обездоленные), которые фигурируют в декретах. Во всяком случае под эти понятия подходят скорее старики, инвалиды труда, вдовы с детьми, сироты, больные и прочие кандидаты на получение общественного пособия, чем деревенские пролетарии и полупролетарии - батраки, поденщики, половники, мелкие фермеры.

Но если это так, то очень значительные слои деревенской бедноты не имелись в виду вантозовскими декретами. В тексте декретов нет прямого указания на бесплатное наделение землей санкюлотов. Наконец на какие-то колебания и борьбу вокруг вантозовских законов указывает и тот факт, что только 13-го (первый закон был вотирован 8-го) Сен Жюст провел через Конвент поручение Комитету общественного спасения представить "доклад о средствах вознаграждать всех обездоленных (malheureux) из имуществ врагов революции"; что этот доклад должен был быть представлен лишь после того, как будут составлены списки "неимущих патриотов" (patriotes indigents), облагодетельствовать которых хотели робеспье-

¹⁵ Lefebvre, Questions agraires au temps de la terreur. Avant-propos, p. 35 - 36.

ристы. Уже одна эта отсрочка указывает на силу сопротивления противной стороны, которая могла теперь несколько успокоиться¹⁶ . Как видим, Лефевр весьма далек от той переоценки вантозовских законов, от которой не свободен Матьез, как известно, видевший в них звено, связующее робеспьеристов с бабувистами, "крупную экспроприацию одного класса в пользу другого", превращение всех "indigents" в собственников¹⁷ . А между тем правильная оценка вантозовских законов является одной из предпосылок правильного решения вопроса о социальной базе робеспьеризма в деревне накануне 9 термидора. Анализ Лефевра показывает, что ни городские, ни в особенности сельские санкюлоты не могли после вантозовских декретов "итти спокойно спать", как это доносили тайные агенты робеспьеровской "полиции.

Но этого мало. Стремление противников вантозовских законов превратить их в невинные декреты о социальном обеспечении становится особенно очевидным, если обратить внимание на декреты Конвента, непосредственно следовавшие за законами 8 и 13 вантоза. В самом деле, вовсе не случайно, что уже 16 вантоза Конвент ассигновал 500 тыс. ливров на оказание помощи неспособным к труду "беднякам" с одновременным приказом местным властям не допускать прошения милостыни здоровыми взрослыми людьми и предложением Комитету общественного спасения принять меры к полному искоренению нищенства, исходившим как раз от врагов Робеспьера. 22 вантоза последовал декрет об искоренении нищенства; 22 флореаля - знаменитый декрет о социальном обеспечении, исполнением которого должна была в первую очередь заняться местная администрация. Недаром многие списки "неимущих", составленные на основании закона 13 вантоза и присланные из провинции в центр, пришлось забраковать как совершенно неудовлетворительные.

Все это показывает, что большинство Конвента принимало все меры к фактическому срыву вантозовских декретов¹⁸ .

В то же время Лефевр совершенно правильно оценивает ликвидацию робеспьеристами революционно-демократических низовых организаций как одно из условий, облегчивших торжество термидорианской контрреволюции. Если бы робеспьеристы и одержали верх 9 термидора, говорит он, они едва ли смогли бы навязать Конвенту бесплатное наделение землею "бедняков" из фонда секвестрованных имуществ "подозрительных". Без энергичной поддержки санкюлотов Робеспьеру не удалось бы сломить ни саботажа центральных учреждений, ни "пассивного сопротивления" местной администрации. Между тем, "уничтожая эбертистов, дезорганизуя активность масс путем роспуска революционной армии и социальных клубов, робеспьеристы лишили себя незаменимой поддержки"¹⁹ .

В общем Лефевр полагает, что робеспьеристы недооценили значения аграрного вопроса: "ели они действительно хотели заручиться прочной поддержкой широких слоев деревенской бедноты, им следовало по крайней мере распространить действие закона 13 сентября на все конфискованные земли пли восстановить декрет 3 июня (1793 г.) и снова разрешить коллективную покупку национальных имуществ²⁰ .

II

Аграрная программа робеспьеристов представляется Лефевру недостаточной и в другом отношении: в ней не нашла отклика борьба деревенской бедноты за расширение ее землепользования - за разбивку крупных ферм на мелкие хозяйства, за уничтожение системы посредничества ("генеральные фермы"), за облегчение тяжелых условий аренды вообще, половничества в особенности, за сохранение таких остатков общинного землевладения, как право выпаса. Этим сторонам аграрного движения Лефевр посвящает три последних главы своей вступительной статьи.

Широчайшее распространение мелкой аренды было одним из характерных признаков аг-

¹⁶ Lefebvre, Op. cit., р. 46 - 48.

¹⁷ См. Mathiez La terreur instrument de la politique sociale des robespiernstes. Les decrets de vantdse sur le sequestre des biens des suspects et leur application ("Annales Historiques", 1928, N. 3, p. 193 et suiv.)

¹⁸ Lefebvre, Op. cit., p. 48 - 51.

¹⁹ Ibid., p. 54.

²⁰ Ibid., p. 55 - 56.

рарного строя Франции конца XVIII в., одним из показателей земельной тесноты и обнищания крестьянства. Наряду с безземельными к аренде помещичьей и церковной земли жадно тянутся мелкие, парцелльные, крестьяне, поденщики, ремесленники. Следует однако различать районы денежной аренды (fermage) и районы, наиболее отсталые в экономическом отношении, где преобладало половничество (metayage) и система эксплоатации крупных имений путем сдачи их в аренду "генеральным фермерам" (fermiers generaux), которые уже от себя пересдавали их мелкими участками на кабальных условиях половникам.

В районах первой категории уже с 60-х годов XVIII в. замечается в связи с капитализацией сельского хозяйства процесс стягивания мелких ферм в крупные и вытеснения мелких съемщиков фигурой крупного фермера-капиталиста. Жалобы на сгон мелких фермеров имеются уже в наказах и донесениях местной администрации.

В некоторых наказах встречаются требования не только запретить соединение нескольких ферм в одну, но и поделить крупные фермы между мелкими арендаторами. Чаще всего фигурирует пожелание, чтобы никто не снимал больше одной фермы, чтобы был установлен максимум арендуемых участков в 400 арп., чтобы часть уничтоженных мелких ферм была восстановлена и т. п. Эти требования выдвигаются и в публицистике, нередко трактующей крупных фермеров-капиталистов как "прирожденных скупщиков" и хлебных спекулянтов. Фигура крупного фермера, выступающего одновременно и в роли арендатора церковной "десятины", захватчика общинных угодий, местного синдика или мэра, становится одной из наиболее одиозных фигур французской деревни. Движение против крупного фермерства получает новый толчок в связи с распродажей церковных земель, часто сдававшихся в крупную аренду, и особенно в связи с борьбой за установление твердых цен на хлеб, с реквизицией сельскохозяйственных продуктов и т. п. В этой борьбе деревенские санкюлоты находят теперь горячую поддержку у городской бедноты, обвиняющей "жадных фермеров" в скупках и саботаже закона о максимуме.

Этот совместный напор городских и деревенских санкюлотов нашел свое отражение в одном из постановлений Конвента об ограничении размеров арендуемой земельной площади²¹ , правда, похороненном затем в недрах Комитета законодательства. Вообще революционные Собрания стояли на точке зрения невмешательства в отношения между собственником и арендатором. Многочисленные крестьянские петиции, требовавшие ограждения прав мелких арендаторов (удлинение срока аренды, гарантия от произвольного сгона с участка, таксация арендной платы, вознаграждение за произведенную арендатором мелиорацию или за возведение построек), оставались гласом вопиющего в пустыне. С лета 1793 г. в деревне весьма популярным становится лозунг установления максимальных арендных цен, оставшийся однако нереализованным, несмотря на введение твердых цен на предметы первой необходимости и на рабочие руки.

В районах с преобладанием половничества мелкие съемщики (colons) вели борьбу как против посредничества, против "fermiers gneraux", так и против кабальных форм испольной аренды, сопряженной обычно с барщинными повинностями, явными остатками сеньериальных прав, благополучно сохранившимися в этих районах и после ликвидации феодальных повинностей. В течение революции отсюда не перестают поступать петиции с требованием, законодательного воспрещения системы посредничества. "Алчные фермеры-эгоисты нагло захватывают земли... Вы должны поразить мечом закона всех фермеров, которые будут снимать в аренду и оставлять за собой земли, которые они не могут сами эксплоатировать" - читаем в одной из таких петиций, присланных одним народным обществом. Местами происходили крупные волнения, направленные против "fermiers generaux", или настоящие восстания половников, отказывавшихся нести повинности, которые они считали уничтоженными вместе с феодальными правами. Но и в этом вопросе Конвент не желал вмешиваться в свободную игру интересов и вы-

²¹ Это постановление (от 2 сентября 1793 г.) ограничивало размер арендуемой одним лицом площади 350 арпанами и воспрещало эксплоатировать две фермы, если они имеют отдельные постройки, за исключением случаев, когда их общая площадь не превышает 200 арпан. Арендные договоры, заключенные в нарушение этого правила, признавались недействительными.

ступать в роли защитника половников. Не была воспрещена и система посредничества. Половничество благополучно дожило во Франции до начала XX в.²² .

В вопросе об отмене прав выпаса на "искусственных лугах" Конвент твердо стоял на позиции Конституанты, отменившей это право. Беднота не имела теперь возможности кормить свой жалкий скот. Деревенские санкюлоты, особенно" сельскохозяйственные рабочие, протестовали против отмены права выпаса и местами игнорировали соответствующие декреты. Борьба за свободу выпаса нередко выливалась в форму борьбы с переходом к травосеянию вообще. С обострением продовольственного кризиса в 1793 - 1794 гг. она переплелась с борьбой против крупных фермеров и землевладельцев, переходивших от хлебных культур к травосеянию и виноградарству, чтобы избавиться от реквизиции хлебных излишков, обязанности соблюдать законы о максимуме и т. п. Это движение нашло живейшую поддержку среди городских санкюлотов, справедливо считавших всякое сокращение посевов хлебных злаков во время острейшего продовольственного кризиса преступлением против революции. Максимальные уступки, на которые шла центральная и местная администрация в этом вопросе, падают да период наибольшего влияния эбертистов на революционное правительство²³ .

III

Подводя итоги этим этюдам Лефевра, следует прежде всего отметить его интересную попытку увязать вантозовскне декреты с движением деревенской бедноты, оттесненной на задний план при распродаже национальных имуществ кулачеством и жаждавшей получить землю бесплатно или хотя бы на льготных условиях. Тем самым автор поставил вантозовские законы на реальную почву, под его пером они утратили тот кабинетный, надуманный характер, который им нередко придавали реакционные историки a la Тэн, упорно считавшие робеспьеристов какими-то "беспочвенными теоретиками".

В вопросе о вантозовских декретах точка зрения Лефевра представляется нам более правильной, чем явная переоценка их у Матьеза. В частности нельзя не согласиться с основным выводом Лефевра, что Конвент даже в период монтаньярской диктатуры игнорировал требования деревенской бедноты; что аграрная программа робеспьеристов была гораздо скромнее тех необходимых мероприятий, которые диктовались интересами сельскохозяйственных рабочих, мелких арендаторов и половников. Одни вантозовские обещания даже в случае их реализации не удовлетворили бы этих слоев деревни, ничего не выигравших в качестве несобственников от отмены десятины и "реальных" феодальных прав²⁴ .

Но где нужно искать причин этой недостаточности аграрной программы робеспьеристов? Четкого ответа Лефевр на этот вопрос не дает, и прежде всего потому, что у него нет четкой классовой характеристики робеспьеризма. "Недостаточность их (робеспьеристов - Н. Л. ) аграрной политики, - пишет Лефевр, - следует по всей вероятности объяснить их социальным происхождением; они вышли не из крестьянской среды; даже те из них, которые знали деревню, обычно подходили к аграрным вопросам с точки зрения городов и их снабжения или с точки зрения государственных интересов... С другой стороны, монтаньяры принадлежали к буржуазии; они читали экономистов, а в деревне поддерживали сношения с зажиточным крестьянством (les paysans aises)".

Эта вторая фраза уже ослабляет впечатление от определения монтаньяров как чисто городской партии. Далее, сказать просто, что монтаньяры принадлежали к буржуазии, значит еще ничего не сказать. С другой стороны, едва ли можно видеть социальную базу якобинцев в деревне в "зажиточном крестьянстве", т. е. в кулачестве. Здесь социальной опорой робеспьеристов был несомненно середняк (cultivateurs, laboureurs), заполнявший ряды сельской администрации и деревенские народные общества.

Несколькими строками ниже автор ссылается уже на противоречие интересов внутри самого крестьянства, углубившееся со времени ликвидации сеньориальных прав, на отсутствие единого крестьянского фронта, который мог бы заставить робеспьеристов придать своей аграрной программе более радикальный вид. Став же открыто на сторону деревенской бедноты,

²² Lefebvre, Op. cit., p. 92 - 116.

²³ Ibid., p. 117 - 130.

²⁴ Ibid., p. 132.

они "ускорили бы распад санкюлотской партии, уже поколебленной максимумом, который противопоставлял подмастерьев ремесленникам-хозяевам и торговцам"²⁵ .

Система максимума расколола конечно не только рабочих и мелкую городскую буржуазию: она обострила до чрезвычайности и классовую борьбу в деревне. Ее последовательное применение, как и удовлетворение требований деревенской бедноты в земельном вопросе, отбросило бы в лагерь контрреволюции новые слои городской и сельской буржуазии, но зато в значительной мере расширило бы социальный базис робеспьеристов как в городе, так и в деревне, превратив их в подлинную партию городской и деревенской бедноты, пролетариев и полупролетариев, а буржуазно-демократическая революция во Франции поднялась бы на новую, высшую ступень, обеспечив быть может этой стране "американский" путь развития сельского хозяйства. Но такой партией, опирающейся на деревенскую бедноту и ведущей за собой крестьянство, могла быть только партия пролетариата. Робеспьеристы таковой, как известно, не были. Их беда была не в том, что, спасая революцию, они вынуждены были "маневрировать", а в том, что пределы этого маневрирования были предопределены их социальной природой.

Недостаток классового подхода к анализируемым явлениям бросается в глаза ив ряде других мест работы Лефевра. Так например, он не замечает ярко классового характера выступления Делакруа (3 июня 1793 г.), говорившего о невозможности сделать всех собственника ми, ибо в таком случае некому было бы работать у фабрикантов и фермеров²⁶ . В другом месте он явно смазывает остроту классовой борьбы в деревне, происходившей в связи с распродажей национальных имуществ и разделом общинных земель. "В известной мере, - говорит он, - все главы семейств стали собственниками благодаря разделу национальных имуществ и общинных угодий. Это конечно не значит, что они стали равными в отношении земельного обеспечения, так как каждый сохранил свой наследственный участок, да и общинные земли были поделены по числу едоков, к большей выгоде для многосемейных дворов; что касается национальных имуществ, то раз минимум собственности был обеспечен каждому (? - Н . Л. ), большинство сельского населения высказалось без сомнения в пользу продажи того, что еще оставалось в резерве"²⁷ .

Возьмем еще одну цитату. "Мелкие хозяева (les petits exploitants) повсюду жаловались, что землеробы (cultivateurs), имевшие рабочий скот, отказывались обрабатывать земли первых пли требовали за обработку непомерную цену" - пишет Лефевр и дает ряд документов иллюстрирующих это положение. Но за этими "жалобами" он не видит классовой борьбы, которая шла на этой почве между маломощным, безлошадным крестьянином и его соседом - середняком или кулаком²⁸ .

Наконец Лефевр недооценивает те уравнительные тенденция, которые звучат в крестьянских петициях, требовавших раздела крупных ферм на основе трудовой нормы или ограничения размеров аренды и т. п. Он считает, что об экспроприации крупного землевладения во Франции конца XVIII в. нечего было и думать. И не только потому, что это мероприятие натолкнулось бы на непреодолимое сопротивление со стороны революционной буржуазии, по и потому, что "французские крестьяне по-видимому никогда и не требовали ничего подобного". Объяснение этой "скромности" изголодавшегося по земле французского крестьянства Лефевр видит в распространенности в тогдашней Франции мелкой аренды. "Если французски_е крестьяне и не думали требовать генеральной экспроприации крупных собственников, так это потому, что они уже пользовались в качестве половников или арендаторов землями, которые им не принадлежали"²⁹ . Последний аргумент звучит совсем неубедительно: мелкая аренда кабального типа была чрезвычайно распространенным явлением в целом ряде рай-

²⁵ Lefebvre, Opt cit., p. 132 - 133, 134.

²⁶ Ibid., p. 39 - 40.

²⁷ Ibid., p. 131; разрядка моя.

²⁸ Ibid., p. 122. Кстати сказать, в документацию Лефевра почему-то не попал один весьма красноречивый документ на эту тему - мемуар некоего Мориза из деп. Эр (от 9 плювиоза III г.; "Arch. Na .", F¹⁰ , p. 453, 455). Мемуар приведен в отрывках в моей статье "Борьба классов во французской деревне" (Сборник, стр. 135).

²⁹ Lefevr, Op. cit., p. 55, 59.

онов царской России, и это обстоятельство отнюдь не спасло русских помещиков от радикальной экспроприации.

Очень хорошо, что Лефевр познакомил своих читателей с документами, исходящими от самих крестьян. Но не следует забывать, что все же это были петиции, посылавшиеся официальным правительственным учреждениям, что именно поэтому даже в революционной обстановке деревенские санкюлоты не всегда могли говорить полным голосом: ведь декрет 18 марта 1793 г., грозивший смертной казнью за всякое предложение "аграрного закона", оставался в силе. Между тем идея "аграрного закона", своего рода "черного передела", осуществление которого создало бы "условие для самого широкого, полного, свободного и быстрого развития капиталистического сельского хозяйства"³⁰ , отнюдь не была результатом чистого теоретизирования каких-то непризнанных интеллигентов.

Проект уничтожения частной собственности на землю и объявления ее государственным достоянием, которым может пользоваться всякий желающий, выдвинутый в брошюре Доливье еще в конце июля 1793 г., несомненно отражал уравнительные стремления деревенской бедноты, мечтавшей радикально покончить с "крепостническими латифундиями", этим "самым выдающимся воплощением и самой крепкой опорой остатков крепостничества"³¹ . Самая популярность идеи "аграрного закона", столь пугавшая крупного помещика и буржуа и вызывавшая к жизни уже упомянутый декрет, опровергает ее "кабинетный" характер. Лозунг "раздела крупных ферм" по сути дела означал тот же "аграрный закон", но лишь в другой, завуалированной форме. При известном соотношении общественных сил деревенская беднота могла бы добиться раздробления феодальных поместий, что означало бы "перерастание патриархального крестьянина в буржуазного фермера" (Ленин), торжество "американского" пути развития. Но такая постановка проблемы вообще чужда Лефевру.

Наличие отмеченных недостатков в его работе отнюдь не мешает нам признать, что впервые публикуемые им документы представляют новый ценнейший материал для марксистского" анализа классовой борьбы в деревне в эпоху террора в ее сложном переплете.

³⁰ Ленин, т. XI, стр. 188.

³¹ Там же, стр. 348, 349.

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Found source (search robot):

Publication author(s) - Н. ЛУКИН:

Comments: