Роман Сенчин - один из наиболее интересных представителей "поколения тридцатилетних". Лауреат многочисленных премий, автор книг "Нубук", "Минус", "День без числа", "Вперед и вверх на севших батарейках". Представляем фрагмент из его нового романа, который готовится к печати в издательстве "Олимп".

Осенью и зимой по утрам в будни он видел за окном одно и то же - колонна белых огней медленно двигалась внизу и уходила почти под дом. Через двойные рамы слышался ровный, размеренный гул; иногда из него выделялся треск трактора или рев мощного грузовика, случалось, вскрикивал нетерпеливо-обидчиво клаксон оттертой на край легковушки, еще реже гул разрезала сирена "скорой помощи" или кряканье милицейских "фордов" и "лад", депутатской "ауди".

Но что-либо особенное происходило редко, и колонна огней напоминала хорошо отрепетированное то ли ритуальное, то ли воинское шествие, где каждый несет светящийся фонарь... А вечером можно было наблюдать, как бегут прочь из-под дома мелкие красные огоньки, - казалось, что участники утреннего шествия, добравшись куда-то, целый день с кем-то сражаясь или добиваясь увидеть святыню, в итоге оказались разбиты, разметаны, и теперь остатки воинства пытаются спастись, укрыться, чтоб завтра повторить то же самое - снова сбиться в плотную, длинную колонну и, освещая путь белыми фонарями, решительно двигаться вперед. И на стекла окна снова будет давить гул, беспрерывный, угрожающий, словно в колонне дружно, сжав челюсти, на одной ноте тянут: "М-м-м...".

Он не то что бы любил по утрам стоять у окна - нет, он даже не замечал, как, умывшись, почистив зубы, побрившись, заварив чашку кофе и закурив первую за день сигарету, подходил к окну и смотрел. И видел в мутном полумраке желтые точки окон соседних домов, разноцветные гирлянды на магазинах и, главное, жирную колонну темных, шевелящихся существ, освещающих себе путь белыми огнями. И во сколько бы ни подошел к окну - в семь часов, в восемь, в половине девятого, - колонна была все такой же густой, полнокровной, и он не мог определить, когда она возникает и когда редеет, иссякает; он не мог позволить себе дежурить у окна: днем были дела, необходимые и обязательные, а ночью - драгоценный, восстанавливающий силы сон. Но десяток минут, пока курилась сигарета и в чашке был кофе, он наблюдал.

И вид плотной двигающейся массы внизу тоже давал силы, заражал желанием поскорее выйти из квартиры и двинуться вместе со всеми.

Времена, когда к скопищу людей и машин он чувствовал неприязнь, враждебность, когда оно приводило его то в бешенство, то в отчаяние, давно прошли. И теперь, стоя перед окном с чашкой кофе, неторопливо затягиваясь легким "Винстоном", он был рад что колонна эта есть и сегодня, от нее исходила уверенность-уверенность в себе и в городе, в котором живет он - один из многих и в то же время отдельный, особый, - Денис Чащин... В выходные и праздники порой становилось жутковато от того, что улица пуста, - казалось, за ночь все вымерли или ушли навсегда, и он остался один...

У него была машина - почти напротив подъезда стояла серебристая "шестерка" девяносто седьмого года выпуска. На ходу. Нужно только масло сменить, прогреть хорошенько, и можно ехать. Конечно, на машине престижнее, но удобнее все-таки на метро. Хоть и давка, зато нет пробок. Да и дешевле. Одно дело, если бы жил где-нибудь в Бутове или в Видном, машина была бы необходима, а так... Ему повезло - квартиру нашел в районе станции "Варшавская"; путь до работы занимал тридцать-сорок минут. Одна пересадка в метро. И, глядя в вагоне на схему метрополитена, он ежился от мысли, что мог бы жить на одном из кончиков этих растопыренных разноцветных щупальцев. Ведь это пытка, каждодневная мука - ехать, например, от "Битцевского парка" (одиннадцать перегонов до Кольцевой линии), или от "Планерной" (восемь долгих), или от считающегося элитным, чуть ли не санаторным Крылатского (девять перегонов), и поезд почти все время идет по поверхности, зимой холодина, ветер, в дождь или в снег с потолка

вагона летят черные, как сажа, капли... Да, с жильем ему повезло.

Уже шесть лет он снимал у одинокой пожилой женщины квартиру, оставшуюся ей от сестры, и хоть цена постепенно росла, но никогда не доходила до тех пугающих цифр, что звучали в обзорах рынка аренды жилья; женщина брала долларов на пятьдесят-сто меньше. Может быть, потому, что привыкла к нему или, скорее, не была в курсе рыночных скачков...

В девять часов и примерно тридцать минут Чащин входил на станцию "Варшавская", вставлял в щель турникета магнитную карту. Раздавалось энергичное потрескивание, затем карта выскакивала из другой щели с отметкой о дате прохода и числе оставшихся поездок.

Спускался на платформу, занимал привычное место в районе, где должен был остановиться второй вагон от головы состава, - там, по его наблюдениям, обычно бывало свободнее. Тревожно-бодряще звучал в динамиках голос дежурной по станции: "Во избежание несчастных случаев отойдите от края платформы за ограничительную линию!" Но люди толпились на краю - все спешили, всем очень нужно было скорее сесть в поезд. И Чащин, как только двери разъезжались, вминался в тела за ними.

Неохотно, неуступчиво, но молча, без возмущений, пассажиры подавались, и Чащина тоже кто-то негрубо и уверенно толкал, вминал; люди утрамбовывались, прижимали к груди сумки и кейсы, подтягивали полы своей верхней одежды; двери захлопывались, и поезд, натужно шикнув, трогался, быстро разгонялся и уже летел по туннелю. Под днищем вагонов что-то звенькало и скрежетало, за окнами завывало, как вьюга. Головы пассажиров покачивались, а туловища оставались неподвижными, словно окаменевшими, - теснота держала крепче самых надежных тисков.

Когда-то, стоя вот так, зажатым, он не знал, куда смотреть, становилось неловко от близости с чужими людьми; случалось, нестерпимо возбуждали оказывающиеся рядом симпатичные девушки, и Чащин с трудом сдерживал желание дотронуться, погладить, погрузить лицо в душистые мягкие волосы. Но незаметно, без самовнушений и внутренней борьбы, он перестал обращать внимание на то, что происходит вокруг, кто стоит рядом, даже зрение и слух выключались; он словно бы засыпал, и лишь аромат каких-нибудь необыкновенных духов иногда возвращал в реальность, заставлял вертеть головой. И Чащин злился: зачем побеспокоили, раздразнили, разбудили? А вокруг были сонные, отсутствующие лица.

После прошлогоднего взрыва между "Автозаводской" и "Павелецкой", когда погибло сорок человек, люди на некоторое время оживились - следили друг за другом, оглядывали большие сумки, пытались держаться подальше от кавказцев. Но потом вернулись в обычное состояние - выдерживать дополнительное напряжение было очень сложно...

Чащин работал в самом симпатичном ему районе Москвы - на Пятницкой улице. Вроде бы центр - Кремль видно, - но забытый теми, кто старается все снести и перестроить, залить бетоном. Дома позапрошлого века стоят плотными шеренгами, трогательно обшарпанные, запыленные; сохранились скверики и дешевые, простенькие кафешки. Впрочем, и пафосных мест тоже хватает.

Людей здесь никогда не бывает непроходимо много, как на Тверской или на Новом Арбате, и часто, оглядевшись кругом, Чащин вспоминал услышанное в детстве или в какой-то забытой, но страшно интересной книге прочитанное таинственное слово: Замоскворечье. И эта таинственность сохранялась для него до сих пор.

А еще этот очень московский район был дорог тем, что походил на Питер - на Питер улицы Рубинштейна, Загородного проспекта, площади Пяти Углов; и там и здесь не было столичной парадности, чувствовалась близость воды - в Питере Фонтанки, а в Москве Водоотводного канала; и там и здесь как-то органично перемежались скученность застройки и пятачки крошечных сквериков, где можно свободно вздохнуть... С Питером у него был связан небольшой, но яркий, наверное, важнейший период жизни - конец юности, а с Москвой - продолжительный, длящийся уже девятый год, сначала трудный, хаотичный, но затем все более размеренный и надежный, - период взрослости. Здесь у Чащина неплохая работа и спокойный отдых после нее, постепенно пополняющийся счет в "Альфа-Банке"...

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Found source (search robot):

Comments: