Вторая половина XIX в. и особенно его последнее двадцатилетие были временем быстрого роста политического сознания русского общества. Этот процесс сопровождался острой идейной борьбой, связанной с наличием социальных противоречий и отсталой государственной формой правления в России. Следствием явилось формирование основных политических течений, среди которых доминировали консервативное и либеральное направления. Общественная мысль страны не ограничивала сферу своего внимания внутриполитическими проблемами. Огромный интерес общества вызывала и внешняя политика правительства, которая справедливо расценивалась как важнейшая область государственной деятельности. В целом внешнеполитическая ситуация последнего двадцатилетия XIX в. характеризовалась напряженностью, что давало обществу богатую пищу для размышлений и вызывало борьбу идейно-политических группировок, по- разному расценивавших внешнеполитический курс правительства.

Внешнеполитическое мышление 80 - 90-х годов прошлого столетия формировалось в условиях, когда Россия хотя и оставалась великой державой, но не играла былой роли в международных делах. Берлинский конгресс 1878 г. показал, что Петербург не мог даже реализовать в своих интересах одержанную над Турцией победу. Ограниченные финансово-экономические и военные возможности страны вступали в противоречие с имперскими амбициями ее консервативной элиты, которая не хотела осознать смысла изменившихся условий. Новое положение России заставляло общественную мысль задуматься о путях развития страны, ее месте в сложившихся международных отношениях. Извечная проблема "Восток Запад" в конце XIX в. не потеряла своей актуальности и по-разному решалась консерваторами и либералами. Какой путь предстоял России - к европейскому прогрессу или к славяно-азиатскому миру, сплотить и возглавить который она, по убеждению многих, была призвана провидением? Этот сакраментальный вопрос занимал умы консерваторов и либералов, а ответ на него должен был, по их мнению, определять как внутреннюю, так и внешнюю политику страны. Между тем внешнеполитические концепции российского либерализма 80 - 90-х годов XIX в. почти не изучены. Исключением является работа В. В. Пустогарова о Ф. Ф. Мартенсе, не свободная, однако, от некоторой идеализации воззрений известного юриста ¹ .

Хевролина Виктория Максимовна - доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН.

стр. 34

Политический кризис рубежа 70 - 80-х годов XIX в. явился катализатором развития российского либерализма. Вследствие слабости и неразвитости буржуазии носителями либеральных идей выступали интеллигентские круги - университетская профессура, публицисты, земские деятели - представители так называемого образованного общества. Либеральный лагерь не был однородным, в нем соседствовали умеренное и левое течения. Широкий спектр мнений базировался, однако, на общих принципах. Либералы выступали за европейский путь развития России. Их целью было создание правового конституционного государства, где высшей ценностью признавалась личность и ее права. Основная идея либеральной программы, обретшей более или менее четкие очертания к началу 80-х годов, заключалась в реформировании самодержавия в буржуазную монархию европейского типа. Идеалом для либералов являлась конституционно-монархическая Англия. В условиях отсутствия представительной власти в России они рассчитывали ограничить самодержавие с помощью гласности и общественного мнения. Отсюда вырастала роль либеральной прессы и публицистики.

В либеральных программах, опубликованных в 1882 и 1895 гг., не были сформулированы требования в области внешней политики. В программе 1895 г. говорилось о "гласности и контроле в делах публичного интереса", к которым относилась и внешняя политика, упоминалось о необходимости борьбы с национализмом ² . Внешнеполитические взгляды либералов выражались в виде суждений в статьях, публицистических трудах, лекционных курсах, что позволяет говорить о наличии программных взглядов в области внешней политики и международных отношений.

Либералы усматривали тесную связь внешней и внутренней политики. Она обеспечивалась, по их мнению, активным участием народа в политической жизни. Редактор либерального журнала "Русская мысль" В. А. Гольцев считал, что если государство не заботится о благосостоянии народа, то последний утрачивает интерес к политической жизни, становится пассивным, а это ведет к произволу правителей в области внешней и внутренней политики ³ .

Ограничение произвола правительства и контроль за внешней политикой были принципиальными требованиями либералов. Методы при этом назывались разные. Большое значение придавалось гласности, а в печати либералы видели мощный рычаг воздействия как на правительство, так и на общество. Международный обозреватель "Вестника Европы" Л. З. Слонимский писал: "Талантливые ораторы и публицисты действуют на общество, возбуждая его мысли и чувства в ту или другую сторону, становятся глашатаями народных потребностей и оказывают давление на политику власти, не будучи вовсе выборными представителями от народа" ⁴ . Он приводил такой пример: статьи английской газеты "Daily News" о турецких зверствах в Болгарии в 1876 г. "пошатнули кабинет Биконсфильда и удержали Англию от войны против России". Конечно, в лагере либералов не было такой влиятельной и колоритной фигуры, как М. Н. Катков, но роль либеральной прессы и особенно "толстых" журналов - "Вестника Европы" и "Русской мысли" на общество нельзя недооценивать.

Либеральные юристы уповали также на силу права. Профессор Московского университета юрист Л. А. Камаровский, один из первых российских пацифистов, утверждал, что в международных отношениях международное право имеет приоритет над национальными интересами, и призывал решать все споры на правовой основе ⁵ . Сходной точки зрения придерживался крупный специалист по международному праву профессор С. Петербургского университета и советник министра иностранных дел Ф. Ф. Мартенс, полагавший, что внешняя политика должна быть основана на принципах права и порядка. Он считал, что государство, где личность была бесправной, вносило произвол и в международные отношения. Мартенс придавал большое значение фактору общественного и культурного развития, цивилизованному началу, связывая его с "более справедливым" характером внешней политики. Там, где верховная власть есть "слепое

стр. 35

орудие в руках какого-либо общественного класса", - писал он, - международные отношения будут носить "эгоистический характер". Само по себе справедливое это утверждение, однако, послужило Мартенсу для ложного вывода о том, что международное право может применяться только в отношениях между цивилизованными народами, к "диким" же племенам и народам, живущим на основе заповедей Корана, должно применяться лишь естественное право ⁶ .

Другой выдающийся юрист, историк и философ, идеолог российского либерализма Б. Н. Чичерин профессор Московского, а затем и С. Петербургского университетов, одно время бывший Московским городским головой - утверждал, что международные отношения стали сферой "вопиющих правонарушений", ибо эгоистические интересы правящих кругов господствовали над правом. В своем "Курсе государственной науки" Чичерин писал: "Притеснение слабых, распоряжение народами, как стадами, попрание самых священных прав и самых явных обязательств, лживые предлоги, соединенные с явным насилием, составляют явления самые обыкновенные, и с чисто политической точки зрения они нередко оправдываются успехом. Выставляется даже как общее правило, что государственный человек должен иметь в виду исключительно интересы своего народа. Вся его мудрость должна заключаться в том, чтобы проводить их, соображаясь с обстоятельствами и пользуясь всяким удобным случаем для увеличения сил государства. Перед этим основным требованием всякие юридические соображения теряют свою силу" ⁷ . В этих словах несомненно звучало несогласие с идеей "национальной" политики, выдвигаемой консервативными кругами, которая предполагала борьбу только за интересы своего государства без учета польз других народов.

Чичерин выдвинул также идею нравственной внешней политики, подчеркивая, что она должна быть основана на свободе как отдельного человека, так и целых народов. По его мнению, далеко не каждые национальные интересы какого-либо государства или народа являлись нравственными и имели право на существование. Вслед за Чичериным либерально-народнический публицист, обозреватель "Северного вестника" С. Н. Южаков утверждал, что внешняя политика, основанная на нравственных принципах - добра, справедливости и блага - исключала принцип "реальных" интересов, то есть эгоистических польз государства. Она должна учитывать одновременно комплекс интересов других держав региона, коллективных интересов. Путь примирения интересов европейских государств Южаков видел в создании системы "европейского равновесия" и в коллективном обуздании государства агрессора, нарушающего эту систему ⁸ .

Проблема нравственности внешней политики особенно остро звучала у В. С. Соловьева. Философ был убежден в нравственной причине внешнеполитических неудач России, выражавшейся в попрании прав личности в стране. По его мнению, поражением в Крымской войне Россия была справедливо наказана "за крепостное право". Берлинский же конгресс явился карой за продолжавшееся угнетение своего народа, ибо Россия не могла с чистой совестью поднять знамя освобождения других народов ⁹ .

Либеральные идеологи пытались выявить общие закономерности внешней политики. Так, Слонимский полагал, что одной из таких закономерностей является связь авторитаризма с войнами: "государственная власть получает сосредоточенную монархическую организацию, если народ поглощен заботами о внешней борьбе" ¹⁰ . Аналогичную мысль высказывал известный деятель либерального движения, юрист и социолог, профессор Московского университета М. М. Ковалевский, уволенный оттуда в 1887 г. за прогрессивный образ мысли. Он напрямую связывал демократическую форму правления с мирной политикой и заявлял, что "демократия в большей степени является гарантией мира, чем аристократия или цезаризм", ибо власть здесь ограничена общественным мнением и прессой ¹¹ . Такими демократиями Ковалевский считал Швейцарию и США, невзирая на то, что последние в 80-х годах XIX в. уже осуществляли имперскую экспансионистскую политику в Латинской Америке. В подобной идеализации

стр. 36

государственных систем Запада существовала определенная заданность, проистекавшая оттого, что перед глазами либералов стояла российская самодержавшая власть.

Либералы, как и консерваторы, выдвигали лозунг "национальной" внешней политики, которая бы отражала интересы нации. Но если консерваторы, утверждая единство нации и самодержавного государства, видели задачу внешней политики России прежде всего в "охранении и возвышении русской национальности в Европе", то либералы начисто отвергали такую трактовку понятия. Некоторые, например, Слонимский, считали, что целью "национальной" политики должно являться "удовлетворение политических потребностей и интересов населения" независимо от целей правителей ¹² . Другие полагали, что "национальная" политика должна основываться на социально-политических и культурных идеалах нации. Для Мартенса образцом такой политики были действия Бисмарка, поставившего во главу угла объединительную идею ¹³ . Главной идеей "национальной" политики для России либералы считали идею мира, который был необходим для проведения внутренних преобразований.

Политическая и идеологическая реакция 80-х годов, хотя и вызвала затишье в общественной жизни, но не смогла заставить либералов отказаться от своих идеалов и от надежд на дальнейшее развитие либеральных принципов, лежавших в основе реформ 60-х годов ¹⁴ . Поэтому одним из основных их требований был отказ от активной внешней политики в Европе, невмешательство во внутренние дела других государств (в частности, балканских стран), отказ от союзов с другими государствами, могущих втянуть Россию в войну. Самый же главный лозунг либералов заключался в сформулированном после Берлинского конгресса утверждении: "Внутри мы менее образованны, менее свободны, менее богаты, чем остальные европейцы, и все наши усилия отныне должны быть направлены в эту сторону" ¹⁵ .

Либералы видели Россию европейской страной, которая со временем достигнет уровня передовых европейских государств. Они задумывались о ее месте и роли в мировой истории, в системе международных отношений. Эта проблема была весьма злободневна в особенности в связи с усилившейся в 80-х годах славянофильской пропагандой, провозглашавшей особую, мессианскую роль России в мировой истории, ее отдельность от Европы. Появление трудов Н. Я. Данилевского, К. Н. Леонтьева, В. И. Ламанского, Н. И. Страхова и других, общее наступление идеологической реакции побудило либералов развернуть критику славянофильства, представить свои суждения о судьбах России. В особенности вопросом о предназначении России был занят Соловьев, решительно выступивший против концепции особого пути развития России и славянства. Он рассматривал этот вопрос в религиозно-философском плане. В работах "Великий спор и христианская политика" (1883 г.), "Русская идея" (1888 г.), "Россия и Европа" (1888 г.) и других философ утверждал, что историческая задача России, находящейся между Востоком и Западом, состояла в примирении этих двух миров на основах духовности и нравственности, религиозного и внутреннего единства. Однако, подчеркивал он, Россия могла выполнить эту задачу, только встав на путь прогресса и "исторического делания добра". В отличие от других либералов, утверждавших необходимость прогресса в политико-экономической сфере, Соловьев видел его на путях духовного и нравственного усовершенствования.

Выступая против теории культурно-исторических типов Данилевского, Соловьев утверждал, что она несовместима с христианской идеей, ибо ставит интересы отдельного типа, нации выше общечеловеческих. В силу этого идеи Данилевского и славянофилов, полагал он, служат базой экспансионистских устремлений консервативных кругов России, внушающих страх Европе ¹⁶ .

Восточный вопрос Соловьев считал жизненно важным для России. Он рассматривал его как одну из исторических форм спора между Востоком и Западом, а именно как спор западного (латинского, католического) и вос-

стр. 37

точного (греко-православного) Рима, перенесенный в условия XIX века. Целью Запада являлось, по его мнению, основание новой католической империи на Балканах под знаменем Австро- Венгрии и преграждение России, наследнице восточного Рима, путь к Царьграду. Решить вопрос, считал Соловьев, можно было только на религиозной почве, с помощью примирения западной и восточной церквей. Именно эта задача выражала смысл существования русского народа. Приведя исповедующих разную религию славян к религиозному единству, Россия, по мысли философа, тем самым решила бы и политическую задачу на Балканах. Реальные политические задачи России получали у Соловьева своеобразное толкование в богословско-идеалистическом духе в рамках его утопической теории о примирении церквей.

Идея приоритета религиозного фактора над политическим, нравственных начал над материальными мешала Соловьеву понять и оценить сущность международных событий, свидетелем которых он являлся. Ведь в основе славянского разделения лежала не только религиозная рознь, но и неравномерность социально-политического и экономического развития, территориальные претензии, националистические идеи и т. п. По убеждению Соловьева, эти "земные" причины не играли существенной роли.

Несмотря на идеализм и утопичность идей Соловьева, поставленная им проблема духовной роли России в мировой истории глубоко волновала общественность и была важна для понимания внешнеполитических процессов.

Оригинальная политико-философская концепция о месте России в международном сообществе была выдвинута Южаковым. Считая свою страну спасительницей Европы от варварских полчищ азиатских народов, он полагал, что теперь Россия должна выполнить эту роль в отношении угрозы европейскому миру с Запада, оградив его от германского агрессивного милитаризма. На внешнеполитические концепции Южакова сильное влияние оказала идеология либерального народничества. Классовые отношения он переносил в международную сферу, разделяя европейские государства на страны "труда" и "капитала". Россия, по его мнению, являлась страной "труда", "мужика", крестьянства и уже по одному этому была антиподом капиталистических стран, стремившихся экономически закабалить страны "труда". Роль России Южаков видел в том, чтобы бороться с "господством европейского капитала" и. в частности, оградить балканские крестьянские страны от австрийской экспансии.

Типология европейских государств Южакова не отражала действительного соотношения сил в Европе, где наиболее острые противоречия были не между аграрными и промышленными странами, а между наиболее развитыми экономически державами - Германией и Францией, Германией и Англией. Схема Южакова по сути оправдывала балканскую политику России.

Концепции Соловьева и Южакова представляли собой два различных видения роли России в мировой истории, в системе "Восток - Запад". Соловьев видел в России примирительное начало, Южаков - борца с агрессией "хищника". Но и того, и другого нельзя отнести к "классическим" представителям российского либерализма, возможно, этим следует объяснить неординарность их внешнеполитических концепций, в которых своеобразно отразились поиски смысла существования России.

Наряду с концептуальными проблемами внешней политики либералы уделяли большое внимание и конкретной стороне внешнеполитической жизни. Большой материал в этом плане дает либеральная пресса, в особенности "толстые" журналы, в которых публиковались известные либеральные публицисты, ученые, общественные деятели. По международным вопросам в "Вестнике Европы" выступали В. Ф. Корш, М. М. Ковалевский, Л. А. Полонский, А. Н. Пыпин, Л. З. Слонимский, Е. И. Утин и другие. Журнал отражал интересы умеренной либеральной интеллигенции. Органом "левого" либерализма являлась московская "Русская мысль". До середины 80-х годов лицо журнала в известной степени определялось его редактором, близким к славянофилам С. А. Юрьевым. Возглавивший

стр. 38

в 1885 г. редакцию В. А. Гольцев привлек в журнал демократические силы - Н. К. Михайловского, М. Е. Салтыкова-Щедрина, Г. И. Успенского, Н. В. Шелгунова. По внешнеполитическим проблемам, кроме самого Гольцева, писали М. И. Венкжов, Л. А. Камаровский, А. А. Майков, Ф. Ф. Мартенс, И. А. Пашков и другие.

Одной из главных задач, вставших перед Россией после Берлинского конгресса, был выход из международной изоляции и поиск союзника. Выбор мог быть сделан между Германией и Францией. Мнения либерального лагеря разделились. "Вестник Европы" последовательно придерживался прогерманской ориентации и не присоединялся к хору русской прессы против Берлинского трактата и "предавшего интересы России" Бисмарка. Чичерин в известной записке "Берлинский мир перед русским общественным мнением", распространявшейся в списках, доказывал необходимость мира для России и призывал к выжиданию. Как писал он позже в своих воспоминаниях, его взгляды никто не разделял ¹⁷ . Но это было не так. В августовской книжке "Вестника Европы" за 1878 г. утверждалось, что договор не следует считать поражением России, так как ее программа в основном выполнена: на Балканах созданы независимые государства Сербия, Черногория, Румыния и автономное Болгарское княжество, объединение которого с Восточной Румелией является только вопросом времени. Позиция журнала совпадала с мнением некоторых умеренно-либеральных деятелей из правящих кругов. Д. А. Милютин писал в своем дневнике примерно то же: "Если достигнем только того, что теперь уже конгрессом постановлено, то и в таком случае огромный шаг будет сделан в историческом ходе Восточного вопроса ... России можно будет гордиться достигнутыми успехами" ¹⁸ .

Либеральные "защитники" Берлинского трактата, конечно, понимали его несоответствие тем задачам, которые ставила Россия, начиная войну с Турцией, но новая война с европейской коалицией ради сан-стефанских решений была чревата революционным взрывом в стране, чего либералы серьезно опасались. Боязнь новой войны определила позицию умеренных либералов в вопросе о союзнике. Серьезную поддержку они усматривали в Германии, которую расценивали как оплот консервативных идей в центре Европы. На страницах "Вестника Европы" неоднократно утверждалось, что Россия должна возобновить союзные отношения с Германией и Австро- Венгрией на базе консерватизма. Напуганные народовольческим террором и неспособностью правительства стабилизировать ситуацию в стране в период политического кризиса рубежа 70 - 80-х годов, либералы видели выход в союзе с германским "порядком" и уповали на спасение, видя его в союзе трех монархов. Указанная тенденция ярко иллюстрирует мысль современных историков о том, что именно умеренные либералы могли претендовать на роль подлинного (английского) консерватизма в России ¹⁹ .

"Вестник Европы" и сложившаяся вокруг него группировка умеренных либералов поддерживали прогерманский курс правительства и вели борьбу с консервативными, в особенности со славянофильскими кругами, выступавшими за сближение с Францией. В 1882 г., когда в германских газетах появилось известие о создании Тройственного союза (Германия, Австро- Венгрия, Италия) с целью обороны от агрессии со стороны России и Франции, "Вестник Европы" поспешил заявить, что в случае франко-германской войны Россия не должна помогать Франции.

Стремясь успокоить Германию, газеты которой трубили о якобы грозящей ей опасности, журнал заявлял: "Мы уверены также, что идея франко-русского союза есть пустая мечта, живущая только в воображении немецких политиков. В Берлине полагают, что единственное препятствие к сближению России и Франции заключается в республиканской конституции. Это было бы правдоподобно, если бы вообще существовали бы поводы к союзу между двумя столь отдаленными народами. В действительности нет ничего нелепее этой комбинации. Она выгодна только французским шовинистам, ни к чему их не обязывая" ²⁰ . Это своего рода программное заявление определило пристрастия журнала на длительный период. Умеренные либе-

стр. 39

ралы по сути дела занимали оборонительную позицию, пасуя перед натиском германской прессы, которую они хотели убедить в отсутствии воинственных намерений у России. Бисмарк же искусно пользовался своей "устрашающей" печатью, чтобы предотвратить русско-французское сближение.

Левое крыло либерального лагеря в то же время выступало против австро-русско-германского союза и за сближение с Францией. Хотя союз, заключенный в 1881 г., был тайным, к 1883 г. сведения о нем уже просочились в зарубежную печать, а оттуда в русские газеты. "Новое время" даже опубликовало некоторые условия соглашения. Главным итогом союза обозреватель "Русской мысли" А. А. Майков считал ослабление позиций России на Балканах и вытеснение ее оттуда Австро-Венгрией. Единственный путь обуздания Габсбургской монархии он видел в сближении России с Англией. Приход к власти английских либералов в 1880 г. вдохнул надежды в левых либералов, полагавших, что если Россия будет протестовать против "обмана и двурушничества германской политики в Европе", она будет поддержана Англией. Англо-германские противоречия, как видим, уже учитывались некоторыми либеральными политиками. Однако российские либералы глубоко заблуждались в своих расчетах на Англию, которая и при правительстве Гладстона преследовала только собственные интересы. Афганский кризис 1885 г. показал несбыточность всех этих надежд.

Стремясь выявить истинное лицо Берлина, враждебное России, "Русская мысль" рассказывала о недружественных действиях Германии, усиливавшей войска на границе с Россией, о строительстве с помощью германских инженеров укреплений на Босфоре, о проникновении Германии в Турцию и Китай. "Германия кует железное кольцо вокруг России", - заявлял Майков ²¹ . Однако экономические и отчасти политические интересы пока что связывали Россию с Германией, и хотя Петербург был информирован о германских происках, осложнять отношения с Берлином он не хотел.

Позиция Германии в болгарском кризисе 1885 - 1886 гг. усилила антигерманские выступления левых либералов. Южаков в своих международных обозрениях в "Северном вестнике" утверждал, что ошибки русской дипломатии в болгарском вопросе явились результатом коварных советов Бисмарка, и предсказывал скорый распад союза трех императоров, в чем был недалек от истины. Указывая на торгово-промышленное и морское соперничество Германии и Англии, Южаков выражал уверенность в возможности англо-русско-французского сближения. Такого же мнения придерживался и Гольцев в "Русской мысли". Прогноз создания Антанты был сделан за 20 лет до ее оформления и в период далеко не лучшего состояния англо-русских отношений.

Российским обозревателям было чрезвычайно сложно анализировать политику правительства и международную ситуацию из-за отсутствия достаточной информации, тем более делать прогнозы, но очень часто их суждения оказывались верными. Это повышало авторитет прессы в глазах общества. Как замечал Слонимский, имея в виду печать, "общественное мнение играет очень большую роль в международных вопросах не только за границей, но и у нас" ²² .

Все усложнявшаяся международная обстановка в Европе во второй половине 80-х гг. заставила либералов поднять вопрос о контроле за внешней политикой правительства со стороны общества. В связи с "военной тревогой" 1887 г., когда Европа была на волосок от франко-германской войны, Слонимский писал о нетерпимости такого положения, когда жизненные интересы народов - интересы безопасности и мира - находятся всецело в руках кабинетов, а решения правительств становятся известными лишь тогда, когда они уже воплотились в дела. Это был один из первых, пока еще робких протестов против отстранения общества от участия во внешнеполитических делах. При этом конкретных форм такого участия не предлагалось, а говорилось о необходимости влияния общества на политику в общем плане.

Раздвоенность либерального лагеря в вопросе о союзниках России

стр. 40

была отмечена еще А. З. Манфредом ²³ . Однако он не вскрыл истинных причин этого явления. По его мнению, сторонники союза с Францией руководствовались сочувствием к буржуазному республиканизму, а симпатии к Германии другой стороны были вызваны антипротекционизмом. Такое объяснение не может удовлетворить, ибо антипротекционистами были и левые либералы, а республиканцам сочувствовали в принципе и умеренные. Объяснять прогерманскую ориентацию умеренных либералов интересами помещиков, вывозивших хлеб в Германию, также нельзя. В действительности антипротекционизм всех либералов вытекал из стремления защитить интересы среднего класса, страдавшего от повышения ввозных пошлин на германские товары. Основной причиной позиции умеренных либералов был страх перед тем, что русско-французское сближение повлечет за собой втягивание России в войну с Германией за интересы Франции. Отсюда преуменьшение германской опасности для самой России. Левые же либералы, справедливо видя в Германии очаг милитаризма и агрессии в Европе, грозящий Франции и России, наоборот, полагали, что русско-французский союз - единственное средство для устрашения и обуздания Германии. Они требовали немедленного выхода России из союза трех императоров. Впрочем, их позиция также страдала некоторой односторонностью, поскольку союз трех монархов все же способствовал определенному ослаблению русско-австрийских противоречий, а также сдерживанию английских устремлений в Средней Азии.

Помимо "Русской мысли" профранцузские симпатии выражали такие крупные либеральные газеты, как "Новости", "Русские ведомости", "С. -Петербургские ведомости". Ведущий обозреватель "Новостей" известный либеральный публицист Р. И. Сементковский (Ив. Ратов) в своих передовых статьях пропагандировал русско-французский союз и отметал все возражения своих противников, заявляя, что их доводы меркнут перед явной враждебностью Германии и Австро-Венгрии к России ²⁴ .

Военные приготовления Германии, усилившиеся со времени вступления на престол Вильгельма II, производили удручающее впечатление на русскую общественность. Пресса заговорила о необходимости усиления армии, укрепления границ, сооружения железных дорог в приграничных губерниях. Идея русско-французского союза приобретала все больше сторонников. На этом фоне позиция умеренных либералов выглядела диссонансом. Тон по-прежнему задавал Слонимский, рисуя на страницах "Вестника Европы" негативный образ Франции. Он указывал на консерватизм и реакцию во внутриполитической жизни Франции, шовинизм и национализм, засилье клерикализма. Публицист подчеркивал, что Франция утратила революционный дух и стремление к прогрессу, ранее так притягивавшие к ней передовую Россию. Слонимский подвергал критике французскую парламентскую систему, заявляя, что большинство французских депутатов - карьеристы и дельцы, ставящие свои личные интересы выше общенародных. Во многом он был прав, но подчинение всех фактов идее незаключения русско-французского союза делало его позицию тенденциозной. Против подобных заявлений "Вестника Европы" выступали не только консервативные круги, но и значительная часть либералов.

Журнал пытался преуменьшить германскую опасность. Погреша против истины, Слонимский утверждал, что Германия неповинна ни в каких враждебных акциях против России в болгарском вопросе и не поддерживает австрийскую экспансию на Балканах. Даже тогда, когда Вильгельм II обнаружил свои воинственные намерения, журнал уверял, что немецкий народ миролюбив и не допустит войны. Войны действительно не произошло, но способствовало этому в первую очередь заключение в начале 90-х годов русско-французского союза. Как известно, прогермански настроенный министр иностранных дел Н. К. Гире был его противником. Нет данных о связи редакции "Вестника Европы" с российским МИД, но на страницах журнала деятельность Гирса неоднократно получала одобрение, а в 1888 г. в связи с 50-летием службы министра было помещено специальное сообщение, где отмечались его миролюбие и осторожность и отвергались нападки на него прессы ²⁵ .

стр. 41

Русско-французский союз "Вестник Европы" оценивал односторонне, говоря о заинтересованности в нем только Франции. Из номера в номер повторялась мысль о том, что нельзя воевать из-за французских интересов и поощрять французские планы возмездия. Итогом союза журнал справедливо считал разделение Европы на два мощных военных блока, что отнюдь не представляло гарантии мира, а наоборот, делало возможным военное столкновение в будущем.

Но умеренные либералы видели в факте союза и положительный момент: отход правительства от монархизма и консерватизма, предполагавших солидарность только с европейскими монархиями. Теперь же в основе союза стран с разным политическим строем лежал принцип государственных интересов. В этом проявлялся процесс ослабления реакционных тенденций российской внешней политики.

Хотя "Вестник Европы" в своих оценках противостоял подавляющему большинству общества, с восторгом встретившего долгожданный альянс, все же он выражал мнение определенной, пусть немногочисленной, но влиятельной части либералов. Вот любопытная запись из дневника Мартенса от 17 октября 1893 г. в связи с визитом русской эскадры в Тулон: "Торжества во Франции наводят на грустные размышления. Нельзя серьезно относиться к увлечению французов русской дружбой и порядками. Они делают это не из любви к России, а из ненависти к Германии. Россию же презирают. Действительная дружба и симпатия могут установиться только между народами, находящимися на одинаковой ступени культурного и политического развития. Что общего между Россией и Францией? Свобода и деспотизм, произвол и просвещение, наука и невежество, обскурантизм, преследование свободомыслия; республика и свобода религии - самодержавие, преследование других религий. Общее только - ненависть к Германии. У немцев же убивается надежда жить в мире с Россией, возникает мысль о неизбежности войны. Теперь ее нельзя начинать, Россия еще не готова. По моему убеждению, Европа теперь ближе к войне, чем когда-либо. Самый незначительный повод может ее вызвать" ²⁶ . Таким образом, эйфория одной части общества соседствовала с трагическими размышлениями другой.

Вероятность европейской войны вызвала рост пацифистских настроений в России. В рядах немногочисленных пока пацифистов были и либеральные деятели, выдвигавшие свои проекты мирного урегулирования европейских конфликтов. Так, Камаровский предлагал решение спорного эльзас-лотарингского вопроса на основе норм международного права: либо раздел провинций между Германией (Эльзас) и Францией (Лотарингия); либо присоединение обеих провинций к нейтральной Швейцарии; либо образование из них независимой области под гарантией Европы и с условием нейтрализации. Выбор варианта предлагался населению провинций путем плебисцита под наблюдением международной комиссии ²⁷ . Южаков предлагал другое решение вопроса с помощью выкупа провинций у Германии за счет передачи ей части французских колоний. Оба проекта были нереальны, ибо проблема не принадлежала к числу только территориальных споров. Речь шла о гегемонии в Европе, на которую претендовала Германия, и любая попытка "ущемления" ее прав закончилась бы войной. Это хорошо понимали европейские политики. Недаром собравшийся летом 1890 г. европейский парламентский конгресс устранился от попытки решения эльзас-лотарингского вопроса, заявив, что это вопрос политический, а не правовой.

В орбите внимания либералов всегда была российская политика на Балканах. В либеральных кругах активно обсуждались две проблемы: образование независимых балканских государств и их внешняя и внутренняя политика; цели балканской политики России и методы их решения. "Принцип национальности" либералы считали прогрессивным и рассматривали его как начало, "связующее разъединенные народности и разлагающую искусственные империи силу" ²⁸ . Однако они указывали и на другую сторону этого принципа, который нередко использовался правительствами

стр. 42

национальных государств в реакционных целях и приводил к развитию национализма. В. С. Соловьев, А. Н. Пыпин, В. А. Гольцев и другие либеральные идеологи поэтому предостерегали против увлечения национальной идеей в ее чистом виде и утверждали приоритет высших человеческих ценностей над национальным фактором.

Либеральная критика национализма была в первую очередь направлена против выдвигавшихся консервативными кругами России идей мессианизма, панславизма и других националистических концепций. В доктрине панславизма подавляющее большинство либералов видело стремление к политическому объединению славянства вокруг самодержавной России, чреватое войной с Западом. Особо резкую позицию занимал Южаков, считавший панславистскую программу объединения славян пагубной и несбыточной. Он полагал, что такое объединение немедленно повлекло бы за собой войну со странами Тройственного союза. Южаков не без основания утверждал, что славянские народы не имеют общих задач, которые позволили бы выделить их в особую историческую группу и противопоставить другим народам.

Выяснению сущности панславизма много внимания уделил А. Н. Пыпин, публицист и ученый- славист, в прошлом автор "Современника". Его серия статей в "Вестнике Европы" 1878 - 1879 годов под названием "Панславизм в прошлом и настоящем", объединенная впоследствии в книгу, представляла собой первую попытку объективного исследования панславистской идеологии. Не приемля национализм, Пыпин был в то же время сторонником национальной идеи, так как понимал ее позитивное значение для угнетенных народов. Панславизм Пыпин считал одним из самых характерных проявлений национальной идеи и полагал, что за этим понятием скрываются разные явления: идеология национально-освободительной борьбы угнетенного и разъединенного славянства и националистическая доктрина противостояния славянского мира Европе. В зависимости от обстоятельств панславизм мог содействовать либо прогрессу, либо реакции. Пыпин подчеркивал, что панславизм никогда не был официальной внешнеполитической доктриной России и всегда оставался достоянием общественной жизни. В отличие от некоторых других либеральных деятелей, считавших панславизм только реакционным явлением политической мысли, Пыпин признавал его роль "как стремление славянства создать себе политическое существование" и обеспечить национальное выживание ввиду угрозы германизации и исламизаций ²⁹ .

Пыпин видел в панславистской идее два аспекта - политический и культурный. Поскольку политическое объединение славян в обозримом будущем представлялось ему малореальным (ввиду их религиозной, экономической и политической несхожести и разноплановости), он выдвигал в качестве приоритетной задачу духовного, культурного единения славян на почве языка и литературы. Именно на этом поприще Россия, по его мнению, могла завоевать авторитет среди славянства и стать его духовной руководительницей. Но для этого ей надо было внутренне переродиться самой. И хотя политический панславизм, полагал Пыпин, не разделялся ни правительством, ни большинством российского общества, он широко использовался западными политиками и публицистами как пугало для устрашения Европы "славянской опасностью". Пыпин справедливо утверждал, что декларируемая на Западе "угроза панславизма" - всего лишь политическая уловка, призванная завуалировать собственные агрессивные замыслы западных держав на Балканах.

Это была новая по тем временам постановка вопроса в либеральной среде, и возможность ее появления во многом была связана с профессиональным интересом Пыпина к прошлому и настоящему славянских народов. Вместе с тем Пыпин, ярый противник самодержавия, отмечал, что негативное отношение славян к последнему закономерно и является важным препятствием в развитии их связей с Россией. В противоположность славянофилам, он позитивно относился к вовлечению славян в европейскую жизнь, отмечая, что хотя это и ведет к некоторой утрате национальной

стр. 43

специфики, но обогащает славян приобщением к европейской культуре - политической и духовной ³⁰ .

Главная мысль либералов в славянском вопросе, и Пыпина в том числе, состояла в необходимости совершенствования самой России, ее преобразования на либерально-буржуазных началах, чтобы стать притягательной для славян. Концепция славянского вопроса Пыпина, несмотря на ее отдельные недочеты (игнорирование экономического аспекта) была наиболее взвешенной, так как исходила не из надуманных схем, а из учета существующей действительности.

Во многом идеи Пыпина разделял Чичерин, хотя он и принадлежал к более умеренным деятелям. Главной задачей в славянском вопросе он считал преобразование России и переход ее на европейский путь развития. И Пыпин, и Чичерин отвергали славянофильскую идею "исторического призвания" России как освободительницы славян. Они указывали, что ее балканская политика диктуется реальными интересами державы. Само понятие "историческое призвание", полагал Чичерин, означало дело, которое народ совершает в течение всей своей исторической жизни, следовательно, оно охватывает как внешнюю, гак и внутреннюю его деятельность. Призвание освобождать кого-либо может иметь только тот народ, который сам в своем внутреннем развитии руководствуется началами свободы. Этого нельзя сказать о России, угнетающей Польшу и другие народы национальных окраин. Освобождая славян, Россия, указывал Чичерин, преследовала в первую очередь свои политические задачи, заключавшиеся в усилении ее позиций на Балканах и в проливах с помощью независимых балканских государств ³¹ . Однако Чичерин полагал, что Петербург при этом ошибался в своих расчетах, так как освобожденные славяне не могли быть его опорой. Их подчиненное положение по отношению к стране-освободительнице унижало их национальное достоинство, что еще больше усугублялось надеждой освободителя на благодарность освобожденного. Из этой совершенно верной мысли Чичерин правда, делал и вывод, что славяне должны освободиться сами без помощи России (хотя действительность показала, что таких возможностей не было). Другой вывод Чичерина заключался в утверждении, что освобождение славян и создание национальных государств на Балканах неминуемо поведет к их соперничеству между собой, в чем он был отчасти прав. В результате Петербургу рекомендовалось не вмешиваться в события на Балканах и не содействовать распаду Османской империи, а проводить политику выжидания. Чичерин не брал в расчет того, что пассивная политика только активизирует Австро-Венгрию и усилит ее позиции в регионе.

Много внимания славянским проблемам уделял Соловьев, поддерживавший некоторые идеи Пыпина и Чичерина. Как и Пыпин, великий философ видел в национальной идее два начала - освободительное и националистическое. Огонь своей критики он сосредоточил на последнем, считая его великим бедствием для славян. Соловьев резко возражал против националистического аспекта славянофильской доктрины, усматривая в нем корни необоснованных внешнеполитических притязаний российских консерваторов, вызывающих беспокойство Европы. "В Европе, - писал он, - громче всего раздаются крики нашего "национализма", который хочет разрушить Турцию, разрушить Автрию, разгромить Германию, забрать Царьград, при случае, пожалуй, и Индию. А когда спрашивают нас, чем же мы "взамен забранного и разрушенного одарим человечество, какие духовные и культурные начала внесем во всемирную историю, то приходится или молчать, или говорить двусмысленные фразы" ³² .

Разрешить внутреннее противоречие национальной идеи Соловьев затруднялся, придя в итоге к выводу, что "народность не есть высшая идея, которой мы обязаны служить". В принципе он признавал справедливость борьбы против угнетателей славянства, но его пугали зарождавшиеся в среде славян националистические доктрины. Поэтому он с известным скептицизмом смотрел на политику России, стремящейся, как он считал, "добить издыхающую Османскую империю, а затем разрушить монархию

стр. 44

Габсбургов, поместив на месте этих двух держав кучу маленьких независимых национальных королевств, которые только и ждут этого торжественного часа своего окончательного освобождения, чтобы броситься друг на друга... И все это для того, чтобы в последнем счете стать орудием "великой идеи" сербской и "великой идеи" болгарской" ³³ . Пищу для таких рассуждений давала, к сожалению, действительность.

Пыпин, Чичерин и отчасти Соловьев выразили основные черты либеральной программы по славянскому вопросу, главный стержень которой заключался в мысли о необходимости совершенствования самой России. Их идеи развивались либеральной журналистикой. В либеральной прессе действия Петербурга на Балканах подвергались резкой критике, особенно поддержка антиконституционного переворота, совершенного в Болгарии в 1881 г. Баттенбергом. Негативные оценки либералов вызывали и акции русской администрации против болгарских либералов. Соединение в 1885 г. Болгарии и Восточной Румелии либералы, в противоположность официальной России, одобрили, видя в этом решение национальной задачи болгарского народа, соответствующее также и интересам России. Либеральная пресса считала ошибочным отказ Петербурга признать соединение и справедливо усматривала в этом одну из главных причин падения влияния России в Болгарии. В итоге ошибками России, как указывали либеральные публицисты, воспользовались западные державы, занявшие ее место.

"Потеря" Болгарии (в ноябре 1886 г. русско-болгарские отношения были разорваны) вызвала в общественных кругах дискуссию о том, как добиться ее возвращения в орбиту российского влияния. Консерваторы призывали к силовому решению - оккупации Болгарии, ссылаясь на ее значение в деле решения проблемы проливов. В этих условиях либералы видели несколько путей "возвращения" Болгарии. Кардинальный путь предлагал Южаков, также отмечавший важное политическое и стратегическое значение Болгарии для России в ее планах получить свободный выход из Черного моря и обеспечить безопасность черноморского побережья. Южаков полагал, что недалеко то время, когда "ключи от Черного моря выпадут из рук Порты", и нельзя допустить, чтобы они попали в руки западных держав. Выход из положения он видел в заключении русско- болгарского военно-политического союза на добровольных началах. Однако на деле осуществление такого союза при явной антироссийской настроенности болгарских правящих кругов было нереальной задачей.

Слонимский предлагал не связывать болгарский вопрос с проливами, а оказывать бескорыстное содействие политическому и культурному развитию балканских народов, завоевывая их дружбу и доверие и выжидая результатов этого процесса. Это мнение разделяли и левые либералы, призывая Россию стать "на позиции сдержанного наблюдателя" и завоевывать кропотливым трудом пошатнувшийся авторитет среди славян. Либералы выступали за согласование русских и болгарских интересов и рекомендовали дипломатам опираться на болгарскую либеральную интеллигенцию, пользующуюся влиянием в народе. Тип такого болгарского интеллигента, симпатизирующего России, Гольцев видел в образе тургеневского Инсарова. Болгарские либералы казались российским их собратьям тем звеном, ухватившись за которое можно было вытянуть всю цепь. Но Петербург, верный своим традициям, опасался иметь такого рода контакты. Таким образом, позиция российских либералов в балканском вопросе расходилась с политикой официальной России, всеми силами "добивавшейся" осложнения русско-болгарских отношений своими происками против князя и регентов.

Болгарский кризис и разрыв отношений с Болгарией заставили русское общество вернуться к проблеме проливов. Либеральная трактовка этой проблемы была дана Чичериным еще в 1878 г. в записке о Берлинском мире, где было прямо сказано, что "ни один здравомыслящий русский не думает о завоевании Турции и о присвоении себе Константинополя". В то время это было вызвано опасением новой войны. Но и впоследствии либералы не являлись, подобно консерваторам, сторонниками захвата Кон-

стр. 45

стантинополя и проливов, предпочитая мирное решение вопроса. Они справедливо полагали, что даже если бы и удалось захватить проливы, то крайне трудно было бы их удержать, так как это повлекло бы выступление европейских держав против России. Идеальным считалось сохранение проливов в составе Турции, но изменение их режима в пользу России. Требования либералов были четко сформулированы Южаковым в начале болгарского кризиса. Они заключались в пяти пунктах: 1. Свобода прохода торгового флота всех стран, что обеспечивало бы торговое развитие Крыма, Кавказа и южных губерний России; 2. Свобода выхода русского военного флота из Черного моря, что давало бы кратчайший морской путь в Тихий океан к дальневосточным владениям России; 3. Закрытие проливов для флотов враждебных России держав; 4. Нейтрализация Константинополя и введение в нем управления международной комиссии; 5. Создание военных баз в проливах - российской в Босфоре и английской в Дарданеллах для контроля за соблюдением нейтрализации ³⁴ .

Программа была нацелена, главным образом, на решение стратегической задачи - закрытия проливов для английского военного флота. Ведь каждый междунароодный конфликт - афганский и болгарский кризисы, "военная тревога" 1887 г. - грозили России войной с англо-австрийской коалицией и делали реальным ввод английского флота в Черное море. Однако сам автор выражал сомнение в возможной реализации своего проекта ввиду сопротивления держав открытию проливов для российского военного флота.

Проект Камаровского базировался на иных основаниях. Он исходил из вероятности скорого распада Османской империи и создания одной или нескольких федераций балканских государств со столицей в Константинополе. Ученый был, пожалуй, первым, кто не замыкался на проблеме проливов, а попытался также поставить вопрос о статусе Черного моря. Камаровский обратил внимание на то, что оно перестало быть морем двух держав - России и Турции. Свои права предъявляли новые черноморские государства - Румыния и Болгария, а также Австро-Венгрия, получившая выход в море по Дунаю. Мечты о закрытии проливов, полагал ученый, следовало таким образом оставить. Он выдвинул принцип нейтрализации Черного моря и проливов. Россия же могла быть компенсирована предоставлением ей военной базы в Архипелаге ³⁵ .

Проект Камаровского с точки зрения международного права был, возможно, и неплох, но никак не отвечал требованиям международной ситуации. Не говоря уже о весьма малой вероятности скорого распада Османской империи, сама нейтрализация Черного моря в условиях существующей конфронтации ставила под удар Россию, так как эффективный контроль за проливами она осуществить не могла. Это хорошо понимал Мартене, выдвинувший в январе 1897 г. свои предложения по решению проблемы проливов. Проанализировав имевшиеся проекты, он пришел к правомерному выводу о невыгодности нейтрализации Черного моря и проливов для России. Он считал наиболее целесообразным закрытие Дарданелл русской военной силой и создание там базы с целью преграждения пути в проливы английскому флоту. Проект Мартенса был составлен в период ближневосточного кризиса 1896 - 1897 г., когда правящие круги России разрабатывали планы захвата Верхнего Босфора, что отвечало оборонительным задачам. Мартене же шел значительно дальше: овладение только Босфором хотя обороняло вход в Черное море, но оставляло запертым в нем русский флот, так как англичане немедленно заняли бы Дарданеллы. Контроль же за Дарданеллами давал выход флоту в Средиземноморье. Занять пункт в Дарданеллах можно было, как полагал Мартенс, либо по договору с султаном, либо под предлогом защиты христианского населения Турции, в связи с волнениями которого и разразился кризис ³⁶ . Хотя проект Мартенса наиболее отвечал задачам защиты российского черноморского побережья с военной точки зрения, осуществление его было чревато крупным международным конфликтом. Он не был принят правительством, которое вскоре отказалось и от своих планов, понимая их нереальность.

стр. 46

Либеральные проекты решения проблемы проливов не могли быть реализованы, так как не учитывали всей остроты противоречий и соперничества держав в Балканском и Черноморском регионах. Эти проекты предполагали мирные пути, в отличие от консерваторов, выдвигавших силовые методы приобретения проливов. Но международная ситуация и военный потенциал России были таковы, что нельзя было использовать ни первых, ни вторых способов, и проблема проливов оставалась еще долго объектом размышления российских политиков и публицистов.

Уделяя основное внимание политике России в Европе, либералы следили за ее действиями в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Перу либеральных деятелей принадлежали многие книги и статьи исторического, географического, этнографического характера, посвященные этим регионам (работы М. И. Венюкова, А. Я. Максимова, В. В. Григорьева и других). Эти труды помимо основных задач затрагивали и злободневные политические вопросы, связанные с русским продвижением на Восток - о целях завоевания новых территорий, их значении для России и т. п. В подавляющем большинстве либеральные авторы разделяли мысль о приоритете политико- стратегических целей продвижения в Азию, называя необходимостью противостояние Англии и подчеркивая связь балканской и среднеазиатской политики.

Среди либералов были сторонники как активной, так и осторожной политики в Азии. К первым принадлежали либерально настроенные военные, путешественники, экономисты. Они требовали скорейшего занятия Туркестана, например, Венюков, считавший, что "естественные" границы России должны лежать по Гиндукушу, Балху и Бадахшану. Сторонники осторожных действий, в основном лица, близкие к МИД, призывали к постепенности и указывали на опасность осложнения отношений с Англией. Так, умеренно-либеральный "Голос" заявлял, что главные интересы России сосредоточены в проливах и на Балканах и что "пора отказаться от мечты сокрушить Англию в Азии". Известный публицист праволиберального толка Е. Марков доказывал, что Россия не имеет возможности противостоять Англии в Азии, не располагая там ни прочными связями с населением, ни союзниками, ни экономическими позициями ³⁷ . Это же заявлялось и на страницах "Вестника Европы", призывавшего не наступать далее, а осваивать приобретенные ранее территории. Сознавая потенциальное значение Средней Азии как рынка сырья и сбыта для русской промышленности, либералы ратовали за скорейшее экономическое освоение региона, но этот процесс тормозился отсталой экономикой России.

Продвижение русских войск в Туркмении в конце 70 - начале 80-х гг. остро поставило вопрос о взаимоотношениях с Англией. Позиция умеренных либералов была выражена Мартенсом, который в своей книге "Россия и Англия в Средней Азии", изданной для Европы в 1879 г., а для России в 1880 г., рассмотрел проблему урегулирования русско-английских отношений. С одной стороны, Мартенс успокаивал английское общественное мнение, заявляя, что Россия не стремится угрожать Индии, а преследует цели охраны своих границ от набегов кочевников-туркмен, с другой - убеждал, что война невыгодна обеим сторонам, призванным нести в Азии культурную миссию, и что надо придти к соглашению. Книга поэтому встретила резкую отповедь Каткова, отвергавшего всякий союз с Англией.

Мартенс по сути дела продолжил многолетний спор дипломатов и военных о темпах продвижения в Средней Азии. Активность военного ведомства постоянно сталкивалась с осторожностью МИД, но военные, как правило, настаивали на своем.

Позицию леволиберального лагеря по этому вопросу выражали "Русская мысль" и "Северный вестник". Публицисты этих журналов приветствовали присоединение к России Мерва и других земель в Средней Азии. Война с Англией представлялась хотя и нежелательной, но неизбежной. Южаков подводил под это даже "теоретическую базу". Фатальность войны он обусловливал самой сутью социально-экономических структур обоих государств. Согласно своей "теории Международного разделения труда", Южа-

стр. 47

ков полагал, что Англия искала в Азии рынки сырья и сбыта, Россия - места для крестьянской колонизации. Интересы же "капитала" и "мужика" были непримиримы ³⁸ . Оппонентом Южакова выступил Слонимский, который оспоривал идею фатальности англо-русской войны и был твердо убежден, что приход на историческую арену "капитала" - буржуазии, - наоборот, способствует ликвидации войн, поскольку буржуазия заинтересована в мирных условиях для развития торговли и промышленности. В итоге дискуссии Слонимский сделал вывод: жизненные интересы России находятся не в Азии, а в Европе, проливы имеют для России неизмеримо большее значение. Южаков же заявил, что "активная азиатская политика нам предписывается нашей историей" ³⁹ . Оба абстрагировались от действительных политико-стратегических задач российского продвижения в Среднюю Азию, хотя и не продиктованного непосредственными нуждами "мужика", но обусловленного государственными и геополитическими интересами страны.

Сторонники активной политики в Азии справедливо считали, что Россия не должна ограничивать свою внешнеполитическую деятельность только европейским направлением, тем более, что Средняя Азия и Дальний Восток все более становились ареной действий европейских держав.

Либералы энергично ратовали за освоение дальневосточного региона, которое, однако, затруднялось в связи с нестабильностью ситуации: усиливалось японо-китайское соперничество в Корее, что угрожало российским дальневосточным владениям. Либералы выступали за невмешательство в военные конфликты в Корее и поддерживали правительственный курс по обеспечению самостоятельности Кореи (при политическом влиянии в ней России). В 80 - 90 годы XIX в. остро стоял вопрос о союзниках России на Дальнем Востоке, в особенности в связи с английским проникновением в Китай. До середины 90-х годов именно Китай рассматривался в качестве главного противника России. Считалось, что он находится под влиянием Англии, которая расценивает его как плацдарм для нападения на владения России. И умеренные, и левые либералы выступали за установление прочных дружественных отношений с Японией с тем, чтобы совместно противостоять Китаю ⁴⁰ . Япония необоснованно считалась более слабой, а, главное, представлялась либералам более "просвещенной" и "цивилизованной", считалось, что эта парламентская держава более других приобщилась к европейскому прогрессу. В прессе постоянно суммировался фактор "китайской угрозы", что оказало соответствующее влияние на российское общество. Соловьев в своей работе "Китай и Европа" рассматривал Поднебесную империю как темную силу, обладавшую могучей военной техникой и готовую броситься на Европу и задавить европейскую цивилизацию. Китайская идея, полагал философ, состоит в поклонении прошлому и не несет прогресса, китайцы - "народ большой, но не великий" ⁴¹ .

Однако победа Японии в японо-китайской войне 1894 - 1895 гг. испугала российское общество. Либералы включились в общий хор, призывавший помешать Японии утвердиться на материке и подчинить Китай и Корею своему влиянию. Правда, "Вестник Европы" считал, что "Япония уже по своему объему и численности не может соперничать с Россией или грозить ей" ⁴² . Журнал пренебрегал такими факторами, как быстрое экономическое развитие Японии, рост ее военного потенциала, агрессивность ее военно-политической доктрины, в то время как вся остальная либеральная пресса уже видела в Японии потенциального противника России и призывала к сближению с Англией для противостояния японской активности.

Японо-китайская война показала, что все преимущества Китая - громадность территории, населения и пр. - не смогли обеспечить ему победу. Это дало возможность либералам лишний раз заявить о том, что сила государства зависит не от территории и численности населения (чем всегда оперировали консерваторы, говоря о преимуществах России), а от "культурного и умственного развития нации, от живой общественной энергии и самодеятельности, от целесообразной системы управления, поддерживаемой сознанием общественных обязанностей и интересов". Имелись в виду, конечно, российские реалии.

стр. 48

Японо-китайская война дала либералам также повод, может быть, впервые задуматься о неблаговидной роли "просвещенной" Европы в военных конфликтах, развертывающихся в других частях света. Снабжение оружием обеих воюющих сторон вызвало горькое замечание "Вестника Европы" о том, что именно военно-техническая область европейской цивилизации наиболее усваивается государствами других континентов: "Необходимо положить предел слишком широкому международному торгу пушками, торпедами и броненосцами" ⁴³ , - замечал журнал, не предвидя еще широкого распространения подобной торговли в будущем.

Либеральная общественная мысль представляла таким образом широкий спектр мнений по основным проблемам внешней политики России, уделяя все же главное внимание европейскому направлению. Поддерживая внешнеполитическую стратегию Петербурга, либералы в части тактики находились в оппозиции, выражая несогласие с методами реализации политики. Их среда была неоднородной. Разногласия по вопросам тактики отражали разное видение путей развития России. Иногда требования либералов по видимости совпадали с позицией консерваторов, например, в вопросе о союзниках России. Однако сходство было чисто внешним. Для либералов Франция всегда оставалась страной европейского прогресса, для консерваторов - противовесом Германии и Европе.

Либеральные деятели представили ряд оригинальных внешнеполитических концепций и проектов, для реализации которых, однако, не было условий. Однако поиски путей решения международных проблем либеральной мыслью представляют определенный интерес. Понимая несбыточность своих стремлений в условиях самодержавия, либералы пытались пока еще робко поставить вопрос о контроле за внешней политикой со стороны общественного мнения, о гласности во внешней политике. Они подчеркивали, что свои внешнеполитические задачи Россия может успешно выполнить лишь при условии внутренних прогрессивных преобразований. В противном случае, она будет оставаться "темной силой" в глазах Европы. Однако при этом не принималось в расчет, что антироссийская пропаганда на Западе была направлена не столько против самодержавия, сколько против российских национально-государственных интересов и имела целью замаскировать агрессивные устремления самих западных держав.

Таким образом внешнеполитические идеи того времени составляли существенную сторону общественной жизни, способствовали росту национального сознания и в итоге более глубокому пониманию обществом политической и социальной сущности происходивших явлений. Их изучение помогает уяснить природу взаимодействия общества и власти, фактор общественного мнения как силы, оппозиционной власти. Развитие либеральной внешнеполитической мысли 80 - 90-х годов XIX в. подготовило оформление внешнеполитических программ либерально- буржуазных организаций и партий, созданных в России в начале XX века.

Примечания

1. ПУСТОГАРОВ В. В. "...С пальмовой ветвью мира". Ф. Ф. Мартенс - юрист, дипломат, публицист. М. 1993.

2. СЛОНИМСКИЙ Л. Наши направления в печати и обществе. - Вестник Европы, 1895, N 10, с. 783.

3. ГОЛЫДЕВ В. А. Государство и самоуправление. М. 1882, с. 14 - 15.

4. СЛОНИМСКИЙ Л. З. Основные вопросы политики. СПб. 1889, с. 125.

5. КАМАРОВСКИЙ Л. А. О политических причинах войны в современной Европе. М. 1888, с. 5.

6. МАРТЕНС Ф. Ф. Современное международное право цивилизованных народов. Т. 1. СПб. 1882, с. 21 - 22, 180 - 181.

7. ЧИЧЕРИН Б. Н. Курс государственной науки. Ч. 3. Политика. М. 1898, с. 24.

8. ЮЖАКОВ С. Политическая летопись. - Северный вестник, 1889, N 4, с. 151 - 164.

9. СОЛОВЬЕВ В. С. Грехи России. Российский государственный архив литературы и искусства, ф. 446, оп. 1, д. 23, л. 4.

стр. 49

10. СЛОНИМСКИЙ Л. З. Законы истории и социальный прогресс. - Вестник Европы, 1883, N 11, с. 265.

11. КОВАЛЕВСКИЙ М. Кризис в западных конституциях. - Вестник Европы, 1886, N 5, с. 198 - 201.

12. Ср.: КАТКОВ М. Н. Собрание передовых статей "Московских ведомостей". 1878. М. 1898. с. 3; СЛОНИМСКИЙ Л. З. Основные вопросы политики, с. 264.

13. МАРТЕНС Ф. Ф. Национальная политика князя Бисмарка. Вестник Европы, 1883, N 6, с. 752.

14. ЛЕОНТОВИЧ В. В. История либерализма в России. 1762 1914. М. 1995, с. 334 - 335.

15. Вестник Европы, 1878, N 9, с. 431.

16. СОЛОВЬЕВ В. С. Россия и Европа. Вестник Европы. 1888. N 4, с. 740- 751.

17. ЧИЧЕРИН Б. Н. Воспоминания. М. 1934, с. 84.

18. МИЛЮТИН Д. А. Дневник. Т. 3. М. 1950, с. 69 70.

19. СЕКИРИНСКИЙ С., ФИЛИППОВА Т. Родословная российской свободы. М. 1993, с. 253.

20. Вестник Европы, 1883, N 5. с. 375 376.

21. МАЙКОВ А. А. Заметки по внешним делам. Русская мысль. 1884, кн. 2, с. 205.

22. Вестник Европы, 1886, N 9, с. 382.

23. МАНФРЕД А. З. Образование русско-французского союза. М. 1975, с. 223 - 225.

24. РАТОВ Ив. В ожидании войны. Дневник публициста. СПб. 1887. с. 236, 238.

25. Вестник Европы, 1888, N 11, с. 448 -449.

26. Архив внешней политики Российской империи, ф. 340. оп. 787, д. 3, л. 67 - 68.

27. КАМАРОВСКИЙ Л. А. УК. соч.. с. 67.

28. КОВАЛЕВСКИЙ М. М. Национальный вопрос в старом и новом свете. - Вестник Европы, 1885, N 6, с. 696.

29. ПЫПИН А. Н. Панславизм в прошлом и настоящем. СПб. 1913, с. 52.

30. ПЫПИН А. Н. Теория общеславянского языка. Вестник Европы, 1892, N 5, с. 328 340.

31. ЧИЧЕРИН Б. Н. Воспоминания, с. 81.

32. СОЛОВЬЕВ В. С. Россия и Европа, с. 767.

33. СОЛОВЬЕВ В. С. Русская идея. М. 1911. с. 15.

34. С. Ю. Политическая летопись. Северный вестник, 1885, N 3. с. 215 248.

35. КАМАРОВСКИЙ Л. А. УК. соч., с. 13.

36. "Орудие, направленное против России". Записка дипломата о Босфоре и Дарданеллах. Источник, 1995, N 1(14), с. 513.

37. Голос, N 17, 17.I.1879 г.

38. ЮЖАКОВС. Н. Англо-русская распря. СПб. 1885, с. 74.

39. Вестник Европы, 1885, N 3, с. 394 - 396: Северный вестник, 1887. N 6, с. 140.

40. Русская мысль, 1888. кн. 9, с. 186; МАКСИМОВ А. Я. Наши задачи на Тихом океане. СПб. 1894.

41. СОЛОВЬЕВ В. С. Собр. соч. Т. 6. СПб. 1901, с. 126.

42. Вестник Европы, 1895, N 5, с. 413.

43. Вестник Европы, 1894. N 10, с. 341; N I. c. 844.

Постоянный адрес данной публикации: