В первые десятилетия и на исходе XX в. предпринято немало плодотворных попыток разобраться в мотивах государственной деятельности "Царя-Освободителя", понимании им смысла инициированных реформ, взглядах на будущность пореформенной России.

Симпатии многих историков к личности Александра и сочувствие его трагической судьбе сами по себе лишь побуждают к требовательности в раскрытии - наряду с заслугами и удачами - упущений, ошибок и слабостей императора. Большинство авторов сходится во мнении, что до восшествия на престол Александр не успел сформировать в себе последовательных либеральных убеждений, не вынашивал планов реформ. Однако, начав под давлением обстоятельств преобразования, он проявил твердую политическую волю, интуицию, недюжинные управленческие таланты - умение подбирать нужных людей на ключевые посты, преодолевая (правда, на время) даже личную к ним неприязнь, распределять полномочия между конкурирующими учреждениями. Решительно защитив в 1861 г. реформаторские проекты от нападок со стороны консервативного большинства дворянства и бюрократии, император показал пример употребления своей неограниченной власти во благо.

Такой взгляд на его реформаторскую деятельность получает логическое завершение в несколько умозрительной постановке вопроса о "революции сверху" ¹ , о конституционной реформе, "венчающей" все здание преобразований. Раз император не имел собственной программы реформ, но понимал их необходимость и был хорошим организатором реформаторского законотворчества, разумным прагматиком, то все это должно было облегчить ему отказ от абсолютистских прерогатив. Начатые в конце 1850-х годов реформы, с этой точки зрения, представляются ступенями восхождения царя к вершине политической мудрости, к открытому признанию своей зависимости от общественных сил.

Кроме стремления к объективности и достоверности, такой подход несет в себе и некоторую предвзятость в изучении проблемы, основываясь на подспудном убеждении в том, что царь - ex officio, независимо от своих личных качеств - должен быть стратегом реформ. Чем строже измеряется деятельность императора такими предельными критериями, как верность стратегическому замыслу, приверженность "общему духу" преобразований, готовность радикально обновить политическую систему государства, тем

Долбилов Михаил Дмитриевич - кандидат исторических наук. Воронежский университет.

стр. 32

снисходительнее или, точнее говоря, равнодушнее становится исследователь к его просчетам в текущем руководстве той или иной реформой.

Роль императора в подготовке реформы 1861 г. - центральный сюжет повествования в очерке Л. Г. Захаровой. Автор раскрывает внутреннее, субъективное отношение царя к этому преобразованию и, основываясь на этом, объясняет общий курс внутренней и внешней политики. Оказывается, что в оценке царем перспектив реформируемой России приоритет получили вопросы внешнеполитического и военного престижа, имперские интересы; к крестьянской же реформе, проблемам в аграрной сфере Александр II, что называется, не испытывал сердечного влечения. С этим перекосом в воззрениях императора автор связывает крупнейший изъян реформы - фискальный характер выкупной операции, которая не только не потребовала от государства затрат, но и принесла казне выгоду ² . Однако при анализе конкретных фактов волеизъявления царя относительно целей и задач реформы автор подчеркивает его "непоколебимую решимость" довести подготовку реформы до конца, его неизменную солидарность с сутью программы либеральной бюрократии (Редакционных комиссий), отмечая в то же время, что царь "не вникал глубоко в концепцию" реформаторских проектов ³ . Между тем выкупная операция, за негативные последствия которой Захарова возлагает "персональную" ответственность на императора, потребовала от реформаторов, как показано в новейшем исследовании, самого близкого и специального знакомства с положением финансов, кредита и банков ⁴ . Главные же проблемы, с которыми они здесь столкнулись, порождались причиной, менее всего зависевшей от личного волеизъявления императора, - крахом старых казенных банков.

Роль императора не до конца прояснена и в англо-американской историографии, которая внесла свой вклад в изучение преобразований 1860 - 1870-х годов. В ряде работ исследованы взаимоотношения императора с либеральной бюрократией, связь императорской власти с административно-политическими процедурами разработки реформ, элементы публичной политики в деятельности Александра, его воззрения на политическое поведение различных дворянских групп ⁵ . Однако в исследованиях, посвященных собственно реформам, фигура царя отодвигается все же на второй план, тогда как в работах о самом императоре зачастую забывают о непосредственном содержании реформ, динамике их подготовки ⁶ .

Новые свидетельства о позиции царя по наиболее важным и вместе с тем спорным вопросам реформы могли бы дать материал для углубленного анализа взаимодействия царя и реформаторов, уточнить общие представления о преобразовательном потенциале царской монархии середины XIX века. Таким путем может разрешиться назревший вопрос: был ли и мог ли быть вообще обладатель высокого титула "Освободитель" реформатором как таковым.

С точки зрения мотивов его преобразовательной деятельности, самые первые шаги Александра в этом направлении выглядят более или менее обдуманной попыткой найти выход из кризиса под влиянием комплекса рациональных побудительных мотивов - стремления восстановить подорванный военным поражением престиж государства и предотвратить социальные потрясения, расчета на модернизацию экономики и преодоление хозяйственной и технической отсталости от западноевропейских стран, намерения поднять авторитет самодержавия в Европе и внутри страны. Отметим, как своеобразно преломляется в данном тезисе описанная выше концепция "реформатора поневоле", "реформатора ex officio": если даже далекий от реформаторских убеждений правитель обрел волю к реформам, то насколько же сильным было давление объективной ситуации? Чем менее предрасположенным и подготовленным к практической разработке реформы выглядит царь в том или ином исследовании и, при этом, чем большей непреклонностью руководящей воли тут же наделяют его авторы, тем более глубоким представляется всеобъемлющий кризис крепостничества.

Утверждения типа "По характеру своему и политическому опыту Александр II не был ни лидером, ни реформатором. Его сделали

стр. 33

преобразователем сложившаяся в России обстановка и настроения общества" (или: "Наследник престола прошел - вместе с сознательной частью российского общества - путь постижения пагубных сторон политики диктата") ⁷ требуют скептического к себе отношения. Как и любое другое обобщение с оттенком морализаторства, они легко принимаются на веру и быстро превращаются в аксиому и приживаются в монографиях, статьях и учебниках без какого-либо фактического обоснования. Между тем, если речь идет об уровне и характере мышления императора, а не об объективных последствиях его действий (может быть, спонтанных и безотчетных), то понимание им глубины и размаха кризиса должно быть еще доказано. Для проникновения в сознание монарха требуются документы, непосредственно фиксирующие его позицию (личные письма, дневник, а в особенности разбросанные по многочисленным официальным документам маргиналии), если же исследователь не располагает такими источниками, то лучше воздержаться от построения дедуктивных схем. Портрет эпохи - это одно, а портрет правившего в ту эпоху царя - нечто другое.

Тезис об осознании Александром II кризиса как решающем факторе начала реформ не учитывает динамику восприятия царем и его окружением трудностей в управлении государством. После Крымской войны в менталитете высшей сановной бюрократии - а именно ее средой ограничивались повседневные контакты царя - установилась прочная взаимозависимость между озабоченностью состоянием государственных дел, с одной стороны, и разработкой проблемы освобождения крестьян - с другой. По мере того, как неизбежность предоставления крестьянам личных и поземельных прав делалась очевидной, кризисные настроения в высшей администрации не исчезали, а наоборот, нарастали. Чем яснее видел тот или иной сановник связь между будущей реформой и "болевыми точками" социума, тем большую осторожность, нерешительность проявлял он в практических соображениях. В апреле 1857 г. член Секретного комитета по крестьянскому делу, доверенный советник императора, впоследствии председатель Редакционных комиссий генерал-адъютант Я. И. Ростовцев подготовил записку о способах постепенного освобождения крестьян, содержащую дальновидный анализ перспектив освобождения крестьян с землей. В ней учитывались даже такие сложные последствия реформы, как рост крестьянского малоземелья в результате вызванного ею демографического взрыва. Труднее оказалась практическая задача - предложенные Ростовцевым способы не отличались определенностью и вращались в старом замкнутом кругу мер по "умягчению" крепостного состояния ⁸ .

Другой пример того же рода - отзыв П. Д. Киселева, эмансипатора с солидным практическим опытом, быв. министра государственных имуществ, летом 1857 г. о материалах Секретного комитета. По его убеждению, полное личное освобождение невозможно без одновременного превращения крестьян в собственников наделов. Именно понимание этой стороны проблемы делало его сторонником отсрочки освобождения до той поры, когда сложатся условия для выкупа крестьянской земли ⁹ . Из таких умных и добросовестных суждений царю нелегко было извлечь веский аргумент в пользу немедленного приступа к реформе.

Более действенным стимулом могли послужить для императора бурные, зримые проявления какого-то одного из государственных неустройств, чем итог хладнокровного анализа ситуации в целом. Такие признаки кризиса наблюдались в конце 1850-х годов в финансовой и кредитной сфере, в особенности по части старых государственных банков ¹⁰ . Но возникает вопрос - могло ли это тогда побудить к гласной подготовке крестьянской реформы? В июле 1857 г., за четыре месяца до рескрипта В. И. Назимову, правительство начинает операцию по выталкиванию излишних вкладов из казенных банков с целью стимулировать частное промышленное предпринимательство; она вызвала разногласия в среде профессиональных финансистов и в конечном счете поставила банки на грань банкротства. Однако этот результат обрисовался только к началу 1859 г., когда уже шла подготовка крестьянской реформы (первоначально же выталкивание вкла-

стр. 34

дов, казалось, оправдывало ожидания) ¹¹ . В феврале 1859 г. Александр II сообщил вел. кн. Константину Николаевичу: "Всего более занимает нас финансовый вопрос, без которого, как ныне все убедились, невозможно дела крестьянского решить". Тем не менее, и почти год спустя Константин Николаевич отмечал слабое знакомство царя с положением финансов: "Он в совершенных иллюзиях и не дает себе настоящего отчета про наше ужасное положение" ¹² .

Таким образом, детерминистски-рационалистические схемы не объясняют решения Александра II и не раскрывают действие личностного фактора, сводя вопрос или к объективной социально- экономической неизбежности реформы, или к давлению общественно-политической обстановки. Поэтому попытаемся обосновать альтернативную версию, чему способствует начавшееся изучение властной мифологии русской монархии, символических (в широком смысле) аспектов политической культуры и поведения самодержцев ¹³ . Этот подход позволяет по-новому осмыслить факт, отнюдь не являющийся открытием,- старший сын Николая I был первым из наследников русского престола, кто не находился при своем предшественнике в "задвинутом", полуопальном положении. После того, как вечером 14 декабря 1825 г. Николай появился с восьмилетним Александром на руках перед Саперным батальоном (жест в высшей степени знаменательный), наследник превратился в живой символ прочности монархии и ее способности к самообновлению. Пожалуй, начиная лишь с этого момента можно говорить о существовании в России института наследничества не только в государственно-правовом, но и в идейно-политическом значении. С юношеских лет Александру отводилась высокая и ко многому обязывающая роль: олицетворять "добрую", "кроткую", милосердную, даже жертвенную ипостась патриархального государя - в противоположность атрибутам отцовского начала (твердости, строгости и т. п.) ¹⁴ . Такое представление о миссии наследника прекрасно передают эмоциональные строки: "Всеми силами души моей люблю я и уважаю доброго, милого, почтенного, осторожного, деликатного, теплого и глубоко размышляющего Великого Князя Александра Николаевича. Он вполне понимает условия века. Молю Бога, чтобы оба мои сына умерли за Него, честным людям надо будет умирать в Его Царствование; оно будет тяжко". Это признание, которое при желании можно выдать за сбывшееся пророчество, представляет тем больший интерес, что было сделано за семь лет до вступления Александра на престол в совершенно частной записке и принадлежит все тому же Ростовцеву, будущему сподвижнику царя в крестьянском деле, скончавшемуся в феврале 1860 г. с последними словами на устах о крестьянской реформе ¹⁵ .

Речь в данном случае идет не просто о знакомстве наследника с гуманистическими идеями, благотворном воздействии на него В. А. Жуковского или природной мягкости характера наследника, но о его целостном "сценарии правления" (по терминологии американского исследователя Р. Уортмана), который начал формировать для него сам Николай I задолго до своей смерти. Сросшись с этим политико-культурным образом, мифом о самом себе, Александр по восшествии на престол должен был инициировать завещанное отцом благое для страны свершение вопреки собственному страху перед сопутствующими трудностями и отсутствию четкого представления о задаче реформы ¹⁶ . Это был не столько ответ на ожидания общества, сколько разыгрывание роли, отклонение от которой нарушало бы внутреннюю логику собственных действий. Характерное сочетание гордости своим высоким призванием и сомнения в его осуществимости хорошо передано нескладно-возвышенной риторикой первых манифестов Александра ¹⁷ . Иначе говоря, предрасположенность царя к тому, чтобы начать реформу, далеко еще не делала из него реформатора в полном смысле слова.

Все это влияло на процесс разработки законодательства. В январе 1857 г., почти через год после знаменитой речи перед предводителями дворянства Московской губернии, в которой царь заявил о желательности

стр. 35

отмены крепостного права сверху, он учредил Секретный комитет по крестьянскому делу, и до августа сановники собирались на неспешные и непродуктивные заседания, пока, наконец, не одобрили план мероприятий, рассчитанный на три неопределенно долгих периода. Утверждая журнал Комитета, император торжественно выразил его членам благодарность. Спустя несколько месяцев журнал от 18 августа потерял всякое актуальное значение, но в краткий промежуток времени осенью 1857 г. даже самые осведомленные современники судили иначе. Один из доверенных сотрудников вел. кн. Константина Николаевича Д. А. Оболенский вспоминал позднее, что всем членам Комитета было поручено написать соответствующие проекты указов. "Так что, уезжая из России, я думал в скором времени узнать уже о выходе сих указов. Но, к величайшему моему удивлению, вышло иначе" - грянул рескрипт Назимову, и стало очевидно, "что вопрос эмансипационный вышел уже из канцелярской тайны, а поставлен на вид и на общее рассуждение всей земли. Почему вдруг отошли от прежнего плана и разом подвинулись так скоро вперед, этого я до сих пор хорошенько узнать не мог, ибо причины тут совершенно случайные" ¹⁸ .

Удивление было оправданным: тот рескрипт (20 ноября) мало отвечал букве и духу августовского журнала, предусматривая предоставление крестьянам гражданской свободы по окончании сравнительно небольшого переходного периода; предписывалась обязательная для помещиков продажа крестьянам усадеб и предоставление в постоянное пользование остальной надельной земли. Для разработки местных проектов положений в губерниях созывались дворянские комитеты. К концу ноября министр внутренних дел С. С. Ланской экстренно разослал рескрипт губернаторам и губернским предводителям дворянства при циркуляре, побуждавшем помещиков каждой губернии поддержать начинание литовских дворян. Правительственный приступ к отмене крепостного права был сделан гласным и необратимым.

В отличие от Оболенского, историки не довольствуются при объяснении движущей силы такого ускорения крестьянского дела ссылкой на "совершенную" случайность и придерживаются версии о глубоком реформаторском убеждении Александра II, о его изначально обдуманном намерении вывести Комитет на широкую дорогу эмансипации. Наиболее обстоятельно ее изложил С. В. Мироненко. Он вскрыл разногласия между сановниками, выделил наметившиеся течения и сделал вывод о том, что вел. кн. Константин Николаевич, которого император назначил членом Комитета предположительно с целью активизировать комитетские занятия, уже в августе предвосхитил будущий рескрипт предложением создать дворянские комитеты для проектирования конкретных мер. Далее версия строится главным образом на допущении, что журнал от 18 августа вызвал глубокое, хотя и скрытое, недовольство императора и тот принял решение поскорее расширить эту программу ¹⁹ .

Однако даже если отнести одобрительную резолюцию царя по журналу на счет тактики усыпления бдительности сановников (догадка, высказанная Ф. П. Еленевым ²⁰ ), никакими источниками не подтверждается, что оглашенная тем же Константином на заседании Комитета идея о трех периодах рассматривалась в тот момент императором и его братом как вынужденное временное отступление от более радикальной и заранее хорошо продуманной программы выкупа крестьянских усадеб. Из воспоминаний А. В. Головкина, ближайшего соратника Константина, известно, что его патрон сформулировал указанное предложение "в прекрасной импровизации" - стиль, мало подходящий для выражения согласия на невыигрышный компромисс (каковой, как предполагают исследователи, отражен в журнале). В датированных же 14 августа письменных ответах на вопросы, разосланные членам Комитета накануне, великий князь действительно поддерживал тезис о предоставлении крестьянам усадеб в полную собственность за выкуп, но - в существенное отличие от позиции МВД, заявленной три месяца спустя при подготовке рескрипта,- полагал, что пахотная земля может быть отведена "во временное пользование в продолжение только переходного периода из крепостного состояния к состоянию полной свободы". (МВД заявляло

стр. 36

о пользовании постоянном). О губернских комитетах в этих ответах не говорится; великий князь рекомендовал указать дворянским предводителям "коренные начала" реформы, собрать их мнения о способах достижения цели, составить на этой основе законопроект и "потом обратить его в губернии для рассмотрения, но... не на общих дворянских собраниях, а на частных съездах к предводителю нескольких деловых помещиков" ²¹ .

Думается, рескрипт Назимову на стадии его подготовки еще не обрел в глазах императора смысла общей для всей России программы преобразований. Освобождение крестьян в литовских губерниях представлялось Александру специфической, деликатной проблемой, связанной с его вхождением в образ справедливого и чуткого к нуждам подданных государя. Как известно, литовские дворяне согласились выступить с инициативой освобождения крестьян в надежде на то, что тем самым устранят угрозу инвентаризации своих имений по весьма строгим правилам 1853 года. Правительственные дебаты вокруг этих правил в 1854 - 1855 гг. изучались в литературе ²² , но недостаточно прояснена личная причастность Александра - тогда еще наследника - к образованию секретного инвентарного комитета в апреле 1854 г., который он и возглавил. Проливает свет на эти обстоятельства письмо Ростовцева Александру (март 1854 г.), содержащее следующий энергичный призыв: "Простите, что осмеливаюсь вмешаться не в свое, официальное дело, но нынешний кризис России выводит меня, поневоле, из скромных моих рельсов... Упросите Государя, пока еще время, приостановить введение инвентарей в так называемых польских губерниях до окончания войны. Введение этих инвентарей зажжет, сначала, соседние губернии, а вслед за тем и всю Россию общим революционным пожаром, который остановить Государю, в настоящее время, вряд ли будет возможно". Спустя несколько дней Ростовцев составил черновик подробной записки, которую затем наследник представил Николаю I. В записке одобрялась общая идея регулирования отношений между помещиками и крестьянами, но представленные проекты инвентарей подвергались резкой критике как чрезмерно выгодные для крестьян и разорительные для помещиков: "Какого войска потребуется [sic] для усмирения крестьян соседних губерний, а потом, может быть, и всей России, которые общим восстанием будут домогаться, по примеру соседей, таких же льгот и преимуществ? Свободного войска теперь нет, да и не дай Бог вынужденным быть употреблять его когда-либо против народа. Если б даже инвентари составлены были превосходно, то смею думать, что и в этом случае следовало бы введение их отложить до времени спокойного" ²³ .

Обращение возымело успех, начавшееся обсуждение инвентарей для Литвы в Секретном комитете Затянулось до 1855 г. и в конце концов привело лишь к распоряжению Государственного совета о сборе дополнительных "соображений" с мест ²⁴ . Но по завершении Крымской войны вопрос встал вновь. Следуя логике Ростовцева (и Александра, который поддержал и даже развил его аргументацию), отсрочивать введение инвентарей и дальше означало бы для верховной власти признание своего испуга перед обстановкой в стране. В то же время новый император, как свидетельствуют его собственноручные пометки в упомянутой записке 1854 г., считал инвентари далеко не лучшим способом смягчить крепостное право, видел в их правилах благодатную почву для бюрократических злоупотреблений и тем легче мог склониться к ускорению полного освобождения крестьян в инвентарных губерниях. Его аргументация подразумевала и то, что по окончании войны опасность спровоцировать действиями в Литве волнения в великороссийских губерниях не так велика, как прежде, а потому реформе можно придать характер локального опыта.

Изначальное понимание императором программы рескрипта как общероссийской слабо подтверждается его дошедшими до нас частными письмами. Более того, они наводят на мысль о том, что импульс, приданный Ланским октябрьскому докладу Назимова, до известной степени застал царя врасплох и поставил его перед необходимостью реагировать на обострение обстановки в высшей администрации. "Я нашел здесь всех крайне

стр. 37

озабоченными освобождением крестьян, что естественно, потому что касается более или менее интересов всех классов, - писал он А. И. Барятинскому 2 ноября. - Но, к несчастию, с нашей манией болтать и выдумывать то, о чем никогда не было и речи, возбуждают страсти и создают лихорадочное беспокойство, которое хотелось бы унять". Еще более ясное признание находим в письме Александра II Барятинскому, посланном спустя несколько дней после издания рескрипта: "Этот рескрипт, который публикуется, успокоит, я надеюсь, все наше дворянство, а крестьяне выбросят из головы разные химеры, которыми хотели их питать неблагонамеренные люди. ...Эти основания столь же разумны, сколько и справедливы" ²⁵ . Зная, сколь бурные и разноречивые отклики вызвал рескрипт, легко упрекнуть царя в государственной близорукости. Александр II ожидал умиротворения политических "страстей" именно от той акции, которая их пробуждала. Скорее всего, царь усматривал в рескрипте не бесповоротный шаг, а временный маневр, призванный "унять" "лихорадочное беспокойство" в верхах ²⁶ .

После предания гласности рескрипта Назимову Министерство внутренних дел начало "конструировать согласие" (Д. Филд) дворянства: посредством нажима, внушений, посулов, недомолвок, обычного крючкотворства администрация добивалась ходатайств об открытии в каждой губернии комитета для "устройства быта" крестьян ²⁷ . По мере того, как однотипные рескрипты рассылались во все новые губернии, император оказывался все более связанным "высочайшими началами" - принципами реформы, которые были объявлены непререкаемыми. Александр уверовал (или старался уверовать) в то, что провозглашаемые в рескриптах условия реформы послужат, наконец, устранению пугающей дилеммы - или затягивать отмену гражданского бесправия крестьян, или упразднить его ценой пауперизации, стихийного отрыва их от земли. Обязательный выкуп усадеб противопоставлялся неминуемым в воображении многих страшным последствиям дарования крестьянам гражданской свободы - "бродяжничеству" и "пролетаризации" ²⁸ ; в сущности, один пункт рескрипта (выкуп усадьбы) рассматривался Александром как спасение от другого пункта (личное освобождение после переходного периода) ²⁹ . Дворянство же, призванное участвовать в подготовке реформы, не разделяло в своем большинстве эту точку зрения. Выкуп усадеб отдельно от пашни критиковали с позиций весьма различных, но общим в помещичьем восприятии рескрипта было впечатление, будто правительство уклоняется от ручательств (в том числе финансовых) за успех начатого дела, перекладывает ответственность на плечи дворянства.

Как же реагировал на новое обострение ситуации император? Хотя начиная с 1857 г. правительственный курс в крестьянском вопросе не раз претерпевал изменения, Александр на каждом из этапов законодательного процесса вел себя так, будто сделанное им новое распоряжение отвечает изначально имевшемуся у него непреложному плану, который неразумные подданные все никак не "отгадают". Например, резонные жалобы дворянских комитетов на трудность выполнения правительственных указаний вызывали у него досаду и недоумение: "Я не понимаю, в чем могут заключаться эти затруднения, в особенности теперь, когда мы изданной программой дали средства обойти все эти затруднения" (беседа с Оболенским летом 1858 г.) ³⁰ . Идею о непреклонности "высочайшей воли" Александр начал проводить еще в период работы Секретного комитета. На упомянутой встрече с Киселевым летом 1857 г. царь доверительно сообщил тому, что "более, чем когда-либо" "полон решимости" освободить крестьян, и сетовал на бездеятельность сановников, в особенности князя А. Ф. Орлова, председательствовавшего в Секретном комитете ³¹ . Это откровение, которое производит впечатление на многих историков, противоречиво. Уточняющий оборот "более, чем когда-либо" предполагал, что царь уже сделал выбор в пользу какого-то конкретного пути освобождения, но совета на этот счет он как раз ждал от Киселева. Заочный упрек Орлову и его коллегам был, в сущности, признанием неуверенности - состав Секретного комитета полностью определял государь; всего через месяц

стр. 38

после разговора с Киселевым он был волен сурово отвергнуть представленный Комитетом трехэтапный план, а не одобрять в самых лестных выражениях.

Недаром, ознакомившись 20 лет спустя с мемуарами Я. А. Соловьева, император дал понять, что не желает дискуссии о побудительных мотивах своих действий в 1857 году. На сообщение мемуариста о том, что твердостью реформаторских намерений он был обязан советам и внушениям вел. кн. Елены Павловны и барона А. Гакстагаузена, царь отозвался замечанием в корректуре: "Совершенный вздор!" Но утверждать, что его убеждения были прочны и без подобных наставлений, Александр тоже не стал и даже вычеркнул из корректуры свои слова, сказанные Киселеву, в передаче мемуариста ³² .

Манифестация, кулуарная или публичная, твердости "высочайшей воли" не столько отражала субъективные воззрения императора, сколько стереотип политического поведения. Внутренняя неуверенность царя способствовала распространению мифа, утверждавшего прямо противоположное: о том, что "высочайшая воля" непреклонна, император заявлял именно тогда, когда программа реформ отличалась наибольшей расплывчатостью и допускала едва ли не взаимоисключающие интерпретации - от выступлений за безземельное освобождение крестьян (Н. А. Безобразов) до предложений понимать под "усадебной оседлостью" полный крестьянский надел (А. М. Унковский) ³³ . Тем самым Александр как бы поощрял разномыслие в истолковании преподанных им "начал". Для царя это влекло за собой необходимость последовательно воздерживаться от каких-либо главных суждений по спорным предметам, оставляя за собой возможность влиять на процесс подготовки реформы единственно по каналам личного благорасположения и доверия, почти келейно - ведь "высочайшая воля" разделялась всеми. Борьба за царскую милость, кроме того, заставляла авторов конкурирующих проектов реформы приносить цельность замыслов и планов в жертву стандартам политической культуры ³⁴ .

Заметный акт подобного мифотворчества состоялся летом 1858 г., в ходе поездки царя по центральной России. В литературе признана связь этого визита с подготовкой реформы, центр тяжести которой сместился тогда в губернские комитеты. Оригинальную трактовку эти публичные демонстрации императорской приверженности делу освобождения предложил Р. Уортман. Автор показывает, что, отправляясь в губернии, царь сознательно ставил целью предстать перед народом пекущимся о людях просвещенным правителем, исповедующим бонапартистский идеал социальной справедливости - не меньше, чем сам Наполеон III, чей пример казался тогда достойным подражания. В выступлениях царя перед дворянством Уортман усматривает не просто риторическое прикрытие административного нажима на помещиков, но реализацию определенного политико-культурного типа, или "сценария", монархического правления: "добрый царь" взывает к лучшим чувствам подданных, приглашает последовать за ним в его заботе о низших классах ³⁵ .

Остается, однако, вопрос, который Уортман не затрагивает,- насколько эта "политика сердца" была обусловлена обдуманной реформаторской программой? Оставляя пока в стороне вопрос о правомерности параллелей между Александром II и Наполеоном III с точки зрения самого Александра и его окружения, отметим, что Александр придавал своему путешествию первостепенное значение. Константину он 16 августа с гордостью сообщал из Костромы о восторге, с которым его и императрицу повсюду принимают: дворянство, надеялся он, "после того, что оно от меня самого слышало, примется за дело с усердием" ³⁶ .

Но здесь-то и приходится признать, что дворянство от царя услышало очень мало деловых и недвусмысленных указаний. Император держал речи в духе патриархального доверия к высшему сословию; даже упреки, обращенные к московскому дворянству, сопровождались прочувствованными заверениями в любви и симпатии. В отношении же самой реформы, вокруг проектов которой кипели баталии в комитетах, Александр ограничивался

стр. 39

расплывчатыми фразами о возможности и необходимости гармонизировать интересы помещиков и крестьян на основании начал рескрипта ("так, чтобы было безобидно и для них, и для вас"). От обсуждения же спорных предметов он старался уклониться. В нижегородском комитете, где за месяц до приезда царя разразился конфликт по вопросу о вознаграждении помещиков за потерю прав на личность и труд крестьян, почву для конфликта, очевидно, создало само правительство. Еще в марте нижегородский комитет пытался выяснить возможность учреждения местного банка, который выдавал бы помещикам вознаграждение процентными облигациями "за ручательством Правительства". Но Главный комитет предупредил нижегородцев, чтобы они не рассчитывали на пособия и гарантии со стороны Правительства ³⁷ . Тогда большинство нижегородского комитета отменило обязательность выкупа, постановив предоставить усадьбы в постоянное пользование крестьян. Вопрос о выкупе личной свободы ставился не из "крепостнического" упорства, а из стремления накануне царского визита тем или иным способом привлечь внимание властей к узловой проблеме финансовой гарантии реформы ³⁸ . В июле Александр одобрил доклад министра внутренних дел, по которому мнение большинства резко отвергалось, а меньшинству объявлялось монаршее "благоволение" за верность "началам человеколюбия" ³⁹ . Однако затем, лично встретившись с представителями нижегородского дворянства, император выразил уклончивое сожаление о том, что "между вами возникли личности, а личности всякое дело портят"; принципиальный исход дискуссии в комитете тем самым обесценивался ⁴⁰ ; после отъезда царя комитет уже без больших разногласий постановил сделать выкуп усадьбы обязательным, увеличив оценку усадебной земли до нереалистичной суммы, которую к тому же надлежало бы уплачивать единовременным взносом целого общества, - 480 руб. за десятину.

Сходный эффект произвело выступление перед московскими дворянами. Здесь Александр решился-таки самолично оспорить то толкование, какое московский комитет дал понятию "усадебная оседлость", сведя его к жилищам и хозяйственным постройкам. Заявив, что "многое" в журналах комитета кажется ему "хорошо", царь отметил единственное расхождение - под усадебной оседлостью, подлежавшей выкупу, следовало понимать не одни строения, но всю усадебную землю. Царь не учел одного: комитет дал такое определение за три месяца до его приезда и с тех пор уже успел изменить это постановление. Члены комитета желали не согнать крестьян с земли (как можно понять из упрека царя), а скорее наоборот - привязать их к наделу в качестве постоянных пользователей, воспрепятствовав выкупу усадеб без пашни. Запоздалое царское разъяснение имело едва ли не обратное последствие: комитет выразил формальное согласие с отдельным выкупом усадьбы, но повысил выкупную оценку и обязал собственников усадеб принимать часть пахотной земли в пользование за повинность ⁴¹ .

Итак, если царю летом 1858г. и удалось развеять чьи-то иллюзии относительно возможности остановить вообще ход эмансипации, то в вопрос о конкретных ее путях, наиболее актуальный тогда для дворянских комитетов, он не внес какую-либо ясность. Споры об истолковании "высочайшей воли" достигли такого накала, что грозили задеть личность самодержца ⁴² . Возникла нужда в посреднике, которому монаршей милостью поручено примирить несогласие среди подданных. Ростовцев, принявший эту миссию на себя, не в пример другим сановникам, осознал несовершенство программы рескрипта и опасность непонимания и игнорирования ее "неудобства" царем ⁴³ .

В составленных на отдыхе в Германии летом 1858 г. "всеподданнейших письмах" генерал- адъютант приложил максимум усилий к тому, чтобы нарисовать такую перспективу осуществления реформы, которая могла бы рассеять или смягчить успевший пустить глубокие корни страх перед неизвестностью ближайшего будущего. В опубликованном позднее "Извлечении из всеподданнейших писем" Ростовцев обращался к коллегам по Главному

стр. 40

комитету уже как бы от имени царя (князь А. С. Меншиков, один из лидеров московского губернского комитета, иронически называл "Извлечение" "откровением Иакова" ⁴⁴ ). Он почти не затрагивал больной темы выкупа усадеб и ни разу не употребил термина "переходный период". Не указывая на какой-либо обязательный срок, рубеж или условие обращения крепостного мужика в свободного гражданина (сама мысль о таком перерождении была для многих пугающей), Ростовцев трактовал заинтересованность постоянного пользователя наделом в покупке у помещика усадебной и пахотной земли в собственность как залог социального мира и прочности межсословных отношений в деревне ⁴⁵ .

"Всеподданнейшие письма" трансформировались в декабре 1858 г. в новую правительственную программу. Нередко ее истолковывают как принципиальный реформаторский прорыв, решительный шаг к созданию крестьянской поземельной собственности. Однако Александр II, оказавший Ростовцеву прямую поддержку в ходе бурных дебатов в Главном комитете ⁴⁶ , видел в этом не столько радикализацию реформаторского курса, сколько, едва ли не наоборот - ослабление строгости правительственных предписаний, переход к рекомендациям и увещаниям, подкрепляемым обаянием личности Ростовцева ⁴⁷ . Требование обязательной для помещика продажи усадеб оставалось в силе, но ударение переносилось теперь на "полюбовное" согласование условий сторонами. Император тем легче отдавался надежде на эту безболезненную развязку еще больше запутывавшегося узла, что Ростовцев предусмотрительно не спешил заострять его внимание на вопросе о государственном кредитном посредничестве при выкупе наделов.

Облечь новую правительственную программу в форму законопроектов предстояло Редакционным комиссиям (далее - РК), учрежденным в феврале 1859 г. под председательством Ростовцева. Как известно, формально РК являлись вспомогательным органом при Главном комитете, но в действительности их состав и круг деятельности определялись Ростовцевым. Казалось бы, создались оптимальные условия для сотрудничества царя с реформаторской командой: для приведения "высочайшей воли" в соответствие с задачами реформы теперь имелись и политическая опора и профессиональные знания. Но и здесь очень скоро обнаружилось своеобразное отчуждение монаршей воли от самого монарха.

Александр принял (или сделал вид, что принимает) за чистую монету нарочитую трактовку Ростовцевым Редакционных комиссий как "второстепенной" канцелярии для компилирования сводов проектов губернских комитетов. В письме Константину от 21 февраля 1859 г. император так и характеризовал функцию РК - "предварительное рассмотрение в подробности поступающих губернских положений" ⁴⁸ . В представлении царя, для успеха реформы важна была личность Ростовцева, но не самый институт РК. Между тем комиссии во главе с Ростовцевым развернули бурную законотворческую работу и решительно вторглись в самую секретную сферу государственного управления - финансы и банковское дело. Раз произнеся в полный голос слово "выкуп", Ростовцев все больше втягивался вместе с приглашенными им специалистами в практическую работу над планами выкупной операции. Проектирование выкупа увязывалось ими с мерами по выпуску долгосрочных облигаций государственного займа и поддержанию их биржевой цены за счет намечавшейся тогда продажи государственных имуществ. Созданная им внутри РК особая финансовая комиссия в своей первой программной записке (малоизвестной в литературе) выражала свое намерение "не ограничиваться известной рамкой, а напротив того", самой определить, "какие именно из финансовых мер возможны в настоящее время для достижения цели правительства по крестьянскому делу" ⁴⁹ .

Такому подходу гораздо более соответствовала постановка выкупа на регулярную и планомерную основу, чем предоставление его воле стихии добровольных сделок. Поэтому Ростовцев первоначально (5 марта 1859 г.) указал членам РК на сугубую промежуточность периода срочнообязанных

стр. 41

отношений и фактически оставлял за РК право выбора между "полюбовными" выкупными договорами и общегосударственным, обязательным выкупом ⁵⁰ . Император сразу же уловил дрейф председателя от принципа чистой добровольности; показательна его резолюция на записке, направленной князем Меншиковым Ростовцеву по ознакомлении с журналами первых заседаний РК. Меншиков обвинял членов РК в попрании "высочайших начал" и заявлял: "Всякий проект общего выкупа почитаю не только... "революциею финансов", но и революциею Государства". Царская резолюция выдает стремление косвенным путем поправить Ростовцева, умерить порывы к обязательному выкупу: "Мне кажется, что он Меншиков не понимает, в чем состоит наше желание, и все полагает, что выкуп должен быть обязательным для Дворянства, тогда как никогда и речи об этом не было" ⁵¹ .

Лишь по настоянию царя Ростовцев снабдил свое предложение РК оговоркой о том, что выкуп "должен совершаться по полюбовному соглашению" ⁵² , но вмешательство Александра не обескуражило председателя - скоро он попытался оказать ответное воздействие на "высочайшую волю". 6 мая 1859 г. он вновь обратился к членам РК с завуалированным, но все же понятным предупреждением, что по истечении 12-летнего или меньшего срока все не вышедшие добровольно к тому времени из срочно-обязанного состояния крестьяне будут переведены на выкуп ⁵³ . Угроза принуждения к выкупу была немедленно замечена П. П. Шуваловым - членом РК, петербургским предводителем дворянства. Он возразил против увязки полного личного освобождения крестьянина с покупкой земли в собственность и предложил построить законодательство на праве крестьянского бессрочного пользования надельной землей, совмещенном с правом отказа от надела и свободного передвижения ⁵⁴ . Полемика Ростовцева и Шувалова освещена в литературе ⁵⁵ ; здесь мы попытаемся взглянуть на нее с позиции царя.

Александру, хотел он того или нет, пришлось принять на себя роль судьи в этом споре, однако царь до июля 1859 г. не торопился признать правоту Ростовцева, чем доставил ему немало новых переживаний и тревог, и принял сторону Ростовцева лишь после того, как тот фактически отказался от идеи заранее объявить об обязательном переводе на выкуп и констатировал полное совпадение взглядов большинства членов РК и Шувалова по ключевым вопросам дискуссии (бессрочность пользования землей и добровольность выкупа) ⁵⁶ . "Если бы Государь не имел ко мне огромного запаса милости,- признал позднее Ростовцев,- то я, конечно, давно уже оставил бы звание председателя" ⁵⁷ . Шувалов располагал явно меньшим "запасом" личной монаршей милости, чем Ростовцев, но предложения его объективно вернее отражали собственную внутреннюю позицию царя, так что роль интриг и козней "придворной партии", будто бы добивавшейся через Шувалова освобождения крестьян без земли, не стоит преувеличивать.

Резолюция царя на итоговом документе полемики - секретном журнале N 4 - "Исполнить по мнению большинства" весьма уклончива. Разногласие, изложенное в журнале, уже не имело практического значения: и Шувалов, и большинство во главе с Ростовцевым предлагали узаконить право пользования землей, не ограниченное сроком перевода на выкуп, неизменность крестьянских повинностей, кредитное содействие строго добровольным выкупным сделкам. На деле разногласие заключалось в том, что Ростовцев и его сотрудники с большим нетерпением и оптимизмом, чем Шувалов, ожидали от среднепоместной дворянской массы движения к выходу из этой системы бессрочного пользования через выкупные договоры. Высочайшая резолюция зафиксировала не более чем осторожное сочувствие таким помещикам и совсем не означала, что Александр одобряет какое-либо форсирование выкупа. Реформаторы же предпочли истолковать ее как царское ручательство за то, что правительство не откажется поддержать выкупную операцию даже в случае ее бурного старта: уже в августе 1859 г. они признали право помещика в одностороннем порядке требовать перехода крестьян на выкуп ⁵⁸ .

стр. 42

Условия перехода на выкуп и выкупных сделок вызывали в дальнейшем у императора особый интерес при ознакомлении с трудами РК. Хотя, казалось бы, "не царское это дело" - вникать в подробности пока еще разрабатываемых законопроектов, Александр старался следить за дебатами в РК, внимательно, судя по маргиналиям, читал доклады председателей РК - Ростовцева и (с февраля 1860 г.) В. Н. Панина, критические отзывы. Впрочем, до изучения самих журналов РК и обширных рабочих докладов отделений дело не доходило ⁵⁹ . Этим обстоятельством, как и нежеланием реформаторов привлекать до поры до времени внимание к тем или иным пунктам проектов, объясняются пробелы в осведомленности царя о ходе законотворчества.

Судя по царским пометкам, Александр отстаивал добровольность соглашений о выкупе наделов не из одной лишь боязни нарушить собственнические права дворянства. В той же мере для него было неприемлемо принуждение к выкупу крестьян. Особенно настойчиво он требовал соблюдения добровольности после того, как РК предали широкой гласности такие принципы своих проектов, как бессрочное пользование наделом и неизменность размера повинности за надел; в совокупности, они позволяли принуждать помещика к выкупу (а через него во многих случаях и крестьян). Весной 1860 г. Шувалов представил царю свой проект "Об устройстве быта помещичьих крестьян", альтернативный проектам РК. Вместо сложной и детальной регламентации отношений помещика и крестьян во временнообязанный период он предлагал следующее: определить законодательным путем лишь главным нормы, точное же установление размеров надела и повинностей производить по составленным на местах "губернским хозяйственным положениям", "без всякого стремления -к искусственному однообразию".

Император с недоверием отнесся к передаче устройства хозяйственных отношений на места. "В этом проекте... есть мысли довольно согласные с положением Редак. Ком., но главною основою, по его [Шувалова] мнению, должны служить положения Губ. комитетов, что, по-моему, никак не может быть принято, ибо они между собою не сходствуют и даже во многом противоречат". Совсем иначе царь отреагировал на другое важное положение проекта, явно продолжавшее полемику Шувалова с лидерами РК: "Всякий выкуп земельных угодий сверх усадебной оседлости должен безусловно быть основан на добровольном соглашении помещиков с крестьянами, без всякого прямого или косвенного к оному принуждения". Александр подчеркнул эти строки и отметил: "С этим я совершенно согласен" ⁶⁰ .

В этом вопросе он оказался последовательнее Шувалова, который почти одновременно с упомянутым частным проектом подписал, на сей раз в качестве губернского предводителя, "Предположения дворян С.-Петербургской губернии об устройстве быта помещичьих крестьян" - новый проект местного губернского комитета. Столичные дворяне, убедившись в неизбежности согласия большинства помещиков на выкуп, перенесли из материалов РК в свой проект норму о праве помещика "требовать, чтобы усадьбы были выкуплены не иначе, как совокупно с остальным поземельным наделом". Император откликнулся довольно резко: "Этого предположения я никогда не слыхал и не могу его понять, ибо оно было бы крайне отяготительно и несправедливо". Еще более решительно звучит осуждение царем аналогичной статьи в отдельном проекте дворян Царскосельского уезда: "Какая же тут справедливость их крестьян в этом обязывать!" ⁶¹

Выкупное соглашение представлялось императору делом, в котором частной инициативе с обеих сторон следовало дать больше простора, чем допускалось проектами Комиссий, стремившихся жестко регламентировать условия выкупа. Упрекая петербургское дворянство (ссылавшееся на проекты РК) за навязывание крестьянам в собственность не нужной им, может быть, земли, Александр указывал: "Выкуп поземельных наделов полагается предоставить добровольному соглашению, и не в том размере, как они назначены для пользования" ⁶² .

стр. 43

Тогда же, в феврале - марте 1860 г., Александр ознакомился с "Письмом депутата первого призыва депутатам второго призыва" - ярким публицистическим произведением того времени. Автор его, славянофил А. И. Кошелев, бил тревогу по поводу наличия в РК группировки бюрократов, которая "подкапывает разными мерами общинное землевладение, покровительствует выкупу усадеб отдельными семействами, крайне облегчает крестьянам выходы из общества". Царь оставил обвинение в "подкапывании" без комментария, но против двух следующих отметил: "И по-моему, хорошо делает" ⁶³ . Будь это царское высказывание оглашено позднее при обсуждении в РК вопроса о выделе личных участков из общины, сторонники ускоренного внедрения участкового землевладения, пожалуй, сумели бы добиться большей свободы для такого выдела, чем допускала согласованная в конце концов компромиссная статья 165 "Положения о выкупе" ⁶⁴ .

Все это раскрывает механизм воздействия "высочайшей воли" на реформаторское законотворчество. Существовала ли в действительности отмечаемая историками ⁶⁵ прямая связь между императором и РК? Экземпляры цитированных выше документов с царскими пометами передавались для рассмотрения в РК, там не могли не обратить внимания на сделанные рукой царя надписи, но, разбросанные по всему тексту, примостившиеся на полях, больше похожие на размышления, чем распоряжения (чего стоит совсем не царское "по-моему"), они могли и не иметь для реформаторов значения "святого" царского слова, повелительно обращенного к ним. К примеру, начиная с осени 1859г. Александр многократно высказывался за пересмотр пункта об установлении крестьянской повинности на много лет вперед в неизменном размере (прекрасно понимая его связь с "косвенным", как выражался Шувалов, принуждением помещика к продаже наделов). В первом всеподданнейшем докладе нового председателя РК Панина от 26 февраля 1860 г. император одобрил рассуждения автора о необходимости переоброчки: "Справедливо, и вот почему на записке генерал-адьютанта Ростовцева я пометил, что переоценку признаю необходимою". В пометах к упомянутому выше "Письму..." Кошелева император судит об отмене этой нормы как свершившемся факте: "Это уже изменено". Наконец, в апреле 1860 г. при личной встрече с Н. А. Милютиным царь еще раз напомнил, что "касательно неизменности повинностей он не разделяет мнения комиссии и желал бы, чтоб она изменила свое положение" ⁶⁶ . Ни одно из этих указаний не последовало в том порядке, который соответствовал бы процедурам, принятым в текущей управленческой практике (утверждение императором мнения Главного комитета, доклада министра и т. д.). Беседа же с Милютиным состоялась на вечере у великой княгини Елены Павловны. Не удивительно, что реформаторы сочли возможным сугубо формально исполнить пожелание царя. В ответ на заявление одного из членов РК: "Вы взяли такой порядок переоброчки, при котором она неосуществима", соратник Милютина Черкасский спокойно заметил: "Мы этого и не скрываем" ⁶⁷ .

Несмотря на такое "своеволие", реформаторы на протяжении всей деятельности РК (до октября 1860 г.) внушали оппонентам и критикам мысль о том, что в своем законотворчестве являются единственными доверенными проводниками "высочайшей воли". Были ли у них основания для таких заявлений? Были, если понимать под "высочайшей волей" не конкретные высказывания царя по вопросам реформы, а некую совокупность внешних знаков доверия к реформаторам. Прямая связь между императором и РК сводилась к частным, с глазу на глаз, беседам с Ростовцевым. По официальному же статусу РК не являлись ни законосовещательным учреждением, ни исполнительным ведомством. Должность председателя РК, каким бы личным царским доверием ни пользовался занимающий ее сановник, не давала права административных распоряжений от имени монарха на основании одобренных последним докладов. Царское доверие символизировали не столько подписи императора под теми или иными постановлениями РК (от чего, впрочем, Александр и сам воздерживался),

стр. 44

сколько дружественный жест или теплая царская улыбка где-нибудь на смотре или балу ⁶⁸ .

Император уклонялся от документального оформления своего мнения о тех или иных пунктах проектов и после того, как умершего Ростовцева сменил Панин. Панин заверял царя в своей приверженности к "завещанной" Ростовцевым программе, но это не мешало ему использовать еженедельные и чаще встречи с царем для представления педантичных отчетов и записок, где немало места отводилось изложению серьезных разногласий между автором и реформаторским крылом РК ⁶⁹ . Александр прочитывал доклад за докладом, часто напоминал Панину о необходимости следовать программе Ростовцева, но в ряде важных случаев (как в том же вопросе о неизменности повинности) соглашался с панинскими резонами в пользу пересмотра принятого постановления. Общий же вывод императора всегда клонился к тому, что спорные вопросы, как, впрочем, и проекты в целом, не могут быть сейчас предрешены, так как должны пройти обсуждение в высших инстанциях.

Причины, побуждавшие Ростовцева, Милютина, Черкасского подчас выдавать за мнение императора то, что им в действительности не являлось, понятны: это и убежденность в собственной правоте, и политическое честолюбие, и, возможно, законотворческий азарт. А пот почему император - коль скоро он дал себе труд следить за работой Комиссий и обнаруживал в ней немало несоответствий своим взглядам,- так упорно уклонялся от властного вмешательства в законотворчество реформаторов? Конечно, наивно полагать, что царь мог "запросто" явиться на заседание РК в Кадетском корпусе или на даче Ростовцева на Каменном острове - слишком не "по рангу" Комиссий было бы такое посещение. Но имелись же возможности вполне легитимно, в соответствии с существовавшей в высшем управлении практикой корректировать взятый Комиссиями курс - например, через Главный комитет. Почему он не воспользовался ими?

Ответ, возможно, надо искать в утвердившихся стереотипах политического поведения. Александр II учредил РК как рабочую, "второстепенную" группу экспертов, приглашенных помочь царскому другу, соратнику и советнику. Любое формальное выражение и несогласия, и даже, наоборот, согласия императора с их предложениями уничтожало декорум приватной доверительности и переводило отношения в сферу функционирования правительственных институтов. Между тем подобная трансформация статуса Комиссий была для императора нежелательна, и отнюдь не только из-за любви к Ростовцеву. РК, составленные Ростовцевым благодаря исключительному "запасу" монаршего доверия из виднейших чинов традиционно разобщенных и даже конкурирующих между собою министерств, выглядели прообразом однородного правительственного кабинета, заявкой ближайшего к царю сановника на фактическое положение первого министра. Успех реформы требовал существования единого центра, согласующего действия всех звеньев административной машины. У Александра же, как известно, любой проект систематизации и координации высшего управления ассоциировался с опасностью возникновения противовеса его самодержавным прерогативам ⁷⁰ . Так что, строго выдерживая официальную роль беспристрастного наблюдателя законотворчества РК, император прежде всего старался не дать повода к легитимизации властных задатков ростовцевского детища. Поэтому, несмотря на все мощные бюрократические традиции империи, доводить до реформаторов свои соображения по конкретным предметам законопроектов царю оставалось только полунамеками.

Однако и сами реформаторы находились в не меньшей зависимости от этих политических стереотипов и мифологем. Свобода их законотворчества была относительной: они могли пропускать мимо ушей различные соображения и пожелания Александра, но не могли не учитывать неразрывную связь реформы с идеей о "добром царе", государе, замыслившем великое, "святое" благодеяние. Герой мифа - "Царь-Освободитель" - был для них более реальным, чем живой Александр II, всего лишь игравший эту роль

стр. 45

и сам нуждавшийся в помощи и подсказках. Таким образом, наряду с законотворчеством, РК должны были заниматься и политическим мифотворчеством, которое принимало разные формы и в конце концов оставило глубокие следы в законопроектах.

На первом этапе, до начала 1860 г., реформаторы усиленно противопоставляли свою деятельность (как отвечавшую высоким монархическим идеалам) политической активности поместного дворянства, в особенности депутатов первого призыва. Была развернута кампания против дворянского "конституционализма". В подававшихся царю записках и докладах дворянские деятели весьма различных направлений - и сторонники всесословного местного самоуправления, и приверженцы сословно-дворянского совещательного учреждения при императоре и Государственном совете - смешивались "в одну кучу" (А. А. Корнилов). Всех их уличали в "задушевном желании" "разрешить крестьянский вопрос собранием сословных выборных", в "беззаконных стремлениях", которым следует положить предел "для спасения самих, большею частью неразумных, ревнителей дворянского интереса" ⁷¹ . В контраст с этими крамольными поползновениями проекты РК, полагали реформаторы, должны были восприниматься царем как единственный способ избавить монархию от давнего бремени крестьянского дела, не затрагивая при этом вовсе политической системы.

Расчет до поры до времени оправдывал себя: Александр чутко реагировал на предостережения об "олигархических" посягательствах на его власть, усматривал в дворянских выступлениях "дерзкие" и "наглые" попытки запугать его. В начале ноября 1859 г. он одобрил циркуляр министра внутренних дел, запрещавший открывать в дворянских собраниях прения по крестьянскому делу; в особом письме министра губернаторам разъяснялось, что "всякое постановление дворянского собрания по крестьянскому делу, если бы оно последовало, не будет согласно с Высочайшей волей Государя Императора и потому не может иметь никакой силы, ни получить законного хода". В узком кругу реформаторов высказывались пожелания и более радикальных санкций в отношении дворянства. "Самодержавие не знает своей силы; теперь бы ее с такой пользой можно было бы употребить,- еще разочек бы на них прикрикнуть, они все превратились бы в стадо баранов", - так излагала в частном письме воззрение Н. А. Милютина на дворянских депутатов его супруга ⁷² .

Вскоре, однако, обнаружилось, что кампания против "конституционализма"- оружие обоюдоострое. Личное негодование царя выражалось в форме помет на конфиденциальных документах; публично же царь отнюдь не "прикрикивал", но продолжал демонстрировать доверие к представителям сословия, и подчас делал это невпопад с собственными официальными распоряжениями. Почти в один день с распространением упомянутого выше запретительного циркуляра Александр произнес во Пскове перед депутацией дворян слова, которые, в представлении дворянства, едва ли не дезавуировали циркуляр: "Будьте уверены, что интересы ваши всегда близки моему сердцу... Прошу вас не верить никаким превратным толкам, которыми только хотят вас мутить, а верьте мне одному и моему слову" ⁷³ .

Понятно, что приглашенные в Петербург в феврале 1860г. депутаты второго призыва отклонили заведомо ставившие их интересы под удар требования административных и судебных реформ, как и проекты дворянского совещательного учреждения ⁷⁴ . Показное безразличие депутатов к политике Александр принял на веру. Панин спешил доложить ему: на встречах РК с депутатами "не были никогда затронуты вопросы о переменах в порядке внутреннего управления и о реформах, о коих упомянули некоторые члены первого приглашения". "Слава Богу!" - отозвался царь на свидетельство Панина о том, что среди депутатов второго призыва "подобные мысли не имеют многих приверженцев", "между помещиками" нет стремления к "преобразованиям в размерах самых широких и часто неопределительных" ⁷⁵ .

В то же время депутаты подвергли разгромной критике аграрно-экономическую программу РК и противопоставили ей свой вариант реше-

стр. 46

ния земельного вопроса, основанный на сохранении собственнических прав на все имение за помещиком. Этот способ развязки аграрного узла подавался в отзывах депутатов как наиболее соответствующий монархическому образу правления. Система добровольных соглашений о земле между помещиком и крестьянами выводилась из идеала патриархального доверия между правителем и подданными; регламентация же поземельных отношений по проектам РК приравнивалась к введению социализма и коммунизма. В дворянской среде распространялись слухи о том, что император отступился от проектов РК и склонен предоставить на усмотрение помещиков хозяйственное устройство освобожденных крестьян.

Александру, в сущности, навязывалась роль освободителя не законодательствующего, а попустительствующего. Сам царь старался опровергать такие слухи, но опять-таки лишь в пометах на конфиденциальных докладах Панина ("Ничего подобного не было!" - реагировал он на сообщенный ему Паниным слух, будто "Князь Барятинский представил Вашему Величеству о необходимости охранить неприкосновенность собственности" ⁷⁶ ), а не в официальных выступлениях перед депутатам. Все это заставляло реформаторов пытаться придать важнейшим идеям своей программы блеск санкции монарха, еще прочнее связать их с собственной трактовкой образа "Царя-Освободителя". В результате мифотворчество распространилось на содержание законопроектов. В формировании образа "Царя-Освободителя" реформаторы во многих случаях опережали самого Александра.

К примеру, описанный метод принуждения (прямого - крестьян, косвенного - помещиков) к номинально добровольным выкупным сделкам, который и стал внутренним двигателем реформы, не вызывал одобрения лично у Александра. Но для "Царя-Освободителя", в меру твердого, в меру снисходительного, это был, пожалуй, единственно приемлемый вариант завершения реформы: законодательство было составлено так, что универсальный выход из обязательных отношений не предписывался, указывалось лишь направление движения, и подданные проявлением своей частной инициативы должны были доказать мудрость и прозорливость верховного законодателя. Александр II, как разумный человек, сознавал, что огромная социально-аграрная реформа не может не сопровождаться оскудением определенной части дворянства и отрывом хотя бы какого- то слоя крестьян от земли. Но с этим никогда бы не примирился "Царь-Освободитель": дарованное монархом благодеяние должно быть благом для всех. Поэтому реформаторам приходилось не только замалчивать неблагоприятные прогнозы в аналитических записках к законопроектам, но и торжественно отрицать возможность таких последствий. Временным мерам по прикреплению освобожденных крестьян к наделам присваивалось значение исторической, эпохальной акции - спасения страны "навеки" от "семян пролетариата". Даже установление из Петербурга точных цифр высших наделов и повинностей для каждой губернии, уезда, а иногда и частей уезда трактовалось реформаторами не как вынужденный шаг (приведший, помимо других последствий, к массовым отрезкам), но как свидетельство неограниченных возможностей верховной власти в ее заботах о подданных ⁷⁷ .

Не личная позиция Александра II сама по себе, а именно созданный реформаторами эффект полноты и всеохватности законодательного свершения предопределил прохождение проектов через Государственный совет в январе - феврале 1861 года. Оказали ли сановники реальное сопротивление проведению реформаторской программы? Учитывая, что дух сплоченной и сознательной оппозиции перед лицом царя отнюдь не был свойственен массе членов Государственного совета, трудно расценить вотирование большинства почтенных мужей против проектов РК как вызов государю. Скорее можно предположить обратное: сановники еще не отчаялись правильно "отгадать" суть той самой "высочайшей воли", горячий спор о которой шел вот уже четвертый год и казался еще не завершенным; мало кто был уверен в желании императора поддержать все важнейшие положения программы РК.

стр. 47

Что же касается альтернативы, то, как убедительно показал Филд, единственный сколько-нибудь подготовленный к процедуре законодательного обсуждения контрпроект (М. Н. Муравьева, В. А. Долгорукова и А. М. Княжевича) был не более чем нелепой пародией. Его авторы беспомощно скопировали структуру законопроектов РК, извратив суть некоторых главных норм, в особенности правил определения размеров крестьянского надела. Контрпроект был отклонен еще в Главном комитете и не выносился на обсуждение Государственного совета ⁷⁸ . Царю, если он хотел завершить сорокамесячный законодательный марафон конкретным достойным результатом, уже и не оставалось ничего другого, как официально одобрить представленные РК проекты "Положений".

Применительно к ограниченному временному отрезку (начала - середины 1860-х годов) эти проекты более всех других современных планов и предложений отвечали кредо Александра: "Как бы хорошо было, если бы всё так сделалось, чтобы все были довольны и чтобы жалоб и упреков не было" ⁷⁹ . Однако царь и реформаторы не могли освободиться от традиций и канонов монаршего волеизъявления; лишь в этом русле огромное, подлинно основополагающее ("Положения") законодательство могло быть обнародовано и приведено в исполнение. Идея реформы-поиска, реформы-взаимодействия, реформы-диалога вытеснялась представлением о реформе-благодеянии, ниспослании милости. Возникновение этой мифологии реформы проясняет эпизод, описанный в дневнике жены Н. А. Милютина. По его совету Киселев, посол в Париже, поведал в 1862 г. Наполеону III, "думая изумить его", о том, что "в бытность Государя в Москве в первый раз после освобождения крестьян народ встречал его не только с энтузиазмом, но просто молился на него". Наполеон "выслушал... с интересом, но не только не выразил изумления, а ответил своим мягким, сдержанным голосом: "Да, такое случается. Я это знаю по моим людям; когда я проезжаю по селам, народ крестится"". Соль эпизода в том, что Киселев и, главное, Милютин сочли ответ Наполеона напрасным хвастовством ("С трудом верится") ⁸⁰ . Спексис проистекал из невольного принижения реальных успехов бонапартистской политики в создании прочной мелкой крестьянской собственности по сравнению с предполагаемым идейным влиянием образа "Царя-Освободителя" на крестьянское сознание. В этом пункте "наивный" монархизм царя и реформаторов, пожалуй, превосходил крестьянский.

Дарование монаршей милости, сколь бы равномерно она ни распределялась, редко умиротворяет подданных. Как писал в 1868 г. П. А. Валуев, "идея составителей Положений, чтобы реформа всецело произошла от престола, проведена. Но тем резче обозначились две прикосновенные к делу стороны, и тем более ими усвоен вид сторон противоположных" ⁸¹ . Потому-то борьба за единственно верное истолкование "высочайшей воли" возобновилась после 19 февраля 1861 г. с новой силой и на новой основе. Император не мог решительно вмешаться в этот спор не только потому, что разрывался между уступками либеральному духу времени и пресловутым "николаевским наследием" ⁸² . Помимо этой горизонтальной коллизии, его политический менталитет пронизывала коллизия вертикальная. С одной стороны, Александр II держался за высокую символику мифа о "Царе-Освободителе", с другой - стремился "остаться самим собой", найти своим взглядам непосредственное воплощение в реальной политике реформ. Но такое их применение оставляло бы слишком мало простора мифотворческим интерпретациям действий царя и ставило бы под сомнение сакральный характер царской власти, ее величие и непогрешимость. Иными словами, проблема заключалась в отчуждении легитимизированной и сакрализованной "высочайшей воли" от изначальной политической воли человека, занимающего императорский престол. Личные, самостоятельные воззрения царя на процесс преобразований не удавалось выпутать из плотно сотканного кокона мифологемы, и требовательное ожидание "противоположными сторонами" нового великого благодеяния ложилось тягостным гнетом на реформу и того, чьим именем она осуществлялась.

стр. 48

Примечания

1. Анализ эвристического потенциала этой яркой метафоры в ее приложении к реформаторским кампаниям самодержавной власти см.: ЭММОНС Т. "Революция сверху" в России. В кн.: В раздумьях о России (XIX век). М. 1996.

2. ЗАХАРОВА Л. Г. Александр П. В кн.: Романовы. Кн. 2. М. 1997, с. 463.

3. Там же, с. 461 - 462; ЗАХАРОВА Л. Г. Александр II.- Вопросы истории, 1992, N 6/7, с. 65.

4. HOCH S. The Banking Crisis, Peasant Reform, and Economic Development in Russia, 1857 - 1861. - American Historical Review (AHR). Vol. 96 (1991), N 3.

5. EMMONS T. L. The Russian Landed Gentry and the Peasant Emancipation of 1861. Cambridge. 1968; RIEBER A. J. Alexander II: A Revisionist View. - Journal of Modern History. Vol. 43 (1971), N 1; FIELD D. The End of Serfdom. Cambridge, Mass. 1976; LINCOLN W. B. In the Vanguard of Reform. De Kalb, 111. 1982; WORTMAN R. S. Rule by Sentiment. - AHR. Vol. 95 (1990), N 3. См. также: ЛЕВЕ Х.-Д. Александр II. В кн.: Русские цари. Ростов-н/Д.-М. 1997.

6. ПАВЛОВСКАЯ А. В. Александр II как реформатор в англо-американской историографии. - Вестник МГУ. Серия история, 1994, N 6, с. 48 - 49.

7. ЧЕРНУХА В. Г. Великие реформы. В кн.: Власть и реформы. СПб. 1996, с. 286 - 287.

8. См.: КОВАНЬКО П. Л. Реформа 19 февраля и ее последствия с финансовой точки зрения. Киев. 1914, с. 108 - 109; ЗАЙОНЧКОВСКИЙ П. А. К вопросу о деятельности Секретного комитета по крестьянскому делу в 1857 г.- Исторические записки, т. 58, с. 334 - 336.

9. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ П. А. УК. соч., с. 339; ЗАХАРОВА Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России. М. 1984, с. 65.

10. ЗАХАРОВА Л. Г. Самодержавие, бюрократия и реформы 60-х годов XIX в. в России.- Вопросы истории, 1989, N 10, с. 5-6.

11. HOCH S. Op. cit. P. 803 - 808; СТЕПАНОВ В. Л. От крушения системы Канкрина к новой реформе. В кн.: Русский рубль. М. 1994, с. 62 - 68.

12. 1857 - 1861. Переписка Императора Александра И. М. 1994, с. 88, 214.

13. WORTMAN R. S. Scenarios of Power. Vol. 1. Princeton, N. J. 1995; ЖИВОВ В. М. Культурные реформы в системе преобразований Петра I. В кн.: Из истории русской культуры. Т. 3. М. 1996.

14. Ценные наблюдения на этот счет см.: WORTMAN R. S. Scenarios of Power, p. 351 - 378, 413 - 417; CAMOBEP H. В. Инструкции Николая I для путешествий наследника по России и Европе. В кн.: Российская монархия. Воронеж. 1998, с. 122 - 123.

15. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 1155, оп. 1, д. 286, л. 10 - 12об.

16. Такое истолкование роли Александра, как нам представляется, созвучно мнению ряда исследователей о приоритете моральных и идейно-политических причин отмены крепостничества. См. напр.: Крепостное право и крепостничество в России. В кн.: Английская набережная, 4. СПб. 1997, с. 17 - 18 (выступление Б. Н. Миронова).

17. ТАТИЩЕВ С. С. Император Александр Второй. Кн. 1. М. 1996, с. 225 - 226, 243 - 245.

18. Рукописный отдел Российской национальной библиотеки (РО РНБ), ф. 1000, оп. 2, д. 972, л. 117 - 118.

19. МИРОНЕНКО С. В. Страницы тайной истории самодержавия. М. 1990, с. 211 - 213.

20. Русский архив, 1886, N 7, с. 370 - 371.

21. ГОЛОВНИН А. В. Записки для немногих.- Вопросы истории, 1996, N 10, с. 85; РО РНБ, ф. 208, д. 2, л. 211 - 211об., 291об. - 292, 295 - 295об. В личной переписке Александра и Константина за июнь, июль и сентябрь 1857 г. нет следов обсуждения крестьянского вопроса и вообще крупных проблем внутренней политики; великий князь неоднократно извиняется за то, что "решительно нечего писать" (1857 - 1861. Переписка, с. 53 - 64).

22. УЛАЩИК Н. Н. Предпосылки крестьянской реформы 1861 г. в Литве и Западной Белоруссии. М. 1965, с. 45358.

23. ГАРФ, ф. 1155, оп. 1, д. 3497, л. 1 - 1об.; д. 160, л. 1 - 2.

24. H. H. Улащик объясняет учреждение секретного комитета 1854 г. прежде всего напором помещичьих жалоб на новые инвентари и не приводит главных аргументов Ростовцева и наследника в пользу отсрочки (УЛАЩИК Н. Н. УК. соч., с. 454 - 455).

25. Цит. по: МИРОНЕНКО С. В. УК. соч., с. 215 - 217.

26. Через два дня после подписания рескрипта товарищ министра внутренних дел А. И. Левшин возражал против рассылки рескрипта по губерниям при циркуляре (Русский архив, 1885, N 8, с. 534 - 536). Очевидно, предание документа гласности не планировалось заранее.

27. FIELD D. Op. cit., p. 102 - 141.

28. Русский архив, 1885, N 8, с. 507 - 508 (доклад Левшина).

стр. 49

29. "Тут я не могу сделать никакой уступки, я никак не могу допустить вредного пролетариата, и только отдачею крестьянам усадеб можно предотвратить это", - так передал слова Александра Д. А. Оболенский, беседовавший с ним о ходе подготовки эмансипации летом 1858 г. (РО РНБ, ф. 1000, оп. 2, д. 972, л. 120 - 121).

30. Там же.

31. Цит. по: ЗАЙОНЧКОВСКИЙ П. А. Отмена крепостного права в России. М. 1968, с. 76.

32. Рукописный отдел Института русской литературы РАН, ф. 265, оп. 2, д. 2621, л. 15 - 15об.

33. БЕЗОБРАЗОВ Н. А. Две записки по вотчинному вопросу с предисловием и общим заключением. Берлин. 1859, с. 11 - 19, 52 - 65 и др.; Российский архив, вып. 2/3. М. 1992, с. 98 - 118.

34. Миф о твердости и непреклонности "высочайшей воли" как факторе успеха программы реформы проанализирован Филдом (FIELD D. Op. cit., p. 95 - 97, 167 - 169, 224 - 225, 360 - 366). Автор, впрочем, полагает, что политическому поведению Александра II, как оно проявилось в деле реформы, не был свойственен дальновидный макиавеллистский расчет, т. е. миф работал в значительной степени спонтанно. На наш взгляд, Александр был столько же объектом, сколько и активным субъектом подобного мифотворчества.

35. AHR, Vol. 95, N 3, р. 756 - 764, 770.

36. 1857 - 1861. Переписка, с. 65; ТАТИЩЕВ С. С. УК. соч., с. 369 - 372.

37. Журналы Секретного и Главного комитетов по крестьянскому делу. Т. 1. Пг. 1915, с. 138 - 140.

38. Очевидна связь этой "крепостнической" идеи с тезисом либеральной, по мнению большинства историков, записки Унковского и Головачева 1857г.: крестьяне должны выкупить землю за свой счет, а свою личность - на средства "всех сословий", т. е. через казну. См.: ДЖАНШИЕВ Г. А. А. М. Унковский и освобождение крестьян. М. 1894, с. 63 - 64.

39. ЗАХАРОВА Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права, с. 109 - 110; FIELD D. Op. cit., p. 191 - 195; ЧЕБАЕВСКИЙ Ф. Нижегородский губернский дворянский комитет 1858 г. - Вопросы истории, 1947, N 6, с. 88.

40. ТАТИЩЕВ С. С. УК. соч., с. 370 - 371.

41. FIELD D. Op. cit., p. 199 - 206; ДРУЖИНИН Н. М. Московское дворянство и реформа 1861 г. - Изв. АН СССР. Серия истории и философии, 1948, т. 5, N 1, с. 72 - 75.

42. См. напр, отзывы о царе Л. Н. Толстого в его записке "О дворянстве" (конец 1858 г.). В кн.: ТОЛСТОЙ Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 5. М.-Л. 1931, с. 266 - 270.

43. Ростовцев вместе со своим советником М. П. Позеном еще до издания рескрипта выступили против постановки дела освобождения на непрочную основу отдельного выкупа усадеб (Бумаги по крестьянскому делу М. П. Позена. Дрезден. 1864, с. 32; ГАРФ, ф. 678, оп. 1, д. 566, л. 65; Русский архив, 1885, N 8, с. 512; 1873. Кн. 1. Стб. 503 - 504).

44. РО РНБ, ф. 37, оп. 1, д. 154, л. 81 (запись в дневнике чиновника МВД А. И. Артемьева).

45. Второе издание материалов Редакционных комиссий для составления положений о крестьянах. Т. 1, кн. 1. СПб. 1859, с. 220 - 256.

46. ЗАХАРОВА Л. Г. Главный комитет по крестьянскому делу 1858 - 1861 гг. В кн.: Социально- экономическое развитие России. М. 1986, с. 112 - 113.

47. Даже в доверительных письмах Константину за ноябрь 1858 - февраль 1859 г. император уклонялся от признания того, что одобрил в Главном комитете вторую, принципиально отличную от рескрипта программу (1857 - 1861. Переписка, с. 73, 84, 88). При этом Константин глубже, чем старший брат, судил о связи между изменениями правительственной программы и позицией дворянства (ГАРФ, ф. 722, оп. 1, д. 302, л. 8).

48. 1857 - 1861. Переписка, с. 90.

49. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 940, оп. 1, д. 18, л. 2об. - 3об.; см. также: СТЕПАНОВ В. Л. Н. X. Бунге: судьба реформатора. М. 1998, с. 65 - 66, 88.

50. Освобождение крестьян в царствование императора Александра II. Хроника Н. П. Семенова (далее - Хроника). Т. 1. СПБ. 1889, с. 86 - 89.

51. РГИА, ф. 1180, оп. 1, т. 15, д. 109, л. 354 - 354об., 356.

52. Хроника, т. 1, с. 105 - 106, 110, 782.

53. Там же, с. 147, 149-151.

54. Там же, с. 159 - 161, 179 - 180, 787 - 789, 254.

55. ЗАХАРОВА Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права, с. 152 - 155; FIELD D. Op. cit., p. 255 - 258; Хроника, т. 1, с. 793. Несправедливость возводившихся на Шувалова обвинений отмечена в работах: КОРНИЛОВ А. А. Крестьянская реформа. СПБ. 1905, с. 68 - 69, 131; КОВАНЬКО П. Л. УК. соч., с. 118.

56. Хроника, т. 1, с. 203, 261 - 266, 795 - 801; Крестьянское дело в царствование императора

стр. 50

Александра II. T. I. Бонн-на-Рейне. 862, с. СИ-CIII. Вынужденное сближение реформаторов с Шуваловым отмечает Филд: FIELD D. Op. cit., p. 258.

57. Русский архив, 1886, N 7, с. 403.

58. Хроника. T. I, с. 402 - 404, 562; Второе издание материалов РК. Т. 3, кн. 2. СПб. 1860, с. 71.

59. В сохранившемся в личном фонде Александра своде важнейших журналов и докладов РК нет следов внимательного чтения их царем (ГАРФ, ф. 678, оп. 1, д. 596), в отличие от обзорных докладов Ростовцева и Панина в фонде Главного комитета и РК.

60. РГИА, ф. 1180, оп. 1, т. 15, д. 118, л. 402 - 424.

61. Там же, д. 119, л. 291, 294 (маргиналии царя на экземпляре проекта, переданном на рассмотрение РК). Вопреки отмеченной Захаровой позднейшей индифферентности Александра II к сигналам министра финансов о непосильности выкупных платежей (Вопросы истории, 1992. N 6/7, с. 67), цитируемые отзывы царя свидетельствуют о ясном предвидении им издержек выкупной операции, имевшей для большинства крестьян принудительный характер. Иначе говоря, заведомо рискованные нормы выкупного закона были приняты независимо от субъективного мнения о них самого императора.

62. Именно по этой причине на последнем заседании Государственного совета по крестьянскому делу (февраль 1861 г.) было без всяких дискуссий принято предложение князя П. П. Гагарина о дарственном наделе - норме закона, предоставившей крестьянам, как убедительно показано в недавнем исследовании, хотя бы какую-то "свободу выбора" при развязке с помещиками (см.: БУРДИНА О. Н. Крестьяне-дарственники в России. 1861 - 1907. М, 1996, с. 8 - 24; РГИА, ф. 1180, оп. 1, т. 15, д. 119, л. 291).

63. Русская старина, 1911, N 2, с. 358.

64. См., напр.: Хроника, т. 3, ч. 2. СПб. 1892, с. 288 - 299.

65. См., напр.: ЗАХАРОВА Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права, с. 143 - 144.

66. РГИА, ф. 1180, оп. 1, т. 15, д. 120, л. 9; Русская старина, 1911, N 2, с. 352; ТРУБЕЦКАЯ О. Материалы для биографии кн. В. А. Черкасского. Т. 1, кн. 2. М. 1904, с. 164.

67. Хроника, т. 3, ч. 2, с. 562.

68. ГАРФ, ф. 698, оп. 1, д. 218, л. 30, 23 - 24.

69. РГИА, ф. 1180, оп. 1, т. 15, д. 120, л. 101об. - 103, 143 - 146, 153 - 153об., 214 - 222, 240об. - 244об., 280 - 289.

70. См., напр.: Власть и реформы, с. 289 - 290, 300 - 304; ЧЕРНУХА В. Г. Конституирование Совета министров (1861 г.). В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины. Т. 8. Л. 1976, с. 164 - 184; PEARSON Т. Russian Officialdom in Crisis. Cambridge, Mass. 1989, p. 14 - 20.

71. Русская старина, 1899, N 4, с. 115, 120; КОРНИЛОВ A.A. Общественное движение при Александре П. М. 1909, с. 63; EMMONS Т. L. Op. cit., p. 229, 242, 264; LINCOLN W. B. Op. cit., p. 177 - 178.

72. ТАТИЩЕВ С. С. УК. соч., с. 401, 403; РГИА, ф. 1291, оп. 36, 1859 г., д. 4, л. 31 - 31об., 44, 48 - 50об.; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки, ф. 327/II, к. 10, д. 56, л. 4 (письмо 5.IX.1859).

73. ТАТИЩЕВ С. С. УК. соч., с. 402. Ссылка на псковскую речь царя как "отрадное" подтверждение дворянского права "без посредников говорить Монарху правду" содержится, к примеру, в нашумевшем проекте адреса орловского дворянства, составленном в декабре 1859 г. генерал-майором С. И. Мальцевым. Проект заключал в себе ходатайство о созыве дворянских выборных для спасения России от проектов Редакционных комиссий (ГАРФ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 2019, л. 11 - 12об.).

74. О политической подоплеке деятельности депутатов второго призыва подробнее см.: FIELD D. Op. cit., p. 334 - 335, 338 - 344.

75. РГИА, ф. 1180, оп. 1, т. 15, д. 120, л. 186 - 186об. (доклад В. Н. Панина, 9.V.1860).

76. Там же, л. 108 - 108об.

77. См., напр.: ТРУБЕЦКАЯ О. УК. соч. Т. 1, кн. 2. Приложения, с. 42 - 43 (программная записка "О положении крестьянского дела", 25.IX. 1859); Журналы Секретного и Главного комитетов, т. 2, с. 140.

78. FIELD D. Op. cit., p. 349 - 350.

79. ТРУБЕЦКАЯ О. УК. соч. Т. 1, кн. 2, с. 165.

80. РГИА, ф. 869, оп. 1, д. 1136, л. 144об. - 145.

81. Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. Т. 1. М. 1961, с. 313.

82. ЛИТВАК Б. Г. Переворот 1861 года в России. М. 1991, с. 284.

Постоянный адрес данной публикации: