М. А. Барг, академик С. Д. Сказкин

Институт истории АН СССР поставил в качестве одной из своих задач на ближайшие годы создать историю европейского крестьянства со времени возникновения его как класса феодального общества до эпохи буржуазных революций, возвестивших переход в Европе от феодальной формации к капитализму. Эта коллективная работа должна охватить всю средневековую Европу от Англии до Урала. Она мыслится как итог проделанных за полвека советскими медиевистами исследований в этой области (см. серию монографий по истории крестьянства, уже выпущенных Институтом истории и Московским государственным университетом). Однако, само собой разумеется, что, несмотря на обилие и чрезвычайную значительность работ, имеющихся по этой теме у нас в стране и за рубежом, многие проблемы еще остаются неосвещенными, многие задачи еще стоят перед современными историками- марксистами. Авторы данной статьи не стремились представить перечень проблем, которые предполагается осветить, статья - не проспект; они тем более не претендовали на изложение содержания тех или иных проблем истории крестьянства. Приступая к осуществлению своей задачи, участники этого начинания пытаются прежде всего определить метод и принципы рассмотрения истории крестьянства в планируемом труде. Предлагаемая статья является первым шагом в их формулировании, поскольку синтетическое построение истории крестьянства Европы в средние века предпринимается в нашей стране впервые. Статья ставит задачей привлечь внимание историков к проблеме соотношения социологических и конкретно-исторических методов исследования в обобщающих трудах подобного типа, то есть к принципам самого научного обобщения в данной области.

Важность изучения истории европейского крестьянства не подлежит сомнению. Мысль и совесть передовых людей России прошлого всегда и неизменно обращалась к крестьянству, ибо крестьянский вопрос в крестьянской России был вопросом вопросов. Он был вопросом совести русских людей в ту эпоху, когда крестьянство было закабаленным, он не переставал быть таковым и после отмены крепостного права, которая, как известно, вылилась на практике в грандиозное надувательство и ограбление крестьян, составлявших, большинство населения России. От Радищева через Белинского, Герцена и Огарева к революционным демократам проходит красной нитью мысль о тяжелой доле всеобщего кормильца, находящегося в оковах с начала крепостного права, а затем поставленного в безвыходное положение хозяйственными условиями своего освобождения и мрачными перспективами дальнейшего существования. В. И. Ленин писал в работе "Аграрный вопрос в России к концу XIX века", что причиной аграрного кризиса в это время была отсталость сельского хозяй-

ства, существование пережитков феодального средневековья (помещичьи латифундии, крестьянское малоземелье, отрезки, система отработок и т. д.), тормозящих переход к более интенсивному капиталистическому хозяйству. "Аграрный вопрос в России к концу XIX века поставил на разрешение общественным классам задачу: покончить с крепостнической стариной и очистить землевладение, очистить всю дорогу для капитализма, для роста производительных сил, для свободной и открытой борьбы классов. И эта же борьба классов определит, каким образом будет решена эта задача"¹ .

Именно эта необходимость преодоления глубокого аграрного кризиса на исходе XIX в., то есть освобождения аграрного строя от остатков средневековья и крепостнических отношений, приковывала внимание общественности к крестьянскому вопросу - не только социалистически мыслящих людей тогдашней России, но и буржуазных либеральных кругов. Отсюда широкая постановка его и глубокий интерес различных слоев русского общества к крестьянскому вопросу в течение XVIII и XIX веков. Не случайным было то, что в год аграрной реформы XIX в. в Петербурге вышла заказанная, по- видимому, правительством книга немецкого ученого, посвященная истории и современному положению крестьян в странах Западной Европы, напечатанная на немецком языке (вероятно, из опасения, что ее будут читать многие, если она будет переведена на русский язык)² . В том же 1861 г. вышел в русском переводе известного П. Ткачева первый том книги Циммермана "История великой крестьянской войны в Германии", послужившей, как известно, источником для работы Ф. Энгельса на ту же тему. И книга Циммермана, - плод радикальной мысли Германии 40-х годов, и фамилия переводчика - революционера и заговорщика - свидетельствовали о неотступном интересе русского общества к крестьянскому вопросу. Как сложится в дальнейшем судьба русского крестьянства, пойдет ли русское общество прямо к социализму, минуя стадию капиталистического развития, или и ему суждено пройти через капитализм - эта проблема была предметом спора народников с марксистами. Все это были вопросы, теоретическое решение которых невозможно без предварительного исторического их рассмотрения. Отсюда то внимание к аграрной истории и истории крестьянства, которым всегда отличалась общественная мысль в России. Это характерно и для советских историков, поскольку проблема союза рабочего класса и крестьянства стоит перед политиками и историками переходного к социализму времени во многих странах Европы и в наши дни.

Многочисленные теоретические и исторические работы по аграрному вопросу выделяют русскую и советскую общественную мысль, и можно сказать без преувеличения, что нигде в мире не сделано в этой области столько значительного, сколько в России дореволюционной ив Советском Союзе. Достаточно упомянуть о существовании "русской школы" аграрной истории Англии, познакомившей самих англичан с рядом важных сторон истории английского крестьянства, о существовании "русской школы" аграрной истории Франции, о ряде выдающихся работ по аграрной истории и истории крестьянства Германии, Италии, Испании, скандинавских стран, осуществленных историками России и советскими историками. Научный долг советских историков - завершить работу многих поколений русских и советских исследователей и создать на фундаменте марксистско-ленинской методологии историю по крайней мере европейского крестьянства и аграрного строя Европы в целом.. Само собой разумеется, что в решении

¹ В. И. Ленин. ПСС. Т. 17, стр. 137.

² S. Zugenheim. Geschichte der Aufhebung der Leibeigenschaft. St. Petersburg. 1861.

этой задачи исключительно важное место займет история крестьянства в период средневековья, поскольку возникшее как класс в процессе феодализации крестьянство было основным производящим и угнетенным классом при господстве феодальных производственных отношений, а также и потому, что в аграрном строе ряда стран даже в новое и новейшее время все еще остается много пережитков средневековья.

Многолетние исследования советских историков-медиевистов позволили решить ряд больших вопросов аграрной истории средневековья и, что еще важнее, привели к выявлению некоторых ключевых ее проблем. Такими проблемами являются: 1) Образование крестьянства как класса феодального общества. Эта тема составляет, по существу, одну из сторон проблемы феодализации, широко изучаемой в работах А. И. Неусыхина. Теоретически важной ее подтемой, рассматриваемой М. Н. Мейманом, С. Д. Сказкиным, А. Р. Корсунским, является решение вопроса о переходе от первобытнообщинной формации к феодальной, минуя рабовладельческую. 2) Процесс феодализации и проблема общины, отраженные в работах исследователей школ Б. Д. Грекова, А. И. Неусыхина и Л. В. Черепнина. 3) Структура феодальной вотчины как организации производства и присвоения феодальной ренты, разработанная Е. А. Косминским и М. А. Баргом. 4) Развитие товарно-денежных отношений и приспособление сеньориального режима к условиям денежного хозяйства, исследуемые в работах Ю. Л. Бессмертного и Л. А. Котельниковой. Особенного внимания здесь требует последний период развития товарно-денежных отношений (перед переходом их в капиталистические) и изучение закономерностей этого периода в отличие от времени непосредственного перехода к капиталистическому хозяйству. 5) Так называемое первоначальное накопление, процессу которого в отдельных странах посвящены работы В. М. Лавровского, А. Д. Люблинской, В. И. Шункова, А. Н. Чистозвонова и В. Ф. Семенова. 6) Закономерности дальнейшего развития крестьянства вплоть до буржуазных революций. Проблема "второго издания крепостничества" в Восточной Европе, анализирующаяся в работах С. Д. Сказкина. 7) Крестьянство и буржуазные революции: крестьянство как движущая сила буржуазией революции, революционные завоевания крестьянства (работы В. М. Лавровского, С. М. Архангельского, М. А. Барга и др.).

*

Одной из сложнейших и вместе с тем исходных проблем научного синтеза в истории вообще и истории средневекового крестьянства в частности, несомненно, является определение принципов обобщающего построения. Для того, чтобы полностью оценить, с какими трудностями эта задача сопряжена, бросим хотя бы беглый взгляд на опыт новейшей буржуазной историографии в данной области. Послевоенное двадцатилетие в развитии западноевропейской медиевистики отмечено созданием целого ряда как национальных, так и общеевропейских аграрных историй средневековья. Среди них мы находим и широко известную Кембриджскую аграрную историю Европы, и историю агрикультуры Европы в средние века, принадлежащую перу французских исследователей Ле Гранда и Делятуша, и историю сельскохозяйственной экономики Западной Европы в средние века, написанную Ж. Дюби, и аграрную историю Европы (с 500 по 1850 г.) Слихера ван Бата, и, наконец, аграрную историю Германии в средние века и в новое, время В. Абеля.³ Можно, разумеется, спорить о том,

³ "The Cambridge Economic History of Europe". Vol. I. 1942; R. Le-Grand et R: Delatouche. B'agricultufe au moyen age. P. 1950; G. Duby. L'economie rurale. T. I-II. P. 1962; B. H. Slicher van Bath. The Agrarian History of Western Euro-

чем обусловлен этот явно повышенный интерес буржуазной медиевистики к историческим судьбам крестьянства: то ли аграрными проблемами послевоенной Европы, то ли поразительным по размаху вторжением на сцену современной истории сотен миллионов земледельцев стран Азии, Африки и Латинской Америки, обретших свою независимость. Одно является несомненным: в науке наших дней все больше осознается необходимость перехода от исследований сугубо локальных, посвященных бесконечному количеству частных вопросов, к обобщающим аграрно-историческим построениям⁴ ; это нужно хотя бы для того, чтобы получить новые ориентиры, общее направление для тех же локальных исследований, наконец, для того, чтобы убедиться в объеме и характере еще не решенных проблем, с тем чтобы превратить стихийно развивающийся историографический процесс в процесс более или менее целенаправленный.

Что же собой представляют послевоенные буржуазные обобщающие аграрно- исторические построения? Если отвлечься от весьма существенных различий между ними - как по богатству фактического содержания, так и по направленности исследовательских интересов, - то станет очевидным, что ни одна из упомянутых работ не ставила своей целью создание истории крестьянства в средние века. Ибо как бы широко ни были задуманы исследования по истории сельской экономики, земледелия, они все же не могут претендовать - да и авторы, по справедливости говоря, к этому не стремились - на освещение истории крестьянства как класса средневекового общества. Однако парадокс заключается в том, что, чем больше та или иная работа является по замыслу обобщающей, тем дальше она обычно отстоит от этой цели. Разрыв между аналитическими и синтетическими средствами современной буржуазной историографии подчас поразителен. Несомненный прогресс этой историографии в области источниковедения аграрной истории и методики препарирования источников (наглядно он продемонстрирован в ряде новейших монографий по частным проблемам аграрной истории, принадлежащих перу Бутрюша, Дюби, Перрена, Женико, Перруа и др.) был достигнут дорогой ценой - утерей общих линий эволюции средневекового крестьянства. Речь идет не столько о том, что социальный, политический, коммунальный, юридический и ряд других аспектов этой эволюции часто оказываются оттесненными на задний план или даже полностью забытыми в обобщающих построениях по аграрной истории (хотя подобного рода факты сами по себе весьма показательны), сколько о том, что этим построениям подчас недостает историзма в установлении относительной важности тех или иных факторов указанной эволюции.

Вполне обоснованная реакция против очевидной гипертрофии частно- и публичноправового фактора в судьбах крестьянства, против юридической узости самого мышления историков либеральной школы прошлого века превратилась в новейшей историографии в конечном счете в свою противоположность - в полное игнорирование этих и ряда других аспектов "традиционной" аграрной истории. Поскольку очевидно, что познание социального содержания истории крестьянства в средние века возможно не в обход юридических формул, а только путем раскрытия их реального содержания, постольку пренебрежение "рудиментами права" привело к ярко выраженной в современной историо-

pe. A. D. 500 - 1850. L. 1963; W. Abel. Deutsche Agrargeschichte. Stuttgart. 1962. Что же касается работ, посвященных более частным вопросам аграрной истории, один лишь перечень даже самых значительных из них потребовал бы больше страниц, чем насчитывает настоящая статья.

⁴ Это отмечается даже в английской историографии с ее как будто устойчивыми эмпирико-индуктивными традициями. Здесь создается 6-томная аграрная история страны.

графии тенденции сужения содержания аграрной истории прежде всего за счет почти полного вытеснения из нее элементов социальной истории крестьянства⁵ . В результате новейшие опыты обобщающих аграрно- исторических построений принадлежат главным образом представителям двух школ - так называемой аграрной экономической истории и истории агрикультуры. Ведущей тенденцией первой из них является такое изображение экономики сельского хозяйства, в результате которого почти полностью стирается историческая обусловленность экономических законов (и прежде всего законов товарного производства), превращающихся в законы универсальные, вневременные. Вторая из указанных школ поступает таким же образом, то есть лишает социальной определенности развитие агрикультуры (Слихер ван Бат, Абель).

Разумеется, изучение отдельных аспектов истории крестьянства, будь то история земледелия или история сельскохозяйственной экономики, не только необходимо, но для целого ряда стран и периодов составляет неотложную научную задачу. Однако научная плодотворность столь односторонне направленных "аграрных историй" полностью зависит от того, насколько они включены в соответствующий социально-исторический контекст, насколько правильно определена роль данного изучаемого фактора или данной стороны в общем процессе социальной эволюции крестьянства. Одним словом, беда не в ограничении исследовательских задач, а в ошибочном определении места и функционального значения такой ограниченной задачи в более обширном целом. О том, как раскрывается в ряде школ современной буржуазной историографии содержание аграрной истории в средние века и новое время, правомернее всего судить по работе Слихера ван Бата, во-первых, потому, что это, несомненно, лучшая из послевоенных буржуазных работ, и, во-вторых, потому, что она имеет наиболее всеобъемлющий по своему содержанию характер. Представляя в современной аграрной историографии так называемую школу экономической истории, Слихер ван Бат исходит из убеждения, что экономика в качестве первичного фактора "народной жизни" может быть объяснена как начало полностью самодовлеющее. При этом решающая роль признается не за сферой производства, а за сферой обращения. Поскольку же из всех компонентов экономики именно обращение внешне наименее отражает смену социальных форм, постольку открывается путь к полному отвлечению от этих последних. Законы экономической истории оказываются однородными на протяжении всех эпох, знавших товарное производство, безразлично - простое или капиталистическое. Однородность закономерностей экономики вопреки разнообразию социальных условий ее функционирования, естественно, оправдывает однородность ее движения в самые различные эпохи. Рассматриваемая сквозь такую призму аграрная эволюция почти полностью теряет историческую специфику. На первый план в ней выдвигается рыночная конъюнктура и характерные для нее циклы подъема и спада. Вся совокупность социальных связей крестьянства, которые только и создают представление о качественном своеобразии той или иной эпохи его истории, оказывается в лучшем случае всего лишь фоном для развертывания универсально- исторического фактора - экономического цикла. Не удивительно, что аграрная история, таким образом, интерпретированная, превращается, по сути дела, в историю торгового земледелия. Нарастание его объема и обратное влияние последнего на характер агрикультуры составляет истинный стержень все-

⁵ Разумеется, социальная история крестьянства входит отдельными сторонами в любую аграрно-историческую проблему. Здесь же речь идет об истории крестьянства как класса феодального общества.

го построения Слихера ван Бата. Из трех традиционных для буржуазного исследования аспектов аграрной истории - сеньориального, экономического и агрономического - больше всего в анализируемом построении не повезло первому из них. "Преодолев" воззрения представителей так называемой классической вотчинной теории по вопросу о генезисе вотчины, Слихер ван Бат полностью воспроизводит эти воззрения в той части, которая подчеркивает ведущую роль сеньории в хозяйственном прогрессе средневекового общества. Слихер ван Бат трактует экономический и агрономический аспекты аграрной истории как, по существу, свободные от воздействия специфических для феодализма общественных закономерностей. Ибо только в этом случае можно было, к примеру, вычленить в качестве единого (по типу хозяйства) периода "отрезок" с 1150 по 1850 год. Поскольку в отношении всего этого периода ставится идентичная задача - выяснить влияние на сельское хозяйство рыночной конъюнктуры спроса и предложения, постольку очевидно, что автор соединил несоединимое: сельскохозяйственную экономику периода раннего и классического средневековья, для которой в лучшем случае было характерно простое товарное производство, и сельскохозяйственную экономику на различных этапах генезиса капитализма в земледелии. Считать конъюнктуру рынка главным регулятором хозяйственной деятельности средневекового крестьянина - значит допустить такую степень идеализации и модернизации сельской действительности той поры, которая, по существу, закрывает путь к ее познанию. Характерно, что именно на эту тенденцию современной аграрной историографии обратил внимание такой далекий от марксизма исследователь, каким является М. Постан, подчеркнувший необходимость большего историзма прежде всего в аграрно-исторических построениях. Наконец, даже те немногочисленные аспекты аграрной истории, которые были вовлечены в поле зрения Слихера ван Бата, связаны в его работе только внешним образом. Допущенная им мера самостоятельности аграрной экономики оказалась, столь большой, что для объяснения развития последней не было необходимости прибегать к помощи каких-либо "дополнительных факторов". Но тем самым целое потеряло внутреннюю связь и превратилось в простую сумму частей. Так, концепция "сельского хозяйства в широком смысле", выдвинутая в качестве панацеи от узости воззрений историко-юридического направления аграрной историографии, привела в исследовательской практике ее приверженцев к узости, не менее удручающей. В результате современная буржуазная историография оказалась еще более далекой от цели создания подлинно синтетической истории крестьянства, чем буржуазно-либеральная историография начала нашего столетия.

*

История крестьянства как обобщающее историко-социологическое исследование может быть создана только на основе диалектико- материалистической методологии, единственно позволяющей изучить каждое явление общественной жизни во всех его взаимосвязях и переходах. Однако, несмотря на наличие этого решающего условия, а также на громадный опыт, накопленный советской медиевистикой именно в данной области исследования, указанная задача до сих пор не решена и в марксистской историографии. Причина этого на первый взгляд парадоксального факта заключается не только в том, что аграрная история ряда стран и даже целых периодов все, еще недостаточно изучена⁶ , но ив том, что далеки еще от ясности исходные теорети-

⁶ В среде советских ученых,. занимающихся всеобщей - историей, в последние годы резко упал интерес к истории крестьянства. Аграрно- историческая подготовка сту-

ко-методологические принципы научного построения истории крестьянства как класса, существующего в обществах различного формационного типа.

Достаточно указать только на два вопроса из большого числа им подобных, которые не нашли еще единодушного ответа у наших историков. Это прежде всего вопрос о том, как соотносится история крестьянства как класса феодального общества с историей феодализма как общественно-экономической формации, идет ли в данном случае речь только об объемных различиях между ними (один вопрос шире, другой - уже), или принципиальных различиях в самом подходе к решению этих вопросов. Если же истинно последнее, то в чем данные различия заключаются? Первостепенная важность этого вопроса для судеб подобного рода исследования хорошо иллюстрируется многими примерами невольного сползания работ, по замыслу посвященных истории крестьянства, в историю феодализма (как и примерами обратного порядка). Второй вопрос в значительной степени вытекает из первого, ибо рассматривает то, какие проблемы истории средневековья необходимо осветить, чтобы вырисовались контуры истории крестьянства как класса феодального общества. Так как эти вопросы являются исходными в продвижении к намеченной цели, они заслуживают более пристального внимания. Прежде всего, очевидно, что самый логичный как будто ответ на первый из указанных вопросов - в том смысле, что история крестьянства отличается от истории феодализма так, как история одного класса отличается от истории всей совокупности классов феодального общества, абсолютно неудовлетворителен, поскольку крестьянство не просто один из классов средневекового общества, а основной производящий и эксплуатируемый его класс, то есть класс, чья повседневная социальная практика олицетворяла одновременно и отрицание и воспроизведение всей структуры феодального общества в целом; поскольку крестьянство воплощает в себе, по выражению Маркса, "дурную", то есть движущую сторону феодального общества, в нем коренятся истоки всего общественного прогресса феодальной поры. Но из этого следует, что по своей емкости история крестьянства шире, многограннее и сложнее истории всех других классов и сословий средневекового общества - будь то класс феодалов или бюргерства. Одного примера будет достаточно для иллюстрации этого положения. Так, очевидно, что научная история бюргерства может почти полностью отвлечься от исследования систем земледелия, господствовавших в ту или иную эпоху. Между тем научная история крестьянства невозможна, если обойти молчанием состояние ремесленного производства, невозможна хотя бы потому, что ремесло искони играло важную роль в крестьянском хозяйстве, а с началом мануфактурного периода сельское ремесло приобрело поистине выдающуюся роль в качестве рассадника мануфактуры (в отличие от цехового ремесла и корпоративных городов). Множество не менее убедительных примеров такого же рода можно было бы почерпнуть из сопоставления "сравнительной емкости" истории крестьянства и истории дворянства. Все эти примеры не должны, однако, вселять опасения, будто синтетически осмысленная история крестьянства неизбежно перерастет в историю феодализма⁷ .

дентов и аспирантов все более снижается. Это, очевидно, находится в противоречии не только с самой блестящей традицией русской и советской медиевистики, но и с научной актуальностью аграрно-исторической тематики, более того, с ее политической актуальностью.

⁷ Во всяком случае, должно быть ясно, что от этой опасности гарантирует не сама по себе дозировка материала, а его отбор, не мера его полноты, а тот или иной его поворот, та или иная грань, не способ его изложения, а способ его сочленения, то есть соответствующая познавательной цели логическая процедура.

Итак, синтетически построенная история крестьянства в средние века - это, с одной стороны, попытка посмотреть на окружающий средневекового крестьянина мир его собственными глазами. И поскольку различные элементы этого мира привлекали к себе его внимание в различной степени и в различной связи, постольку и современный историк не может, не отступая от исторической правды, навязывать крестьянину средневековья свою собственную систему ценностей (подобный пример легко усмотреть в работе Слихера ван Бата). С другой стороны, столь же очевидно, что многое жизненно важное, в том числе и в окружавшем средневекового крестьянина мире, оставалось скрытым от его взора или получало далеко не адекватное истолкование с его стороны, о чем сплошь и рядом свидетельствует его социальное поведение. Одним словом, все, что так или иначе затрагивало судьбы средневекового крестьянства, равно как и все, что, в свою очередь, опосредовалось в своем развитии крестьянским трудом, социальным действием или противодействием, психологическим и духовным складом, художественным творчеством и вкусом, - все это должно составить предмет научной истории крестьянства.

Естественно, что при отборе сторон средневековой действительности, преломлявшихся в судьбах крестьянства, как и при определении, если можно так выразиться, коэффициента значимости той или иной стороны в общем построении, историческая мера вещей (то есть мера, установленная самим субъектом интересующей нас действительности - самосознанием крестьянства) нередко придет в столкновение с мерой логической (то есть современной, научной мерой). Разрешения этой основной трудности всякого исторического исследования, нам представляется, следует доискиваться в таком сочленении элементов исторического прошлого, при котором ни одна из сторон указанного противоречия не приносилась бы в жертву другой. Подлинный механизм социальной эволюции средневекового крестьянства может быть обнаружен лишь при условии: а) раскрытия всех объективно важных общественных связей крестьянства; б) сопоставления их с мерой жизненной важности тех или иных из этих связей в восприятии и социальном поведении самого крестьянства; в) прослеживания синтеза субъективного и объективного в самом историческом процессе, то есть показа каждой новой ступени процесса как результата этого синтеза. Дело, таким образом, не только в пропорциях, в которых тот или иной институт должен вовлекаться в поле зрения историка средневекового крестьянства, а в том, с какой стороны и в какой связи и последовательности это совершается. Но тем самым мы приблизились и к ответу на второй из поставленных выше вопросов. История крестьянства - это стержень общенародной исторической драмы в средние века. Научно раскрыть эту историю - значит не только установить для каждой эпохи в отдельности сумму общественных связей, необходимых для обрисовки соответствующей полосы истории этого класса, но, что самое главное, расположить эти связи по степени субъективной важности в определенный логический ряд. В качестве иллюстрации могут быть названы: связи производственные, определяющие в каждом отдельном случае социальную природу исходной общности, которая является как бы центром пересечения всех других связей данного класса в данную эпоху; хозяйственные, которые, в свою очередь, расчленяются на семейные, общинные, областные, территориальные и т. д.; конфессиональные (приходские и др.). Весьма обширной является область связей политических, раскрывающих роль крестьянства в формировании и эволюции системы феодальной государственности. Большое познавательное значение принадлежит проблеме циркуляции прибавочного и избыточного продукта крестьянского труда, поскольку он не поступает в своей непосредственной, натуральной форме

в распоряжение сеньора; только в упрощенном виде эта проблема формулируется как отношение крестьянства и города. В том же ряду внешних связей крестьянства должны занять свое место связи этнокультурные, лежащие в основе формирования территориальных общностей, а следовательно, и формирования феодальных народностей - этой исторической предпосылки буржуазных наций. Если к тому же учесть, что все вышеуказанные связи сами по себе имеют двусторонний характер, сочленяются и опосредуются в историческом процессе многими другими связями, то сложность построения научной истории крестьянства станет более чем очевидной.

Разумеется, все эти внутренние и внешние связи должны исследоваться с позиций историзма. Даже в рамках одной и той же формации крестьянство только социологически может рассматриваться как тождество. В действительности же вопреки неизменности внешней рутины крестьянство в качестве класса от одной эпохи к другой видоизменяется как по своей внутренней структуре, так и по роли в общественной эволюции. В результате не только число связей, которые следует изучить для каждого из периодов средневековья, но и характер их функционирования и соподчинения будет различным. Этим и обуславливается специфика истории крестьянства в каждый из указанных периодов. Приведем несколько примеров, хорошо иллюстрирующих это положение. Общепризнанно, что сельской общине принадлежала выдающаяся роль в жизни средневекового крестьянства. Однако столь же бесспорно и то, что на основе глубоких изменений ее структурно- правового положения функциональная роль этой общины в социальной жизни в целом резко менялась при переходе от одного периода средневековья к другому. Но если это так, то очевидно, что в историческом исследовании при переходе от одной его части к другой не только изменится удельный вес материала, посвященный сельской общине, но, что самое главное, этот материал займет в каждой из частей различное логическое место, он будет по-другому соподчинен с другими сторонами жизни крестьянства, различной окажется его познавательная роль. Подобный же пример представляют и проблемы крестьянство и город, крестьянство и феодальное государство и многие другие.

Итак, выявление совокупности связей, необходимых для создания научной, то есть марксистской, истории крестьянства в каждый из основных периодов средневековья - это тот нормативный принцип, установление которого представляется отправным пунктом предпринимаемого исследования. Эта совокупность связей, или иначе общественных отношений, в которые крестьяне вступают между собой, а в качестве социальной общности - общественного класса - с другими социальными общностями и институтами, может быть разделена на три группы, в зависимости от их логического места в реконструкции интересующей нас истории. Таковы: 1) связи по характеру своему и функциональной роли в жизни крестьянства постоянные или столь мало меняющиеся во времени, что их следует принимать в рамках средневековья за неизменные. Примером могут служить связи с естественно- географической средой, составляющей условия земледелия и скотоводства. Но именно поэтому, уделив таким связям должное внимание в первой части задуманного исследования, мы можем лишь бегло и только при случае касаться их в других его частях (хотя, разумеется, должны постоянно иметь их в виду); 2) связи столь же отправные и постоянные по своей функциональной роли в жизни крестьянства, но меняющиеся по своему характеру, интенсивности, длительности и другим параметрам. Примером таковых могут служить приемы и методы агрикультуры, хотя и медленно, но, несомненно, меняющиеся в течение среднековья. Очевидно, что логическое место таких связей -

именно по этой причине - в каждой из частей аграрно-исторического исследования окажется постоянным. Их следует подробно изучать по периодам и странам; 3) наконец, связи постоянные по своей природе, но меняющиеся во времени по своей функциональной роли в жизни крестьянства. Примером последних могут служить товарно-денежные отношения, коммунальные связи, государственные связи и др. От освещения этого рода связей зависит мера динамичности всего построения, то есть в конечном счете возможность индивидуализировать важнейшие периоды в истории крестьянства.

Если вычленение названных групп связей для каждого из таких периодов как будто не представляет большого труда, то отнюдь не столь же легко решается задача сочленения этих связей (по группам) в определенную иерархическую систему, которая, как уже отмечалось, будет различной для каждого из основных периодов средневековья. Решение этой задачи зависит целиком и полностью от правильного выбора среди данного ряда (совокупности) связей так называемого системообразующего фактора, то есть фактора, составляющего логический и исторический центр всей системы, приводящего ее в движение, задающего ей историческое направление. Вряд ли мы будем далеки от истины, если для периода становления феодализма в странах Западной Европы признаем таким фактором аллод- земельный надел члена общины-марки. Известно, что Ф. Энгельс именно в судьбах аллода усмотрел ключ к осмыслению существа процесса феодализации в Западной Европе и складывания крестьянства как класса феодального общества. Для периода так называемого классического средневековья такой фактор следует усматривать, на наш взгляд, в феодально- зависимом крестьянском дворе, функционально самостоятельном хозяйстве его обладателя, так как в этом хозяйстве преломлялись и опосредовались все остальные связи крестьянства той эпохи, в том числе и самые важные - отношения внеэкономического принуждения. Наконец, для позднего средневековья в качестве системообразующего фактора выступает тот же крестьянский двор с абсолютным (для стран Западной Европы) перевесом в нем вещного элемента - поземельной зависимости (крестьянского держания), этой основы мелкой агрикультуры, характеризующейся постепенным разложением феодального строя поземельных отношений. Что же касается процесса генезиса капитализма в сельском хозяйстве, то, во-первых, не он предваряет указанный процесс, а сам им предваряется, во-вторых, он не обязательно непосредственно следует за разложением указанной системы. По крайней мере длительное время первый протекает вне зависимости от наличия второго. Как исторический тип развития английский вариант аграрной эволюции нуждается, разумеется, в объяснении, но не может сам по себе объяснить историю крестьянства во всех других странах Европы⁸ .

Вычленяя во всех трех случаях искомые системообразующие факторы, мы стремились следовать одной и той же теоретико-методоло-

⁸ В истолковании 24-й гл. I тома "Капитала" зачастую допускается подмена категорий логического и исторического. С одной стороны, на основе признания "единичности" английского варианта аграрного развития подчеркивается "неприменимость" социологических категорий этой главы к анализу современного ему аграрно-исторического процесса в других странах. С другой стороны, принимая английский вариант за "типический", начинают доискиваться чего-то ему подобного в истории других стран. Однако в обоих случаях историки оказываются весьма далекими от мысли Маркса. В первом случае за исторической конкретностью английского материала не видят общесоциологической значимости основных логических категорий этой главы; во втором же случае конкретную действительность Англии XVI в. возводят в ранг социологического построения. Между тем К. Маркс был первым, кто предупредил об опасности подобной подмены. В 24-й гл. логический и конкретно-исторический анализ слит столь неразрывно, что расчленение этих аспектов является первым условием плодотворного использования огромных познавательных возможностей, заложенных в этой главе.

гической посылке: основоположная специфика феодального способа производства заключалась в сочленении мелкого производства с крупной земельной собственностью, или, что то же, в наделении непосредственного производителя средствами производства, чем была создана единственно возможная в ту пору общественная форма соответствия уровня развития производительных сил способу производства. В этом соответствии - в распространении мелкой крестьянской агрикультуры, хотя и феодально- зависимой, то есть насквозь противоречивой, - и заключался истинный фундамент общественного прогресса средневековья. Следовательно, в системообразующем факторе раннего средневековья находится ключ к пониманию генезиса этого фундамента, а в аналогичном факторе позднего средневековья - ключ к пониманию механизма его разложения.

Более спорным может с первого взгляда показаться названный выше системообразующий фактор сеньориального периода истории крестьянства, а именно хозяйство феодально-зависимого крестьянина, крестьянский двор (а не вотчина). Прежде всего, очевидно, что сеньория таким фактором быть не может по той простой причине, что в этом случае крестьянское хозяйство оказывается элементом чисто служебного назначения и центр тяжести перемещается на господский двор. Между тем, хотя сеньория и является определяющей социальной связью для крестьянского хозяйства, она не единственная его связь. Содержание категории "крестьянское хозяйство" гораздо шире категории "составляющего" сеньории, ибо в противном случае трудно было бы объяснить конечную победу крестьянского хозяйства над домениальной системой к исходу среднего средневековья. Итак, понятие "феодально-зависимое крестьянское хозяйство" позволяет сосредоточить внимание на диалектической раздвоенности средневекового крестьянского хозяйства и, в частности, на той стороне противоречия, которая является его "дурной" движущей стороной и благодаря которой само феодальное отношение наполняется динамикой, способностью к развитию. Наконец, предложенный здесь системообразующий фактор в истории крестьянства сеньориального периода имеет то преимущество, что он поистине универсален, ибо отнюдь не все страны даже в пределах Европы знали сеньорию в качестве основной формы феодальной организации присвоения.

Требует разъяснения и указанный выше системообразующий фактор позднего средневековья. Его универсальность гораздо шире, чем это может казаться с первого взгляда. Разложение крестьянской агрикультуры на базе феодальных отношений собственности принято считать характерным явлением XVI-XVIII вв. только в странах к западу от Эльбы. Однако не лишено основания и мнение, что известные элементы разложения того же типа агрикультуры были характерны и для аграрно-исторического процесса в странах так называемого "второго издания крепостничества". Разумеется, путь этого разложения принципиально иной. Оно происходило в условиях феодальной реакции. Но конечные результаты его для системы феодально-зависимой крестьянской агрикультуры были близки к результатам того же процесса в странах старой сеньории: уменьшение числа самостоятельных крестьянских хозяйств, увеличение числа неимущих групп крестьянства, коттеризация деревни. И то обстоятельство, что в одном случае крестьянин - держатель постепенно вытеснялся арендатором, а в другом - крепостником-предпринимателем, указывает только на различные социальные типы замещения разлагающейся феодально-зависимой крестьянской агрикультуры. Классическая пора этой агрикультуры была в XVII-XVIII вв. в одинаковой степени позади и в странах новой сеньории и в странах старой сеньории.

Если исходить из трех вышеуказанных системообразующих факто-

ров, то вырисуется необходимость логической разнонаправленности каждой из трех частей предполагаемого исследования. Так, центральная задача истории крестьянства в раннее средневековье будет заключаться в выявлении ведущих линий процесса генезиса крестьянства как класса феодального общества. Во второй части, посвященной истории крестьянства в классическое средневековье, основной задачей станет исследование экономического, юридического, политического и социального механизма функционирования феодально-зависимого крестьянского хозяйства в качестве единицы самостоятельного мелкого производства. Наконец, центральная задача истории крестьянства в позднее средневековье будет заключаться в освещении элементов трансформационных, или, проще говоря, элементов разложения крестьянства как класса феодального общества, мелкого и зависимого земледелия, как базиса феодального присвоения. Следует заметить, что больший или меньший элемент разложения феодально-зависимого крестьянства присутствует и в системе вторичного крепостничества. Сам по себе факт резкого сокращения площади держательской земли, урезывания крестьянских наделов, огромный перевес держателей типа коттеров над численностью надельных крестьян и т. д. - во всем этом нельзя не видеть разрыва с устоями феодализма.

Три вышеуказанных системообразующих фактора, как уже подчеркивалось, диктуют не только различную иерархию связей между элементами, ее составляющими, но и различное число самих элементов. Однако текучесть последних не безгранична. В каждой из частей предпринимаемого исследования наряду с определенным числом переменных предполагается и группа компонентов постоянных, повторяющихся из одной эпохи в другую и несущих в себе преемственность основ крестьянской жизни. К таким постоянным элементам по логической функции, которую они выполняют в исследовании, должны относиться: 1) агротехника (система полей, орудия труда, методы обработки почвы, урожайность, скотоводство); 2) крестьянский надел и экономика крестьянского хозяйства (состав и величина крестьянского надела, соотношение между различными отраслями хозяйства, валовой продукт и соотношение его частей - фонд собственного потребления, фонд воспроизводства); 3) крестьянская семья (внутрисемейные отношения); 4) система рентных отношений (включающая весь комплекс вотчинных, церковных, государственных поборов); 5) правовой статус крестьян, характер и формы классовой борьбы крестьянства (включая идеологию и социальную психологию крестьянства). К числу компонентов, удельный вес которых в различных частях исследования будет различным, относятся: 1) естественногеографическая среда; 2) формы поселения и землепользования (включая этнические особенности крестьянства); 3) сельская община (включая все формы внутрикрестьянских связей досеньориальной и сеньориальной поры); 4) крестьянское хозяйство и товарное производство; 5) внутренняя и внешняя колонизация; 6) крестьянство и феодальное государство; 7) крестьянство и церковь (включая ереси); 8) формы крестьянской культуры (устное творчество, художественные ремесла, строительное дело и т. д.).

Очевидно, что только сочетание постоянных и определенного числа переменных элементов, сочлененных в определенной логической иерархии, воссоздает аграрно-историческую эпоху в ее своеобразии и определенности, то есть именно то, что отличает одну стадию развития от другой и различные региональные типы развития в рамках одной и той же стадии. С другой стороны, столь же очевидно, что указанная иерархия элементов, в свою очередь, диктуется самой изучаемой эпохой. Задача выявления основных закономерностей и тенденций в истории крестьянства как класса выполнима лишь при непременном

условии создания такого построения, в котором отразились бы качественные различия этих закономерностей и тенденций при переходе от одной эпохи к другой. Но для того, чтобы последние не оказались чисто декларативными по отношению к построению, следует учесть еще одно обстоятельство: иерархия элементов определяется не только тремя универсальными стадиями в истории средневекового крестьянства, но и исторической спецификой данного локального типа развития. Вряд ли имеется необходимость пространно аргументировать ту истину, что представление о локальном типе развития нельзя получить только на основании сообщения, что такие-то элементы и связи в данном ареале отсутствовали или выглядели по-иному, чем в другом. Основное состоит в том, чтобы выявить, в чем заключалась локальная специфика в функционировании всего механизма внутренних и внешних связей крестьянства в ту или иную эпоху. Иными словами, только проблемно- региональное построение истории крестьянства может наполнить содержание последней богатством конкретного, не давая синтезу превратиться в отвлеченную, лишенную жизни схему. Наконец, проблемно-региональное построение создает реальную почву для сравнительно-исторических экскурсов, которые по необходимости должны либо предварять, либо заключать освещение более или менее важных периодов исторического развития средневекового крестьянства Европы. Следует только заметить, что регион (в данном контексте) не столько географическое понятие, сколько историко- социологическое, означающее особый тип стадиального развития целого. Для каждого качественно очерченного периода и число регионов и их локализация могут варьировать, так как новое содержание требует новых принципов вычленения тех и других.

Разумеется, в рамках статьи попытка построить схему логической иерархии переменных элементов не может учитывать те или иные специфические особенности отдельных регионов. Только с учетом этой неизбежной схематизации процесса интересующая нас иерархия может быть представлена следующим (далеко не исчерпывающим и только примерным) образом: I. Период формирования крестьянства как класса феодального общества, а) Исходные формы земледельческих общностей и их эволюции (общности: кровнородственные, территориальные, владельческие, хозяйственные); б) публично-правовой аспект функционирования исходных земледельческих общностей; в) социальная среда функционирования и трансформации этих общностей (процесс классообразования "сверху", социальный быт, распространение христианства) и т. д.; г) процесс классообразования "снизу" - разложение исходных общностей и возникновение новых общностей. Формы "разрешения" дуализма общины-марки; д) возникновение и распространение зависимых форм крестьянского хозяйства (институт земельного держания, формы личной зависимости земледельца); е) превращение феодальных форм крестьянских общностей в определяющие формы (сеньория и ее разновидности, рамки ее функционирования); ж) крестьянство как этнокультурная общность. II. Сеньориальный период в историй средневекового крестьянства, а) Функционирование феодально-зависимого крестьянского двора, хозяйства (формы его, соотношение и связи между ними); б) сеньориальная общность (формы и нормы ренты, их обратные связи, формы крестьянской зависимости и их обратные связи); в) территориальные общности крестьян - сельские, областные общины; г) товарное производство и его обратные связи; д) публичноправовой аспект функционирования крестьянского хозяйства - феодальное государство и его обратные связи; е) идеология и социальная психология крестьянства; ж) формы социального протеста и их трансформационная роль; з) крестьянская культура - духовная, материальная, социальная. III. Период разложения феодаль-

ного базиса крестьянской агрикультуры, а) Кризис и разложение сеньории - обратные связи капиталистической ступени товарного производства; б) государство и право на новом этапе борьбы за ренту и землю; в) имущественная и социальная дифференциация крестьянства; г) разложение коммунальной организации крестьянства; д) новые типы крестьянского хозяйства и сельского населения; е) крестьянская идеология и социальная психология; ж) формы классовой борьбы.

Из этой схемы явствует, что история европейского крестьянства в раннее средневековье подразделяется на два основных этапа: этап разложения общинно - надельной системы землевладения и землепользования у германских и славянских народов и этап формирования крестьянства как класса феодального общества. Основная теоретическая задача первого из указанных разделов заключается в объяснении причин исторической невозможности функционирования мелкого, обособленного производства как свободного и независимого хозяйства непосредственного производителя. Следовательно, в странах, не знавших синтеза или со слабо выраженным римским элементом, ведущая роль в этот период принадлежит элементу разложения свободных общинных форм землевладения, землепользования. (В странах романских эта роль, по-видимому, в значительной мере принадлежала трансформации античных форм землепользования.) Основная теоретическая задача второго из указанных разделов заключается в выяснении исторической прогрессивности феодального способа производства по отношению к общинно - аллодиальному хозяйству. Совмещение мелкого производства с крупной поземельной собственностью, как исторически прогрессивная организация общественного производства, иными словами, социальная поляризация труда и собственности; прогресс общественного разделения труда, приведший к отделению функций управления от функций производства, как условие прогресса самого производства; распространение форм поземельной и личной зависимости, как гарантия самой возможности регулярного общественного воспроизводства - все это олицетворяло историческую прогрессивность в тех условиях феодальных отношений как важной общественной формы мелкого сельскохозяйственного производства. Очевидно, что феодализм только опосредовал прогресс, заключенный в возможностях мелкого сельскохозяйственного производства, и был прогрессивен только постольку, поскольку он делал возможным проявление этой потенции. Видимым противоречием сказанному может казаться характер раннефеодальной сеньории - хозяйственной системы, в которой держание и хозяйство мелкого производителя в такой мере подчинено интересам домениального производства, что центр тяжести всего хозяйственного прогресса представляется исходящим из вотчины, по типу наиболее близкой к позднеримской вилле, с одной стороны, и к патриархальному рабству германцев и славян - с другой; вотчина, низводившая крестьянское держание до простой формы "содержания работника", - таков исходный пункт развития. Однако это противоречие только видимое. Точно так же, как раннее средневековье начинает с отрицания важнейшей в будущем стороны развития - самостоятельности крестьянского хозяйства, позднее средневековье приходит к отрицанию самостоятельного господского хозяйства. Перед нами, таким образом, лишь этапы в раскрытии диалектического противоречия, заключенного в феодальном способе производства. Чем больше вначале отрицается та сторона противоречия, которой принадлежит ведущая роль в общем процессе, тем более стремительно ее развитие на конечных его этапах.

Основная теоретическая задача истории крестьянства среднего средневековья заключается, на наш взгляд, в том, чтобы вскрыть причины глубокой неравномерности в социально-экономической эво-

люции феодально-зависимого крестьянства различных стран (Англии и Франции, Италии и Германии, стран Центральной, Южной и Восточной Европы). Если оставить в стороне причины естественногеографические, военные опустошения, завоевания и т. п., то основным условием прогресса окажется мера развития индивидуального, обособленного труда, олицетворенная в хозяйстве землевладельца. Здесь раскрывается одна из важнейших закономерностей феодализма как формации: эта мера находится в прямо (а не обратно, как иногда предполагается) пропорциональном отношении к мере развития свойственного феодализму антагонизма - крестьянское хозяйство оказывается более развитым в странах, где феодальный антагонизм в рамках простого товарного производства более всего развит, находится на более высокой ступени. И это понятно, ибо феодальная эксплуатация есть не только тормоз в развитии производства, но в определенный исторический период она выступает как несомненный стимулятор прогресса. Общественный прогресс в такие периоды отражает меру зрелости феодальной эксплуатации. Он совершается не помимо последней и не вопреки ей, а благодаря ей, через нее.

Именно по этой причине в странах, в которых феодальные отношения сложились сравнительно поздно или почему-либо оставались недоразвитыми, незрелыми, отягощенными патриархальными, родовыми, клановыми формами, мера развития индивидуального труда была меньшей, чем в странах так называемой старой сеньории с хорошо развитым и распространенным индивидуально-семейным крестьянским хозяйством. Это сказывалось и в производительности земледельческого труда, и в типе крестьянского хозяйства, и в уровне общественного разделения труда - одним словом, в мере застойности всего уклада сельской жизни. В этом смысле вотчинная организация в период XI-XII вв. - фактор общественного прогресса, которым было бы неоправданно пренебречь при изучении судеб крестьянства в этот период. Максимальное напряжение трудовых усилий крестьянина, развитие и совершенствование его трудовой сноровки и навыков обусловливаются не самим фактом наличия феодальной ренты, а той определенной формой феодальной ренты, которая связана с системой личной зависимости и сеньориального контроля. Это подтверждается историей районов, остававшихся очагами крестьянской свободы в классическом средневековье (некоторые районы Швейцарии, Нидерландов, Англии). Прежде всего, это были по преимуществу скотоводческие районы, ни один из них не стал в рамках классического средневековья очагом интенсивной и обширной земледельческой культуры. Но, что более важно, здесь сложился такой тип крестьянского хозяйства, который был исторически весьма консервативен. Число средних по обеспеченности землей хозяйств на единицу площади здесь было во много раз меньше, чем в районах раннего, сеньориального развития. Поскольку речь идет о стабильности связей максимального числа земледельцев с земельным наделом, о степени равномерности распределения земли в среде земледельцев, наконец, о более широком распространении передовых по тому времени приемов агрикультуры, то районам с сеньориальной организацией крестьянского хозяйства, безусловно, принадлежала ведущая в указанный период роль (на следующей стадии развития, в XIV-XVI вв., сравниваемые районы нередко менялись ролями). Не удивительно, что крестьянская свобода в ту эпоху предполагала патриархальность, отсталость, наличие резко выраженной внутриобщинной дифференциации, связанности, большой удельный вес малоимущих, наличие кабальных форм труда. Разумеется, что в таких районах ввиду низкого плодородия земли или недостаточности удобной для земледелия почвы всегда более развиты промыслы. С развитием обмена эти районы становятся раньше всего областями с развитым крестьянским предпринимательством.

Итак, считая феодально-зависимый крестьянский двор той призмой, сквозь которую следует рассматривать всю сумму общественных связей средневекового крестьянства, мы в применении к среднему средневековью имеем все основания считать антагонизм на почве феодальной ренты не только ведущей, но и всеопределяющей связью. Сеньориальный период в истории крестьянства характеризуется тем, что наибольшую важность для всей системы феодальной эксплуатации из двух слагаемых феодальной собственности - земли и принадлежащего к ней земледельца - имеет власть сеньора над последним. Связи личной зависимости по своей важности заслуживают специального рассмотрения. В данной статье обращено внимание только на одну сторону этих связей: их роль в поступательном движении феодальных отношений в классический период средневековья. Личная зависимость земледельца была настолько определяющей в механизме феодальной эксплуатации, что она в праве того времени осознавалась не как результат земельной монополии сеньора, а как ее первопричина. В этом "обратном" отражении в правосознании решающего экономического факта следует усматривать не мистификацию, а движущий принцип всей классической сеньории. Прекарность хозяйственной самостоятельности крестьянина, сохраняющаяся в действующем праве вопреки фактической его самостоятельности в процессе воспроизводства им условий собственного существования, олицетворяет основной антагонизм, пронизывающий историю крестьянства классического средневековья. (В тех странах Европы, которые не знали сеньориальной организации феодального землевладения, этот антагонизм получал, естественно, другие формы выражения: консервация патриархальных форм рабства, поголовное холопство и т. п.).

Особого рассмотрения заслуживает - со времени возникновения средневекового города - роль товарного производства в истории крестьянства. В отличие от буржуазной историографии советские историки далеки от того, чтобы признать в товарно-денежных отношениях не только основной, но и в какой-либо мере самодовлеющий фактор истории крестьянства в феодальную эпоху. Суть в том, что с течением времени все возрастающее воздействие этого фактора на социально-имущественную, хозяйственную, владельческую структуру крестьянства опосредуется формой, структурой, уровнем феодальной ренты. Несмотря на общепризнанность этого, методика изучения рыночных связей феодально-зависимого крестьянства в советской историографии еще далека от совершенства. И это даже если отвлечься от тех случаев, когда уровень развития товарно-денежных связей крестьян в условиях господства вотчинной системы принимается в качестве показателя развития "нефеодальных" или даже "антифеодальных" начал в жизни крестьянства, равно как и от тех случаев, когда (не менее ошибочно) в качестве основного критерия вышеуказанного развития принимается масса сельскохозяйственных продуктов, доставленных на городской рынок, без учета того, какую долю совокупного продукта земледельческого труда составляла товарная часть (то есть действительные излишки, за вычетом собственного потребления и феодальной ренты), какому хозяйству - крестьянскому или вотчинному - принадлежал этот товарный продукт (нередко вотчинник доставлял принадлежащие вотчине продукты крестьянским транспортом), какова была относительная интенсивность втягивания различных юридических и имущественных прослоек крестьян в рыночные отношения, какая часть крестьянских хозяйств вообще обладала товарным продуктом. Здесь мы приближаемся к самому слабому пункту в нашей методике изучения рыночных связей феодально-зависимого крестьянства. Ведь сплошь и рядом крестьянин появляется на рынке только постольку, поскольку ему необходимо по воле вотчинника превратить продуктовую форму ренты в денежную ее форму. В этих слу-

чаях крестьянин выступает как бы "комиссионером без вознаграждения" по сбыту продуктов вотчинника (включающих и ренту, полученную от самих крестьян); при этом вотчинник оговаривает условия сделки, перекладывая на крестьянина все издержки, связанные с их реализацией. Правомерно спросить: является ли такая форма рыночных связей феодально-зависимого крестьянина также свидетельством товарности крестьянского хозяйства? Положительный ответ на этот вопрос нам представляется невозможным без предварительного установления хронологических граней соотношения вотчинной и крестьянской торговли, ибо он означал бы игнорирование всеопределяющей роли феодальной эксплуатации. На наш взгляд, процесс превращения крестьянином феодальной ренты из одной формы в другую есть изначально специфическая форма сеньориальных, а не крестьянских рыночных связей. Дорогу на рынок в странах старой сеньории прокладывает сеньория, а не крестьянское хозяйство. Только для той (крайне мизерной) части крестьян, которая наряду с прибавочным продуктом обладает и продуктом избыточным, появление на рынке действительно означает наличие рыночной связи. Это подтверждается тем фактом, что для большинства феодально-зависимых крестьян обращение к рынку носило принудительный характер. Их разорение и деградация - процесс, не в малой мере обусловивший великие крестьянские восстания, - результат насильственного вторжения рыночных отношений в деревню, или, точнее, сеньориальных принуждений в процессе втягивания крестьянского хозяйства в рыночные отношения. Так или иначе, но антагонистический характер рыночных связей крестьянства в сеньориальный период его истории не должен игнорироваться в марксистском исследовании данной проблемы.

Особую важность для истории крестьянства XI-XV вв. представляет освещение так называемого кризиса феодализма XIV-XV веков. Взгляды одного из авторов этой статьи были подробно изложены в ряде работ. Здесь осталось лишь заметить, что разнородность явлений, подводимых под общую категорию "кризиса феодализма", их качественное различие с точки зрения стадиального развития феодализма хорошо иллюстрируется тем фактом, что свидетельства "кризиса" в равной мере обнаруживаются и в странах так называемой старой сеньории, в которых шел процесс разложения старо-вотчинной системы, и в странах Центральной Европы, где сеньория только складывалась, то есть была еще новой и незавершенной, и в странах Северной Европы, в которых сеньория была вообще слабо выраженной. Следовательно, наблюдения над кривыми экономической конъюнктуры не раскрывают сути проблемы (ибо они оставляют без ответа основной по важности вопрос, является ли рыночная конъюнктура достаточным основанием для вывода о стадиальном уровне феодальных отношений).

В заключение остановимся вкратце на принципах построения истории крестьянства в позднее средневековье, поскольку методологические и теоретические основы исследования процесса генезиса капитализма развернуто даны в трудах К. Маркса и В. К Ленина. Здесь уместно указать на одну из наиболее роковых ошибок, которые нередко допускаются историками крестьянства этого периода. Она заключается, во-первых, в том, что процесс генезиса капитализма в сельском хозяйстве освещается в отрыве от процесса разложения феодальных отношений. Между тем В. И. Ленин наглядно показал, что первый может быть понят только сквозь призму второго. Более того, между первым и вторым может иметь место хронологический разрыв, измеряемый столетиями. Вряд ли можно, например, сколько-нибудь обоснованно говорить о развитии капитализма во французской деревне XVI-XVII веков. Между тем определенно можно говорить о разложении в ней феодальных отношений. Во- вторых, историки еще не всегда осознают, что разложение фе-

одальных отношений в деревне - процесс двусторонний. Одна его сторона заключается в разложении сеньории, и именно эта сторона подвергается наиболее скрупулезному изучению. Вторая сторона того же процесса заключается в разложении феодально-зависимого крестьянского хозяйства. Временный расцвет крестьянства после буржуазной революции, к примеру, в той же Франции, принимается многими историками как факт, едва ли не преемственный с феодальной поры. Однако это совершенно другая деревня, имеющая мало общего с деревней предреволюционной поры. История позднефеодального крестьянства в Западной Европе еще не создана. В этом одна из основных задач предпринимаемого исследования. Большую самостоятельную проблему представляет история крестьянства XVI-XVIII вв. в странах к востоку от Эльбы, специально рассматривавшаяся одним из авторов. Отклоняя попытки сближения социальных процессов в деревне этих стран с процессами в западноевропейской деревне того же времени, подчеркивая феодально-крепостническую сущность первых из них, мы получаем возможность не конъюнктурного, а подлинно научного объяснения "второго издания крепостничества". Однако такая концепция требует от исследователя не закрывать глаза на внутреннюю противоречивость этого строя. "Второе издание крепостничества", разумеется, феодализм, но совершенно особого типа. Его особенность заключается в том, что вотчинное хозяйство получило решительный перевес над хозяйством феодально-зависимых крестьян, превратив последнее в простой придаток к господской усадьбе. Его самостоятельность была настолько подавлена, что весь механизм феодального производства был как бы вывернут наизнанку. Отвлечемся от причины этого отклонения, тем более, что она общепризнанна, хотя следствия ее еще не до конца выяснены. Феодализм, подавляющий сверх всякого предела самостоятельность крестьянского хозяйства, являлся самой очевидной формой вырождения этого строя. Насколько велико было его отклонение от системы производства феодальной ренты, которую К. Маркс считал классической и воплощение которой он усмотрел в японской деревне, видно из того, что последняя вовсе не знала домениальной системы хозяйства, а характеризовалась разделом всей земли между возможно большим числом крестьянских дворов. Итак, "второе издание крепостничества" сочетало в себе и материализацию помещичьего идеала крестьянской зависимости (весьма близкой к формам рабства) и как следствие - весьма значительный элемент вырождения и разложения феодального способа производства как такового, получившего выражение в первую очередь в разложении феодально-зависимой крестьянской агрикультуры. Парадокс классового общества состоит в том, что, как только эксплуататорский класс приближается к своему идеалу, он убивает способ производства, носителем которого является.

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Found source (search robot):

Publication author(s) - М. А. БАРГ, С. Д. СКАЗКИН:

Comments: