Советские крестьяне по-разному оценивали аграрную политику конца 1920-х - начала 1930-х годов. Отношение к колхозам определялось как стимулированием со стороны государства, так и мотивами и ожиданиями самих крестьян. Но социальная психология крестьян XX в. принадлежит к числу наименее изученных вопросов нашего прошлого¹.

Московская область на рубеже 1920-х - 1930-х годов, во время коллективизации, включала обширную территорию бывших Московской, Тверской, Тульской, Рязанской и Калужской губерний. Здесь многие бедняки и маломощные середняки вступали в колхозы добровольно, надеясь улучшить свое бедственное положение с помощью государства. Например, в поселке Красный Лесок Сараевского района Рязанского округа на собрании крестьян по вопросу о сплошной коллективизации бедняк С. Н. Козлов сказал: "Да здравствуют колхозы, в колхозе я буду жить наравне с каждым членом. Колхоз больше будет давать пользы государству, чем отдельное хозяйство". В д. Кочемары Касимовского района того же округа в разговоре о пользе коллектива середняк И. К. Ромашин высказался за организацию коллектива, "так как там мы будем трудиться меньше, а получать доходов больше". Немало крестьян, зараженных передельческой, уравнительной психологией, поддерживали также и раскулачивание. "Советская власть верно сейчас принимает решительные меры с кулаком, - заявил на собрании бедноты с. Столпино Старожиловского района Рязанского округа бедняк Томленов. - Этот момент назрел, мы приветствуем эти мероприятия, мы поможем правительству провести ликвидацию кулака как класса"². Однако даже в сознании сельской бедноты еще не произошло "коренного перелома" в пользу колхозов, о котором объявил Сталин 7 ноября 1929 г. в статье "Год великого перелома"³. По данным официальной статистики, на 1 октября 1929 г. бедняцко-батрацких хозяйств было 30,5%, а в колхозах состояло 7,6% общего числа крестьянских хозяйств⁴, то есть даже если бы колхозы состояли из одних бедняков и батраков, то и тогда это была бы только четвертая их часть.

Подавляющее большинство крестьян не хотело вступать в колхозы, видя в них новое закрепощение. В с. Ключи Сасовского района Рязанского округа,

Павел Александрович Рыбаков - кандидат исторических наук, доцент Московского института государственного и корпоративного управления.

несмотря на постановление общего собрания крестьян о поголовном вступлении в колхоз, из всего состава сельсовета вступили в колхоз лишь двое - председатель и член сельсовета бедняк Сергачев. Остальные же не записывались, ожидая, что в колхозе будет голодно, будет непосильная работа, как при барщине⁵, что "в колхозах будут созданы различные привилегии для коммунистов, а бедняки будут гнуть спину" (Тульский округ)⁶. Такое мнение крестьян о колхозах формировалось под влиянием распространяемых слухов, иногда явно нелепых. Среди крестьян шли разговоры о том, что "всем колхозникам будут на руку ставить клеймо, придут солдаты и всех клейменных будут резать" (Тверской округ)⁷, что "в колхозах будут общие нары и на 75 человек одно одеяло" (Рязанский округ) и т.д. Нередко под воздействием неблагоприятных слухов крестьяне массами покидали колхозы. В с. Мышц Ерахтурского района Рязанского округа распущенные по селу слухи о том, что "скот в колхозе обобществляют для того, чтобы мелкий порезать, а крупный отправить за границу, что в колхозе летом заставят ходить голыми", привели к тому, что около 60 колхозников подали заявления о выходе. Самые распространенные слухи того времени отражали апокалиптические настроения, свойственные мировоззрению крестьян. Середнячка д. Долгинино Северо-Рязанского района Ксения Мясина рассказывала односельчанкам: "Наверно, последний год живем, как говорили, что придет антихрист, так оно и выходит. Из всего видно, что он уже народился и теперь загоняет в колхоз для того, чтобы удобней было клеймить людей"⁸.

Подобного рода социально-психологические переживания крестьян власти обычно объясняли их несознательностью, низким уровнем культуры, религиозными предрассудками, агитацией "кулаков". Но все эти объективно неизбежные влияния были во многом усилены методами проведения коллективизации с упором на чрезвычайные меры и насилие. Местные работники, подталкиваемые сверху, форсировали темпы коллективизации, наиболее распространенными методами принуждения были угрозы конфискацией имущества, лишением права голоса, ссылкой и даже расстрелами. На собрании крестьян Дьяконовского общества Чернского района Тульского округа председатель сельсовета Коссов и школьный работник Гаврилов грозили выслать в Соловки всех, кто не вступит в колхоз⁹. В д. Тотево Одоевского района того же округа на общем собрании крестьян партийный работник В. Г. Мореев приказывающим тоном заявил им: "Всем нужно войти в колхоз! Кто не запишется, у тех через три дня будем ломать жилые постройки и конфисковывать имущество, а самих - на высылку". За словесными угрозами последовали и репрессивные дела. У крестьян, не подавших заявления о вступлении в колхоз, Мореев вместе с председателем сельсовета Г. Лукьяновым и деревенскими активистами стали производить обыски и описывать имущество. У А. М. Котириной описали все дочиста и угрожали ссылкой. У инвалида (слепого) А. М. Гаврилина бригада Мореева сломала дверь и в амбаре сняла дверь с крючьев. А. Г. Лазаревой за уход из коллектива угрожали сломать постройку. Лукьянов назначал налоги по своему личному усмотрению. В Горенском сельсовете Угодско-Заводского района Калужского округа работник райисполкома Мякотин на общем собрании граждан сказал: "Кто не пойдет в колхоз, того сошлют в Соловки или Нарым". Уполномоченный Михайловского райисполкома по Щетининской слободе Рязанского округа Рогожин, делая доклад на собрании, вынул револьвер и сказал: "Кто против колхоза, тот против Советской власти, и того мы будем расстреливать". Крестьяне после этого говорили: "Прислали каких-то сумасшедших, вот и строй с ними колхоз"¹⁰. Мощным средством психологического давления были угрозы раскулачиванием и высылкой. В с. Шостье Ерахтурского района Рязанского округа после раскулачивания наи-

более крепкая часть середнячества, боясь, что их тоже раскулачат, бросилась в сельсовет записываться в колхоз. Остальные середняки и беднота, видя, что те, кто больше всего выступали против коллективизации, записываются в колхозы, тоже побежали записываться. Скоро у сельсовета собралась очередь до 200 человек. К вечеру все село оказалось коллективизировано. Широкий размах в Московской области приобрели также самочинные аресты крестьян, не идущих в колхозы. В с. Новоселки Шиловского района Рязанского округа Рубцов, уполномоченный райисполкома по сплошной коллективизации, арестовал и доставил в Шиловский районный административный отдел двух крестьян-середняков за то, что они не вступили в колхоз. Это вызвало среди крестьян Новоселок и окружающих селений недовольство мерами власти по коллективизации. Уполномоченный по коллективизации с. Ново-Тишье Александро-Невского района того же округа Гальперин арестовывал крестьян, не вступивших в колхоз, обвиняя их в противодействии коллективизации, и отправлял в районный административный отдел. И многие другие районные руководители поощряли аресты, добиваясь ускорения строительства колхозов, и нередко проявляли недовольство, когда сотрудники ОГПУ слишком быстро освобождали арестованных. Председатель Сараевского райисполкома Рязанского округа Бабин в беседе с уполномоченным ОГПУ говорил ему: "Наши работники обижаются на то, что вы отпускаете арестованных ими крестьян, выступавших против коллективизации. Для ускорения коллективизации надо бы таковых подержать дней по шесть-семь"¹¹.

Часто организация колхозов сопровождалась закрытием церквей, снятием колоколов, гонениями на верующих, арестами священнослужителей. Рязанский окружной отдел ОГПУ в феврале 1930 г. отмечал: "В вопросах борьбы с религией местами допускается целый ряд грубейших ошибок и искривлений - к закрытию церквей подходят с кондачка, наскоро, не проведя сколько-нибудь достаточной агитразъяснительной и антирелигиозной работы... Не меньший вред приносят и аресты попов, которые в некоторых районах считаются делом узаконенным и производятся направо и налево". В с. Ветчаны Тумского района 24 февраля прямо во время церковной службы бригадой был арестован поп. В результате на следующий день в селе прошла демонстрация протеста, в которой участвовало до 100 человек. В д. Сергеево того же района, протестуя против ареста попа Аристова, из колхоза вышло 51 хозяйство¹². О фактах закрытия церквей говорил руководитель областной партийной организации К. Я. Бауман: "Мы имеем много головотяпства в деле закрытия церквей. И не только в деле закрытия церквей, но даже издевательство над религиозными чувствами верующих"¹³.

Насилие и репрессии, беззаконие и произвол при проведении коллективизации довели социально-психологическое состояние крестьян до крайнего предела. На разгул насилия крестьянство ответило недовольством и сопротивлением, которое принимало как пассивные (уничтожение скота, бегство в города, жалобы, письма и др.), так и активные формы (массовые волнения, террористические акты, распространение листовок и проч.). По данным ОГПУ, Московская область по остроте крестьянских выступлений относилась к числу наиболее "сильно пораженных" районов¹⁴. За период с 1 января по 18 марта 1930 г. в Московской области на почве насильственной коллективизации произошло 230 массовых выступлений, в которых приняли участие более 50 тыс. человек¹⁵. Еще 67 массовых выступлений, в которых участвовали почти 15 тыс. человек, произошло по причине насильственного закрытия церквей. Довольно широкое распространение в Московской области получили и другие формы сопротивления крестьянства - террористические акты, распространение листовок и анонимок¹⁶.

После опубликования 2 марта 1930 г. статьи Сталина "Головокружение от успехов" и постановления ЦК ВКП(б) 14 марта 1930 г. "О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении" начался массовый выход крестьян из колхозов. В итоге уровень коллективизации в Московском регионе снизился в 10 раз: на 1 мая 1930 г. он составлял всего лишь 7,3%, против 73% на 1 марта. По уровню коллективизации Московская область переместилась с 6-го на 22-е место¹⁷. Выступая на объединенном пленуме Моссовета и Мособлисполкома в ноябре 1930 г., новый руководитель Московской областной партийной организации Л. М. Каганович отмечал: "Мы имели 70 с лишним процентов... В результате перегибов у нас получился отлив и сегодня мы имеем около 8%"¹⁸. Этот уровень коллективизации сохранялся в регионе без серьезных изменений вплоть до конца 1930 г.: на 1 января 1931 г. он составлял 8,4%¹⁹.

Массовый выход крестьян из колхозов не поколебал стремления сталинского руководства бысто завершить коллективизацию. 24 сентября 1930 г. ЦК ВКП(б) в письме крайкомам, обкомам и ЦК национальных компартий призвал "к дальнейшему развертыванию прилива в колхозы"²⁰. Выполняя директиву, V пленум МК ВКП(б), состоявшийся в феврале 1931 г., установил новые контрольные цифры коллективизации, намечая объединить в 1931 г. в колхозы 25% единоличных крестьянских хозяйств, а в районах деятельности МТС - 40 - 50%³². Однако крестьяне по-прежнему были настроены против колхозов. Колхозница-беднячка д. Поповка Раменского района, выступая на отчетном собрании колхоза совместно с единоличниками, советовала им: "Не ходите в колхоз - мы в нем голодаем"²¹. В Сараевском районе при обсуждении вопроса о коллективизации в доме председателя сельсовета бедняк Арбатский говорил: "Пусть колхоз организуют те, кто хочет, я же лучше удавлюсь, но в колхоз не пойду"²². Поскольку крестьяне-единоличники не выражали желания вступать в колхозы, к ним, как и в 1930 г., применялись угрозы и насилие. Административно-репрессивные меры дополнялись налогово-экономическими. Были повышены единый сельскохозяйственный налог, размер самообложения. В 1931 г. на один колхозный двор в среднем приходилось около 3 руб. сельхозналога, на одно единоличное хозяйство - более 30 руб., а на одно кулацкое хозяйство - почти 314 рублей²³. Под этим давлением крестьяне-единоличники вынуждены были вступать в колхозы.

В результате применения административно-репрессивных и экономических мер уровень коллективизации в Московском регионе заметно вырос и на 20 декабря 1931 г. составлял 50,1%²⁴. Однако наряду с ростом коллективизации в 1931 - 1932 гг. наблюдался и процесс выхода из колхозов. С октября 1931 г. по 10 марта 1932 г. в целом по Московской области выбыло из колхозов 28 414 хозяйств, а вступило 11681²⁵. Выходы из колхозов продолжались и летом 1932 года. За период с 1 июня по 20 июля 1932 г. из колхозов Московской области вышло 6372 хозяйства²⁶. Причины выходов крестьяне объясняли низким организационно-хозяйственным состоянием колхозов, злоупотреблением, пьянством руководителей и членов правления колхозов, их грубым и невнимательным отношением к колхозникам и их нуждам и т. д. Например, в колхозе "Броневик" Старогородского сельсовета Епифанского района Московской области у колхозницы заболел сын. Она обратилась в правление с просьбой дать ей лошадь отвезти мальчика в больницу. Правление ей долго лошади не давало. Затем она со слезами вымолила у них лошадь, заплатив при этом 10 рублей. В этом же колхозе были массовые случаи, когда колхозников вынуждали нанимать лошадей у единоличников для поездки на мельницу, чтобы перевезти солому и т. д. В результате все бедняцкие хозяйства подали заявления о выходе из колхоза²⁷. Такая организация производства и быта в колхозах не способствовала росту их привлекательности как в глазах колхозни-

ков, так и в представлениях еще не вступивших в колхозы крестьян. О бесхозяйственности в колхозах, об отсутствии должного внимания к нуждам колхозников говорил на II пленуме МК ВКП(б) в июле 1932 г. Каганович: "Особенно надо заострить наше внимание на вопросах, связанных с положением отдельных колхозников, с отношением к ним, с их ролью в колхозе. Нужно прямо сказать, что внимания к этим вопросам у нас совершенно недостаточно. Мы должны уделять гораздо больше внимания самому колхознику, должны проявлять о нем заботу, вникать в так называемые мелочи его жизни... Во всех случаях, когда мы занимаемся вопросами организации труда и производства в колхозах, мы должны учитывать волю, энергию, инициативу колхозников, должны вселять в них бодрость и уверенность в том, что они делают свое собственное и вместе с тем общее дело"²⁸.

Отлив крестьян из колхозов заставил власть в 1932 г. обратить внимание на организационно-хозяйственное укрепление колхозов и принять другие меры, отвечающие интересам крестьян. 4 февраля 1932 г. ЦК ВКП(б) принял постановление "Об очередных мероприятиях по организационно-хозяйственному укреплению колхозов". В нем подчеркивалась задача укрепления менее тяжелой для крестьян, артельной формы колхозов. Основным звеном в организации труда должна стать производственная бригада с постоянным составом колхозников, с тем чтобы, как правило, такие бригады производили все основные сельскохозяйственные работы на протяжении всего года на определенных участках. Предполагалось внедрять в колхозное производство сдельщину, правильный учет работы и ее оплату в зависимости от количества и качества затраченного труда. 26 марта 1932 г. вышло постановление ЦК ВКП(б) "О принудительном обобществлении скота", в котором говорилось, что "практика принудительного отбора у колхозников коровы и мелкого скота не имеет ничего общего с политикой партии", что "задача партии состоит в том, чтобы у каждого колхозника были своя корова, мелкий скот, птица"²⁹. 6 и 10 мая 1932 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановления об уменьшении государственных планов хлебозаготовок и скотозаготовок на 1932 г. и предоставлении колхозам и колхозникам (а по второму постановлению и единоличникам) права распоряжаться излишками продукции. После выполнения колхозниками государственных поставок и образования семенных фондов допускалась беспрепятственная продажа остатков на базарах, рынках и в колхозных лавках. 20 мая 1932 г. последовало также постановление СНК и ЦК ВКП(б) о порядке производства торговли колхозов, колхозников и единоличников и уменьшении налога на торговлю сельскохозяйственными продуктами³⁰. Но многие принятые тогда постановления имели преимущественно тактическое, пропагандистское значение. Практика принудительного обобществления у колхозников скота продолжалась и после постановлений. Правление колхоза "Пролетарий" Спировского района Московской области под давлением Сухининского сельсовета обобществило весь крупный рогатый скот. Были попытки обобществить и кур. В Косихинском колхозе имени 8 марта Канинского сельсовета Бежецкого района под нажимом правления и сельсовета были обобществлены все коровы, находившиеся в единоличном пользовании колхозников. В Калужском районе Московской области (Денисовский и Харский колхозы Лобанского сельсовета) также отбирали в колхозы коров³¹. Даже руководитель областной партийной организации Каганович в своем выступлении на июльском пленуме МК ВКП(б) 1932 г. отмечал: "Несмотря на то, что со времени опубликования этого постановления ("О принудительном обобществлении скота". - П. Р.) прошло изрядное количество времени, оно еще далеко не везде проведено в жизнь"³².

С недоверием деревня отнеслась и к организации колхозной торговли. В пос. Авсюнино Куровского района Московской области колхозники говорили: "Сейчас торгуй, а затем тебя раскулачат". И такие настроения были распространены. В Крутицком колхозе Шиловского района некоторые колхозники тоже высказывали сомнения: "Пока еще посмотрим, что из этой торговли выйдет"³³. К тому же, поскольку при хлебозаготовках во многих случаях выгребали из амбаров колхозов и колхозников весь урожай "до последнего зерна", включая продовольственный и семенной фонды, то практически у них не было реальных шансов "развернуть торговлю хлебом"³⁴. Да и сама организация колхозной торговли оказалась неудовлетворительной. В Калужском районе приезжавшие на базар колхозники простаивали часами, не зная, где место, отведенное для торговли. В Верейском районе райснаб, колхозсоюз и райпотребсоюз в развитии колхозной торговли ограничились только кабинетными совещаниями и никакой практической работы не вели³⁵.

К концу 1932 г. в колхозы страны было объединено более половины крестьянских хозяйств (61,8%)³⁶, а в Московской области уровень коллективизации был еще меньше (53,4%)³⁷. Эти показатели были достигнуты путем широкого использования административно-репрессивных методов и мер экономического воздействия. В результате сплошной коллективизации был окончательно разрушен деревенский мир, попраны веками складывавшиеся морально-нравственные устои, обычаи и образ жизни сельского населения. Колхозный крестьянин фактически превратился в крепостного работника советского государства. Лишенные свободы предпринимательства и инициативы, колхозники потеряли стимул с полной отдачей трудиться на земле, в силу чего колхозный строй оказался обречен на застой.

Примечания

1. КУЗНЕЦОВ И. С. Социальная психология сибирского крестьянства в 1920-е годы. Новосибирск. 1992; ЕГО ЖЕ. На пути к "великому перелому". Люди и нравы сибирской деревни 1920-х гг. (Психоисторические очерки). Новосибирск. 2001; ПОРШНЕВА О. С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период первой мировой войны (1914 - март 1918 г.). Екатеринбург. 2000; СЕНЯВСКАЯ Е. С. 1941 - 1945. Фронтовое поколение. Историко-психологическое исследование. М. 1995; СУХОВА О. А. "Общинная революция" в России: социальная психология и поведение крестьянства в первые десятилетия XX века (по материалам Среднего Поволжья). Пенза. 2007; и др.

2. Рязанская деревня в 1929 - 1930 гг. Хроника головокружения. Документы и материалы. М. 1998, с. 141, 128, 238.

3. СТАЛИН И. В. Соч. Т. 12. М. 1949, с. 118 - 135.

4. ИВНИЦКИЙ Н. А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов). М. 1994, с. 18 - 19.

5. Рязанская деревня в 1929 - 1930 гг., с. 239 - 240.

6. Коммунар, 7.II.1930.

7. Коллективист, 1930, N 6, с. 15.

8. Рязанская деревня в 1929 - 1930 гг., с. 195, 380, 140.

9. Коммунар, 4.III.1930.

10. Крестьянская газета, 16.IV.1930; За коллективизацию, 21.II.1930; Рязанская деревня в 1929 - 1930 гг., с. 215.

11. Рязанская деревня в 1929 - 1930 гг., с. 229, 215 - 216, 263, 324.

12. Там же, с. 328.

13. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 17, оп. 20, д. 210, л. 74об.

14. ИВНИЦКИЙ Н. А. Ук. соч., с. 144.

15. Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927 - 1939. Документы и материалы. Т. 2. М. 2000, с. 326.

16. Там же, с. 801.

17. Центральный архив общественно-политической истории Москвы (ЦАОПИМ), ф. 3, оп. 44, д. 1585, л. 225об.

18. РГАСПИ, ф. 81, оп. 3, д. 138, л. 237.

19. Российский государственный архив экономики (РГАЭ), ф. 7446, оп. 1, д. 226, л. 9.

20. Трагедия советской деревни. Т. 2, с. 646 - 647.

21. Очерки истории Московской организации КПСС. Кн. 2. М. 1983, с. 447.

22. Документы свидетельствуют: Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации. М. 1989, с. 432, 433.

23. ИВНИЦКИЙ Н. А. Ук. соч., с. 158.

24. КИРЬЯНОВА Е. А. Коллективизация деревни Центра России (1929 - 1932 гг.). Рязань. 2006, с. 195.

25. ЦАОПИМ, ф. 3, оп. 49, д. 20, л. 17.

26. Трагедия советской деревни. Т. 3. М. 2001, с. 439.

27. ЦАОПИМ, ф. 3, оп. 49, д. 21, л. 16.

28. КАГАНОВИЧ Л. М. Боевые задачи Московской партийной организации по подъему сельского хозяйства и укреплению колхозов. Из речи на II пленуме Московского областного комитета ВКП(б) совместно с секретарями райкомов области. М. 1932, с. 24.

29. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 5. М. 1984, с. 400 - 401, 406.

30. Коллективизация сельского хозяйства. Важнейшие постановления Коммунистической партии и Советского правительства. М. 1957, с. 411 - 413, 416 - 419.

31. За коллективизацию, 6, 22.IV.1932.

32. ЦАОПИМ, ф. 3, оп. 44, д. 1890, л. 108.

33. Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918 - 1939. Документы и материалы. Т. 3. Кн. 2. М. 2005, с. 134.

34. ЗЕЛЕНИН И. Е. "Революция сверху": завершение и трагические последствия. - Вопросы истории, 1994, N 10, с. 32 - 34, 38; ЕГО ЖЕ. Был ли "колхозный неонэп"? - Отечественная история, 1994, N 2.

35. Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 3. Кн. 2, с. 134, 143, 133.

36. ИВНИЦКИЙ Н. А. Ук. соч., с. 166.

37. КИРЬЯНОВА Е. А. Ук. соч., с. 210.

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Found source (search robot):

Publication author(s) - П. А. Рыбаков:

Comments: