М. Изд-во "Мысль". 1973. 358 стр. Тираж 8000. Цена 1 руб. 43 коп.

В своей книге доктор исторических наук, председатель Археографической комиссии АН СССР С. О. Шмидт как бы подытожил результаты собственных многолетних изысканий по ряду узловых, недостаточно изученных проблем истории России в XVI в. и попытался определить направления и возможные перспективы их дальнейшего исследования. Поэтому, как пишет сам автор, читатель найдет в книге "больше предполо-

стр. 142

жений, чем утверждений", постановку ряда новых вопросов и в допустимых пределах предварительные ответы на них (стр. 10). Основу книги составили опубликованные ранее работы автора, в которые внесены существенные дополнения и изменения, отразившие результаты как его научных поисков за последние годы, так и трактовку указанных проблем в трудах советских и зарубежных историков ¹ . Источниковой базой служат обширные и разнообразные по характеру материалы, извлеченные автором из архивов и публикаций.

Разносторонность и различная степень изученности рассматриваемых проблем обусловили очерковую структуру книги, сохранившей, однако, проблемное единство благодаря тому, что в очерках в разных аспектах исследуется сословно- иерархическая организация класса феодалов, изменения в системе государственно-политической надстройки, деятельность государства в условиях напряженнейшей внутриполитической борьбы в годы правления Ивана Грозного, отражение последней в общественно-политической мысли того времени.

Первый очерк - "Начало Московского царства" - посвящен "великому мятежу" в Москве в июне 1547 г. и отражению его в летописании и публицистике; Разнохарактерность и тенденциозность немногочисленных и разновременных известий о восстании предопределили обширность источниковедческого раздела, занявшего в очерке около двух третей текста. Пользуясь традиционными приемами внешней и внутренней критики источников (их палеографического, текстологического, сравнительного и логического изучения), С. О. Шмидт выясняет Генетику их структуры и содержащихся в них известий, информационную нагрузку и смысловую тенденцию последних. Он расширил круг привлекаемых источников, введя в научный оборот миниатюры из лицевых летописей времени Ивана Грозного. Сравнение текстов и редакторских правок в Царственной книге с иллюстрирующими их миниатюрами позволило ему уточнить и конкретизировать ряд деталей, касающихся хода восстания, о которых умолчала официальная летопись.

Говоря о предпосылках июньского восстания в Москве, автор показывает, что уже после апрельских пожаров народное недовольство и возбуждение в столице достигли высокого накала и неизбежно должны были вылиться в массовое восстание, которое было лишь ускорено "великим пожаром" 21 июня. В работе вскрыты острота и масштабность восстания. Начавшись как бунт-мятеж против правящей группировки Глинских, оно приобретало, по мере развития событий, все более ярко выраженный характер антифеодального движения, вызвавшего смятение в лагере феодалов, известный "кризис верхов" и приведшего в конечном итоге к устранению Глинских, к временной консолидации всех прослоек феодалов и во многом предопределившего характер и сущность правительственной политики в последующие годы. Исследование С. О. Шмидта еще раз подтверждает тенденциозность версии Грозного, согласно которой народное восстание было инспирировано враждебными Глинским боярскими группировками. Вместе с тем тезис о московском восстании 1547 г, как антифеодальном народном движении не исключает того факта, что в ходе его тесно переплелись классовые и внутриклассовые противоречия, что соперничавшие с Глинскими боярские группировки сумели направить антифеодальное острие восстания против Глинских и их сторонников, отвращая тем самым его "от царя и боярства в целом" (стр. 98). Это была испытанная господствующим классом тактика притупления антифеодальной остроты народных движений - принесение в жертву отдельных представителей правительственной администрации.

Однако исследование С. О. Шмидта не снимает многих неясных вопросов восстания 1547 г., а ряд высказанных им предположений даже увеличивает число таких вопросов. Например, не получило убедительной аргументации интересное положение о том, что начавшееся восстание возглавили "большие люди" из посадской верхушки, которые на кульминационном этапе движения вошли в соглашение с царем и боярами, якобы нашедшее отражение в реформах начала 50-х годов. Интерпретируя конкретные факты в интересующем его аспекте, С. О. Шмидт иногда проходит мимо возможности их иного истолкования. В ряде случаев он приводит (без собственных комментариев) выводы других историков, носящие, однако, характер чисто логических построений, основанных на отдельных неяс-

¹ Количество привлеченных исследований советских и зарубежных историков столь значительно, что ссылки на них, сведенные автором воедино в особый раздел, могут сами по себе служить хорошей библиографической справкой по рассматриваемым в книге проблемам.

стр. 143

ных фактах (например, высказанное И. И. Смирновым мнение о том, что земские органы Москвы были инициаторами похода восставших в Воробьеве, предположение А. А. Зимина о "зачатках аппарата, создавшегося в ходе восстания").

В интерпретации событий, связанных с восстанием 1547 г., важное значение имеет предлагаемое С. О. Шмидтом решение сложного и дискуссионного вопроса о времени внесения и целевой направленности приписок и правок в Синодальный список лицевой летописи и Царственную книгу ² . С. О. Шмидт датирует их соответственно первой половиной и концом 1570-началом 1580-х годов, что представляется пока наиболее близким к действительности. Самым веским аргументом в пользу его точки зрения является палеографическая датировка бумаги рукописей по водяным знакам (такая бумага использовалась не ранее 70-х годов XVI в.). Уязвимым звеном в цепи доказательств С. О. Шмидта о времени внесения вставок является взятый им априорно факт прочтения Грозным "Истории о великом князе Московском" Курбского вскоре после ее написания. С. О. Шмидт полагает, что вставки в летописные тексты и были непосредственным ответом царя на некоторые положения "Истории". Но, как справедливо отметил А. А. Зимин, историки пока не располагают свидетельствами о том, что "Историю" знали в России в XVI веке ³. Однако отсутствие этих свидетельств (равно как и отсутствие в лицевых летописях и "Истории" Курбского характерного для полемической литературы в XVI в. приема начинать ответ оппоненту с изложения его взглядов) не может служить основанием для того, чтобы сомневаться в научной перспективности тезиса С. О. Шмидта о продолжавшейся в 1570-х годах полемике Грозного с Курбским как одной из причин внесения интерполяций в летописи. Летописям и "Истории" как историко-повествовательным произведениям вообще не был присущ отмеченный выше прием полемики. Их полемичность заключалась в тенденциозной подборке и интерпретации описываемых фактов и событий, что отражало идейно- политические расхождения между Грозным и оппозиционной ему частью феодальной знати. Эти расхождения непосредственно отразились в полемике царя с Курбским (обмен посланиями), а опосредованно при изложении ими своих взглядов на события 40 - 60-х годов XVI в. в летописи и в "Истории". Но это не обязательно должно было предопределять текстологическую близость данных произведений.

С анализом приписок и других материалов связан и вывод С. О. Шмидта об изменении отношения Грозного к концу своего правления к некоторым лицам из его окружения, подвергшимся ранее опале. Это наблюдение, еще нуждающееся в более развернутой аргументации, важно для поисков новых подходов к объяснению отдельных фактов времени правления Грозного, особенно в части крутых поворотов в служебно-придворной карьере отдельных лиц, некоторых малообъяснимых пока поступков и действий царя. В исторических исследованиях отнесение тех или иных лиц к числу единомышленников или противников Грозного нередко производится на основе сведений об их опалах или казнях, об их знакомстве или родстве (подчас весьма отдаленном) с другими опальными и казненными и с действительными противниками царя. Но, учитывая деспотический произвол правителей того времени, усугубленный неуравновешенным характером Грозного, практику фаворитизма, служебное и иное соперничество между феодалами, сопровождавшееся клеветническими доносами (приобретшими особый размах в годы опричнины), вряд ли правомерно объяснять все опалы и казни, изменения в придворной службе отдельных лиц только политическими мотивами. С. О. Шмидт, на наш взгляд, справедливо подчеркивает, что изучение исторической действительности, особенно проблем идейно-политической борьбы, духовной деятельности того времени и ее отражения в разновременных и разнохарактерных источниках (следовательно, меняющих свою и смысловую и эмоциональную нагрузку) находится на стыке не только с социологией, но и с психологией (психологией творчества и психологией восприятия - массового и индивидуального).

Второй очерк книги посвящен начальной истории земских соборов. Сословно-представительные учреждения (земские соборы в центре и местные органы управления, об-

² Впервые эту мысль автор высказал в статье "Когда и почему редактировались лицевые летописи времени Ивана Грозного" ("Советские архивы", 1966, NN 1, 2).

³ См. А. А. Зимин. О методике изучения повествовательных источников XVI в. "Источниковедение отечественной истории". Сборник статей. Вып. 1. 1973.

стр. 144

падавшие элементами сословного представительства) - сложная и недостаточно изученная сторона общественно- политического и государственного строя России XVI- XVII веков. Из большого комплекса дискуссионных вопросов этой проблемы С. О. Шмидт исследует, пожалуй, самые сложные - условия, в которых происходили и которые предопределили созывы первых земских соборов (конца 40 - начала 60-х годов XVI в.), специфику их созыва и заседаний, представительство в них определенных сословий, круг рассматривавшихся на них вопросов, объем их компетенции и, наконец, постепенное признание в обществе их общественно-политического и государственного значения. .

Как и другие учреждения того времени, земские соборы прошли сложный путь развития. С. О. Шмидт подчеркивает, что неправомерно рассматривать каждый из соборов XVI-XVII вв. через призму сконструированной модели "типичного" земского собора. И в XVII в. наряду с соборами, отвечающими этой модели, созывались совещания "соборной формы", близкие по своему характеру к первым соборам XVI века. "В XVI в. земский собор лишь формировался как учреждение и первоначально не имел ни четкой структуры, ни четкой компетенции" (стр. 128).

С. О. Шмидт исследует генетическую связь первых соборов, или совещаний "соборной формы", с практиковавшимися и ранее расширенными заседаниями боярской думы (в которых участвовали представители высшего духовенства и феодалы, не облеченные думными чинами, но представлявшие "города" и "земли" государства) и церковными соборами (в которых участвовали думные чины и иные светские феодалы). "Полагать, что внешняя форма этих соборов, как и вообще земских соборов, в какой-то мере заимствована из-за рубежа, вряд ли есть серьезные основания" (стр. 192).

Проанализировав правительственную практику в области внутренней политики, С. О. Шмидт пришел к заключению, что в XVI-XVII вв. "имела место не столько централизация, сколько бюрократизация управления" (стр. 310). Само происхождение земских соборов было обязано более политическим, чем социально-общественным причинам, их созыв определялся прежде всего политическими нуждами управления. "Это не представительные учреждения в обычном понимании, а скорее бюрократические" (стр. 253) ⁴ . С созывом "соборных совещаний" расширялась социально-политическая основа формировавшегося самодержавия. Земские соборы, представлявшие по идее "всю землю", способствовали борьбе с традициями удельного сепаратизма в отдельных областях государства. "Соборы - органы территориальной централизации, признак объединения земель под властью одного государя (недаром первое собрание такого типа было в год венчания Ивана IV на царство) и объединения в "государевом дворе" дворян - выходцев из разных "земель" страны - "всей земли" (стр. 253). Вместе с тем, как полагает С. О. Шмидт, созыв первых земских соборов противопоставлялся правящими кругами возрождавшимся во время антифеодальных движений середины XVI в. вечевым собраниям (стр. 192 - 193).

С. О. Шмидт развивает высказанное им ранее мнение, что "соборне" были приняты основные пункты программы реформ 50-х годов XVI в. (на так называемом соборе примирения в 1549 г.). Судебник 1550 г., решение об отмене кормлений (земская реформа), Уложение о службе (1555-1556 гг.), подтвержден приговор о местничестве, "соборне" же были осуждены руководители "избранной рады" А. Адашев и Сильвестр (1560 г.), а также митрополит Филипп Колычев (1568 г.). Решением земских соборов было оформлено и введение опричнины. Стремление связать важнейшие события середины - второй половины XVI в. с созывом земских соборов мы наблюдаем в последние годы в исследованиях и других историков. Попытки эти в научном отношении представляются важными и перспективными, однако доказательность созыва некоторых из "выявленных" соборов носит пока характер гипотетических догадок и логических построений на основе отрывочных и во многом еще неясных известий. Как замечает сам С. О. Шмидт, "установить четкие различия между собственно земскими соборами и более или менее широкими совещаниями соборной формы,

⁴ К сожалению, в книгу (являвшуюся, по существу, публикацией докторской диссертации автора) не вошел очерк, посвященный формированию, общественному положению и деятельности служилых приказных кадров-дьяков и подьячих середины - второй половины XVI в., численно растущего и укреплявшего свое политическое влияние служило- бюрократического сословия, одной из главных опор формировавшегося самодержавия.

стр. 145

то есть совещаниями "думных людей" или думного собора (Боярской думы и освященного собора) с представителями отдельных групп феодалов или даже посадского населения, не всегда возможно. Отсюда споры о том, сколько соборов было в XVI веке" (стр. 128). Дальнейшие исследования в этом направлении сопряжены прежде всего с расширением источниковой базы и выяснением ряда более общих вопросов.

Заключающий книгу (в плане постановки вопроса) очерк посвящен эволюции идеологии и практики местничества в XVI- XVII вв. в связи с развитием и утверждением принципов абсолютизма, которые в конечном итоге привели к официальной ликвидации местничества в 1682 году. В исторической литературе до сих пор бытует точка зрения (некритически воспринятая из буржуазной историографии), согласно которой местничество - это сугубо аристократический институт, сыгравший в истории только отрицательную роль как орудие в руках феодальной знати в ее борьбе за сохранение своих исключительных сословных привилегий в рамках утверждавшегося на протяжении XVI-XVII вв. абсолютизма. Не умаляя отрицательных сторон местнической идеологии и практики, наносивших ущерб государственным интересам, С. О. Шмидт акцентирует внимание на трансформации и использовании местничества в государственных интересах. Утверждая преимущество служилой "чести" перед родовой, государство, как пишет С. О. Шмидт, превращало местничество (при всех его темных сторонах) в инструмент общественной дисциплины и прочнее привязывало аристократию ко двору (стр. 278 - 279). Пока еще трудно определить, какая из этих сторон в практике местничества имела большее значение в государственно- политической жизни страны. Постановка данного вопроса в работе С. О. Шмидта послужит началом критического пересмотра односторонней оценки местничества, которое еще не привлекло к себе должного внимания советских историков.

Отдельные выводы и предположения, высказанные С. О. Шмидтом, несомненно, станут предметом споров, но от этих споров, требующих новых поисков, совершенствования источниковедческих приемов и новых оригинальных исследований, выиграет прежде всего наука. Такую цель и ставил перед собой автор, обращаясь к исследованию малоизученных и спорных вопросов социально-общественной и государственно-политической истории России времени царствования Ивана Грозного.

Permanent link to this publication: