Э. Г. ЗАДОРОЖНЮК. От крушения Пражской весны к триумфу "бархатной" революции. Из истории оппозиционного движения в Чехословакии. Август 1968 - ноябрь 1989 г. М., 2008. 440 с.

История Пражской весны 1968 г. и августовской военной акции, положившей конец одному из наиболее интригующих социальных экспериментов XX в., неоднократно становилась предметом детального изучения в отечественной историографии. В меньшей мере это можно сказать про период "нормализации", связанный с именем Г. Гусака, около двух десятилетий стоявшего во главе двуединого государства. Отношение чехословацкого общества 1970 - 1980-х годов к проводимой контрреформаторской политике, его реакция на жесткое выкорчевывание властью любых попыток приблизить к реальности идеалы "социализма с человеческим лицом" рассматривались прежде всего в обобщающих трудах по истории Чехии и Словакии, в первую очередь в работах Э. Г. Задорожнюк. Опубликованная ею же фундаментальная монография об истории оппозиционного движения в Чехословакии не только восполняет имеющуюся в нашей исторической науке лакуну, но является важным вкладом в осмысление опыта восточноевропейского реального социализма, ставшего достоянием истории на рубеже 1980 - 1990-х годов (с крахом СССР и биполярной системы мира), но связанного многими нитями с современностью.

Как показывает Э. Г. Задорожнюк, движение за обновление социализма, начавшись в недрах Коммунистической партии Чехословакии (КПЧ) и охватив большую часть ее верхушки, в один день, 21 августа, превратилось по сути в оппозиционное. "Социализм с человеческим лицом" пришлось защищать от иного социализма, навязываемого извне. Логика военного вторжения в принципе была несовместима с логикой продолжения реформ, и осенью 1968 г. прежде реформаторски настроенные силы в руководстве КПЧ, будучи связанными положениями протокола, подписанного в конце августа в Москве, не только не могли возглавить борьбу за сохранение доавгустовского курса, но в ряде случаев объективно были вынуждены действовать заодно с консерваторами и со временем по сути дела превращались в проводников советской линии, хотя и совсем не готовых к этой роли в силу субъективных причин.

Первые проявления открытого выражения формировавшейся оппозиции автор связывает со студенческими выступлениями конца октября 1968 г., приуроченными к празднованию 50-летнего юбилея Первой Чехословацкой республики. В декабре того же года имели место солидарные действия студентов, рабочих и интеллигенции, что ярко продемонстрировало вектор дальнейшего развития протестного движения. Решительная позиция молодежи, выступавшей против начавшейся "нормализации", расходилась с установками не только консервативной части партийно-государственного аппарата, но в целом и с позицией недавних реформаторов, послушно выполнявших под жестким прессингом Москвы взятые на себя обязательства и по сути дела смирившихся с присутствием иностранных войск на территории Чехословакии. Дороги студентов и реформ-коммунистов начали уже в это время расходиться. Если общественность, не парализованная Московским протоколом, выражала солидарность с манифестантами, то реформаторские власти во главе с Дубчеком не только призывали их к спокойствию и порядку (может быть резонно полагая, что излишний радикализм помешает спасти хотя бы некоторые из завоеваний Пражской весны), но применили 28 октября дубинки против демонстрантов. После этого им уже было трудно убедить общество в

своей приверженности январскому курсу. Не только студенты, но и профсоюзные активисты обвиняли Дубчека и реформаторское течение в партии в предательстве провозглашенных ими же идеалов. Таким образом, руководство КПЧ постепенно теряло авторитет, который оно приобрело в месяцы Пражской весны. В каких бы сложных объективных условиях ни находились после августа чешские коммунисты-реформаторы, вероятно можно согласиться с приведенной в книге жесткой оценкой известного историка В. Пречана о том, что исходной точкой "нормализации", процесса "восстановления порядка" явилась "малодушная и капитулянтская политика, растранжирившая успех августовского общенародного движения сопротивления против советского решения чехословацкого вопроса". Политика, по сути дела работавшая на самоуничтожение чехословацкой реформ-коммунистической элиты, взявшей на себя непосильную задачу - убедить Кремль в способности контролировать ситуацию в соответствии с его ожиданиями, а чехословацкое общество в якобы сохранявшейся возможности спасения реформ.

Тем не менее, как показывает Э. Г. Задорожнюк, период вплоть до смещения А. Дубчека с поста лидера партии (апрель 1969 г.) характеризовался не только легальными формами сопротивления, но и готовностью властей к диалогу с оппозиционно настроенной частью общества, в первую очередь со студентами. Только с конца весны 1969 г., после острого проявления массовых антисоветских настроений во время матчей советских и чехословацких хоккеистов, режим "нормализации" окончательно отказался от попыток диалога с оппозицией, предпочтя действовать лишь силовыми методами. Легальная оппозиционная деятельность в новых условиях становилась невозможной. После весеннего наступления консервативных сил на завоевания Пражской весны чешское общество погружалось в глубины деморализации, в нем доминировали настроения беспомощности, безысходности, депрессии и смирения, решимость оппозиционных кругов публично выражать свою волю была ослаблена. Как вспоминает В. Гавел в интервью, опубликованном летом 2008 г. в "Новой газете" (N 43, с. 14), "с драматической, психологической точки зрения было интересно наблюдать, как люди менялись, изменяли себе. В 69-м году появились первые политзаключенные, и мы составили петицию с требованием их освобождения. Я собирал под этим обращением подписи, многие отказывались подписываться и объясняли свой отказ незамысловато: мол, достаточно настрадались и хотят жить спокойно. А некоторые вообще назвали петицию провокацией".

Не всегда плодотворным был поиск новых форм протестной активности, сводившийся иной раз к жестам отчаяния (акт самосожжения в начале 1969 г. студента Я. Палаха, призванный разбудить чешскую общественность, не только проникшуюся конформизмом, но начавшую привыкать к утрате свободы). Оппозиция не могла заручиться активной общественной поддержкой, обрекаясь тем самым на крайнюю узость и уже в силу этого на нелегальное положение. Только в годовщину интервенции, 21 августа 1969 г., удалось на несколько часов восстановить атмосферу единства, солидарности и решимости, характерные для августа 1968 г.

Размышляя над причинами слабой общественной поддержки оппозиционных движений 1970-х годов, автор справедливо отмечает временный, хотя и совсем недолгий успех политики экономического патернализма в Чехословакии. Правительству уже в начале 1970-х годов удалось стабилизировать экономическое положение, в дальнейшем динамика развития экономики пока еще позволяла наряду с использованием резервов и ограничением инвестиций в модернизацию производства поддерживать относительно высокий по меркам СЭВ жизненный уровень. Существовали определенные социальные гарантии. Режим "нормализации" заключил с большинством населения негласный "общественный договор": некоторые его слои использовали растущее число материальных благ в обмен на аполитичность и своеобразный прагматизм. Таким образом, в Чехословакии имели место, хотя в целом и малоудачные, попытки создать

потребительский социализм, витрину социализма в плане потребления. (Здесь интересно было бы более развернуто провести параллели с соседней Венгрией, в которой власти с еще большей последовательностью ставили аналогичные задачи, хотя методы обращения с оппозицией были мягче чехословацких: Кадар и его окружение считали зазорным и нецелесообразным использовать лиц интеллектуального труда в качестве дворников и истопников, видя в этом признак слабости режима. Этим людям, как правило, находилось место на обочине официальной культурной жизни - так, европейски известный политический мыслитель леволиберального толка И. Бибо после освобождения в 1963 г. работал до выхода на пенсию научным сотрудником библиотеки венгерского ЦСУ; решение об этом было принято на уровне Политбюро.) Вообще же, говоря о социальной базе режима нормализации, надо иметь в виду, конечно же, не только элиту гусаковского режима, состоявшую из людей, сделавших в своей карьере ставку на Москву. Формируется мощный слой чиновничества и служилой интеллигенции, пришедший на освободившиеся в 1969 - 1970 гг. вследствие чисток многочисленные места и заинтересованный в сохранении нормализационного режима, именно этот слой составлял едва ли не главный гарант его внутренней стабильности. Проблема смены поколений, приобретшая в Чехословакии крайне своебразный и уродливый характер, сохранялась и после падения в 1989 г. режима нормализации - более молодые, выдвинувшиеся в 1970-е годы в различных областях, не были заинтересованы в возвращении "шестидесятников", и это накладывало отпечаток на всю общественную жизнь в Чехии (в меньшей степени в Словакии).

Как бы там ни было, реальных сдвигов в повышении эффективности экономики в Чехословакии, как и в других странах блока, не было. Продолжалась стагнация. Режим "нормализации" добился от общества необходимого власти имущей состояния политической анемии, но оказался неспособен на динамичное экономическое развитие, что в исторической перспективе означало все большее отставание от Западной Европы, в том числе в плане жизненного уровня. С трудом заключенный негласный "общественный договор" должен был неминуемо потерпеть крах. С другой стороны, как убедительно доказывает автор, уровень жизни не был настолько невыносим, чтобы давать повод людям (и в том числе рабочим) для каких-то радикальных выступлений, подобных тем, что периодически происходили в соседней Польше. Более или менее сытые граждане не проявляли склонности к авантюрам и социальным потрясениям, как бы подтверждая слова, сказанные еще Н. С. Хрущевым в основном применительно к Чехословакии на заседании Президиума ЦК КПСС 24 октября 1956 г., т.е. в дни венгерских событий: "Если у рабочего желудок набит, он не будет слушать злобные нашептывания". Автор хорошо показывает, что в сравнении с Польшей в Чехословакии оппозиция формировалась и действовала в значительно более сложных и тяжелых условиях. Ни одна социальная группа или класс не стал ее массовой опорой, даже будучи естественным союзником. В середине 1970-х годов оппозиционное движение было ограничено отдельными группами граждан, активных еще в период Пражской весны. Ядро и главную силу составляли интеллектуалы, о массовом оппозиционном рабочем движении не могло быть и речи.

Э. Г. Задорожнюк затрагивает и вопрос о специфике оппозиционного движения в Словакии. Закон о федеративном устройстве государства, вступивший в силу 1 января 1969 г., удовлетворил основное требование словаков и пригасил их оппозиционные настроения. Специфика процесса нормализации в Словакии заключалась в том, что репрессии и гонения носили более адресный, не столь всеохватывающий характер. С другой стороны, в Словакии несравнимо большую роль в сопротивлении режиму играла церковь, особенно католическая (интересно было бы здесь дать какой-то материал о непосредственном польском влиянии, всегда более сильном в Словакии, нежели в Чехии).

Обращаясь к материалу начала 1970-х годов, автор уже в это время выявля-

ет истоки последующих глубоких расхождений между разными течениями внутри оппозиционного движения. Программные документы, подготовленные активистами реформ-коммунистического движения 1968 г. из числа интеллигентов (и даже такой, как манифест "10 пунктов", который среди прочих подписал всегда дистанцировавшийся от КПЧ В. Гавел) уже не могли удовлетворить радикально настроенных представителей студенческого движения. По мнению студентов, с режимом нельзя было идти на диалог, его надо было радикально отвергнуть, вести против него борьбу. Однако в целом, как отмечалось, самоотверженность и активность не находили отклика в обществе. Ни один политический манифест, даже самый продуманный и касавшийся болевых струн, не мог расшевелить граждан на значимые поступки.

В своей работе Э. Г. Задорожнюк прослеживает идейно-политическую эволюцию чешского оппозиционного движения на протяжении 1970-х - первой половины 1980-х годов, показывает, как постепенно происходило его смещение не только от легальных форм к нелегальным, но и от идеологии и практики "социализма с человеческим лицом" к идеологии прав человека и политике малых дел. Автор обращает внимание на социальную и идейную неоднородность, раздробленность оппозиционного движения при всей его узости. Сутью режима Гусака был возврат к советской модели социализма, и руководство КПЧ времен "нормализации" вполне в духе большевистской традиции, особенно непримиримой к идейно близким врагам (меньшевикам, а позже троцкистам), считало самым опасным противником в рядах оппозиции именно сторонников реформ-коммунистических идей, декларировавших в рамках социалистической парадигмы альтернативные "нормализаторскому" социализму модели развития общества. Чистки, справедливо отмечает автор, выхолостили руководство КПЧ от внутрипартийной оппозиции. В отличие от Венгерской социалистической рабочей партии (ВСРП), где свои реформаторы 1968 г. типа Р. Ньерша и Л. Фехера были изгнаны разве что только из Политбюро (и то не все), и даже в отличие от Польской объединенной рабочей партии (ПОРП), в КПЧ вплоть до осени 1989 г. не было условий для формирования серьезного реформаторского течения. Даже в 1988 - 1989 гг. прогорбачевски настроенный Л. Адамец со своими помощниками не мог поколебать монополии консерваторов в партийном руководстве. Оппозиция с начала 1970-х годов могла формироваться в Чехословакии только на внепартийной и, как правило, антипартийной основе. Импульсы радикальных преобразований уже не могли идти сверху, только снизу. Соответственно и идеи "социализма с человеческим лицом" все более оттеснялись на периферию протестного движения. С разгромом реформ-коммунистической оппозиции возник вакуум, который начали заполнять интеллектуалы, не являвшиеся ранее членами КПЧ.

Анализируя программы таких неформальных политических инициатив как Социалистическое движение чехословацких граждан или Чехословацкое движение за демократический социализм, Э. Г. Задорожнюк показывает, что определенное идейное влияние экс-коммунистов сохранялось. (Это особенно понятно, учитывая международное значение Пражской весны. Ведь чехословацкий вопрос не только был поводом для разногласий в международном коммунистическом движении - принципы Пражской весны стали неотъемлемой составной частью идеологии еврокоммунизма). Вместе с тем это влияние сосуществовало с другими (например, идеологией "новых левых" применительно к Движению революционной молодежи). После Хельсинкской конференции стала явно доминировать идея прав человека и любые акции противостояния режиму "нормализации" жестко увязывались с вопросами соблюдения принципов Заключительного акта Хельсинкского совещания (здесь возможны параллели с диссидентами в СССР).

Попытки объединить разрозненные инициативы оппозиционного движения были связаны с деятельностью Хартии 77, движения, которое объединяло главным образом интеллектуалов и ставило во главу угла не политический, а эти-

ческий протест (в том числе отказ граждан подчиняться ритуалам официальной политики), призывало не к массовому неповиновению, а скорее к своего рода личному самосовершенствованию. К этому времени, замечает Гавел в книге "Заочный допрос. Разговор с Карелом Гвиждялой" (М., 1991), в различных интеллигентских кругах люди начали уже "уставать от своей усталости", тяготиться изоляцией, "чувствовали, что для того чтобы что-нибудь изменить, нужно заглянуть за свой нынешний горизонт". Попытки растормошить деморализованное общество, как показывает автор, были не совсем удачными и дело не только в идейных разногласиях между сторонниками более умеренных и более радикальных политических проектов. Чешское и словацкое общество не всегда было готово "жить по правде", отдавая преимущество удовлетворению непосредственных, в первую очередь материальных потребностей. Люди не хотели подвергаться риску возможного преследования, предпочитая пользоваться скромными, но гарантированными благами реального социализма. Хартисты и сами осознавали присущий их движению сектантский характер, пусть даже это сектантство было направлено против сектантства власти. Отдельная глава в монографии посвящена формированию чехословацкой оппозиции в условиях горбачевской перестройки, давшей мощный импульс протестному движению. Призывы к переменам имели в Чехословакии (и повсеместно в Восточной Европе) тем более сильный общественный резонанс, что исходили из самого центра мирового коммунистического движения. По свидетельству помощника А. Черняева, М. С. Горбачев уже в июле 1986 г. говорил на Политбюро о неприемлемости в новых условиях методов, примененных в Чехословакии в августе 1968 г. В Праге об этом не знали, но даже самый беспристрастный наблюдатель не мог не заметить сходства многих идей, шедших в это время из СССР, с идеями раздавленного танками "социализма с человеческим лицом" образца 1968 г. Осознавали это и власти, ставившие любые преграды на пути советского проникновения и продолжавшие ориентироваться на доперестроечную модель, решительно отвергнутую коммунистическими элитами соседних Венгрии и Польши. Представления руководства КПЧ о путях выхода из приобретавшего угрожающий размах внутриполитического кризиса сводились в лучшем случае к разного рода рекомендациям по модификации существующей системы. Таким образом, фаза либерализации коммунистического режима так и не была до 1989 г. пройдена, отказ от диалога с оппозицией в Чехословакии резко контрастировал с происходившими в соседних странах радикальными трансформациями - в Польше в 1989 г. правительство уже возглавил представитель "Солидарности", а в Венгрии в ходе проходивших за "круглым столом" дискуссий между властями и оппозицией было достигнуто соглашение о проведении свободных выборов. Даже осенью 1989 г., в условиях глубокого кризиса режима лидеры КПЧ по-прежнему твердо и бескомпромиссно придерживались линии на эскалацию конфронтации и делиться властью явно не хотели. При этом они продолжали видеть главного своего противника не в начавшем реально формироваться праволиберальном блоке, а в левых, продолжающих традиции 1968 г., т.е. своих потенциальных союзниках, склонных к реформе социализма. Только в самый канун "бархатной революции", как показывает Э. Г. Задорожнюк, определенная часть аппарата все же осознала неадекватность реакции консервативно настроенных партократов, неизбежность диалога с обществом, но мало что успела предпринять. Барьеры между властными и безвластными в Чехословакии оказались слишком высокими, режим подвергался все большей изоляции, в том числе от рядовых коммунистов. Это осознавали и в Москве, что видно из некоторых ценных документов, хранящихся в архиве Горбачев-фонда и впервые введенных автором в научный оборот. В Кремле и на Старой площади психологически понимали неготовность чехословацкой коммунистической элиты к любым далеко идущим коррективам прошлого, до некоторой степени сочувствовали ей, и все же ждали именно от нее первого шага в пере-

оценке сути событий 1968 г. (это показал и визит М. С. Горбачева в Чехословакию в апреле 1987 г., разочаровавший чешское общественное мнение, ждавшее от советского лидера более решительных жестов). Но и оказывать чехословацкой элите содействие в сопротивлении новым вызовам в Кремле не собирались - тем более что хватало собственных проблем.

В сложившихся условиях идея "социализма с человеческим лицом" окончательно утратила свою притягательность для подавляющего большинства политически активных граждан Чехословакии. В силу этого отныне любой шаг к отходу от существующей модели был заведомо ориентирован на возвращение к ситуации не до августа 1968 г., а до февраля 1948 г. Даже экс-коммунисты, вдохновляемые памятью о Пражской весне и политически инспирируемые перестройкой в СССР, ощущая подвижку в общественных настроениях, шли в своих программных установках гораздо дальше, чем это можно было себе представить 20 лет назад. По-прежнему придерживаясь социалистических взглядов и воспринимая 1968 г, как исходный пункт всех своих построений, они в то же время требовали пересмотра конституции, отделения партии от государства, ликвидации монополии КПЧ на власть.

Как показывает Э. Г. Задорожнюк, предпринятые с осени 1987 г. новые попытки объединения разнородных течений в оппозиционном движении опять-таки не были успешными, процесс консолидации антинормализационного движения продвигался с трудом. Сказывались и недоверие части общества к реформ-коммунистам 1968 г., и узость базы интеллигентского диссидентского движения, и чрезмерный радикализм некоторых студенческих вожаков. Хартия 77 даже в условиях заметной интенсификации оппозиционных движений, политизации их программ, возникновения новых гражданских инициатив долгое время продолжала позиционировать себя как неполитическое объединение и была уже не лидером, а в роли догоняющего. Предложенная хартистами режиму помощь в организации диалога мало кем была поддержана в обществе: формирующиеся оппозиционные структуры, всецело отрицая легитимность режима нормализации, со своей стороны также не видели во власти партнера для диалога, требовали безоговорочной отставки. На политическую сцену выходила улица, прежде всего студенты и молодые интеллектуалы. Как бы там ни было, оппозиционное движение так и не смогло добиться сплоченности вплоть до "бархатной революции", что сказывалось на политической жизни Чехии и Словакии 1990-х годов.

Подводя итоги, необходимо заметить, что политическая история Чехословакии последних десятилетий непредставима без истории протестного движения. Исследование Э. Г. Задорожнюк позволяет уяснить не только причины и истоки, но во многом и последствия "бархатной революции", выявить преемственность событий осени 1989 г. с Пражской весной, определить те течения в чехословацком антинормализационном движении, которые породили современную чешскую и словацкую политическую элиту. Работа вызовет интерес не только в среде историков, но и среди политологов, политических и международных экспертов, причастных к разработке внешнеполитической концепции России на среднеевропейском направлении. Учитывая, что в условиях режима нормализации именно культура (особенно гуманитарная мысль и художественное творчество) была как бы последней линией обороны в борьбе за сохранение человеческого достоинства, представляется своевременной также подготовка новых исследований об альтернативной чешской и словацкой культуре 1970 - 1980-х годов, о проявлявшейся в ней формах духовного сопротивления.

Permanent link to this publication: