В российских архивах сохранились письма цесаревича Александра Александровича к его жене вел. кн. Марии Федоровне (урожденной датской принцессе Дагмар). Эпистолярное наследство Марии Федоровны и Александра III охватывает почти 30 лет. Оно содержит информацию о жизни российского императорского и датского королевского домов, а также о династических связях королевских домов Европы, в том числе Англии, Швеции, Германии. В переписке нашли отражение важнейшие события политической и дипломатической истории Европы прошлого столетия, в том числе датско-прусской, русско-турецкой, франко-прусской войн. В ней отразились также быт и нравы народов России и Дании того периода. По целому ряду причин, в первую очередь закрытости наших архивов, в течение долгого времени эти письма не были известны исследователям.
Некоторые из писем касаются событий русско-турецкой войны. Написанные с большим эмоциональным зарядом, они живо передают атмосферу тех героических дней, рассказывают о русской армии, ее солдатах и офицерах. Вместе с тем в них содержатся размышления будущего императора о судьбе России и славянских народов, осмыслении войны как исторического феномена.
С первых дней войны цесаревич был назначен начальником Рущукского отряда численностью в 75 тыс. человек (до того времени он командовал гвардейским корпусом). Его брат вел. кн. Владимир Александрович командовал XII армейским корпусом.
Накануне войны (в ноябре 1876г.) вел. кн. Николай Николаевич- главнокомандующий армии - направил Александру II письмо, в котором высказал свое мнение по вопросу о присутствии в действующей армии во время войны государя и службы в ней великих князей. "Никто из великих князей,- писал вел. кн, Николай Николаевич Александру II,- не должен был получать назначения в армию, так как они "лица безответственные и не привыкшие всей обстановкой их жизни к строгой дисциплине". В ответном письме Александр II согласился с мнением великого князя, что присутствие монарха в армии стесняет главнокомандующего, однако, ввиду того, что война будет иметь религиозно-народный характер, он не может оставаться в Петербурге, а будет находиться в Румынии и временами приезжать в Болгарию, чтобы поблагодарить войско за боевые подвиги и посетить раненых и больных. "Каждый раз,- писал царь,- я буду приезжать не иначе как с твоего согласия. Одним словом, я буду братом милосердия". Касаясь вопроса участия в походе великих князей, император отмечал, что
стр. 111
отсутствие их, учитывая особый характер войны, может быть понято общественным мнением как уклонение их от исполнения патриотического и военного долга. "Во всяком случае,- писал Александр II,- Саша как будущий император не может не участвовать в походе, и я хоть этим путем надеюсь сделать из него человека" (1).
Рущукский отряд прикрывал левый фланг действующей армии и контролировал территорию на большом протяжении от Дуная до Балкан, ведя наблюдение над "четырехугольником крепостей" - Рущук, Шумла, Варна и Силистриа. Турки сосредоточили здесь сильную армию Мехмед- паши, которая имела задачей, опираясь на крепости, действовать с левого фланга русской армии, угрожая ее сообщениям с северного берега Дуная.
Генерал от инфантерии Н. А. Епанчин, находившийся в ту пору на русско- турецком театре войны, свидетельствовал: "Поход произвел на цесаревича Александра Александровича сильное впечатление; он душевно сочувствовал делу освобождения христиан, и, несомненно, рад был принять личное боевое участие в этом деле. От природы медлительный в делах и на словах, не принимавший быстрых решений, добросовестный исполнитель своего долга, враг интриг, откровенный до резкости, иногда грубоватой, но ценной по искренности; в общем, можно сказать, что цесаревич отличался спокойным характером и был предан чувству законности. По этим качествам он казался совершенно соответствующим той должности, которую ему пришлось исполнять во время войны" (2).
Под руководством Александра Александровича Рущукский отряд выдержал и отбил все многочисленные атаки турок, осуществлял сообщение с Румынией. Эти действия требовали большого "самообладания, а эти-то качества и составили сущность характера цесаревича". "Тяжело то,- писал Александр Александрович Марии Федоровне, - что мы не можем действовать решительным образом и должны только оберегать себя, а главное - всю нашу армию, с левого ее фланга, и постоянная ответственность за всякую случайность постоянно висит над моей головой. Такого рода задачи и скучны и труднее всякой атаки или штурма и заставляют много думать и работать и постоянно быть бдительным день и ночь, что утомляет сильно и войско, и "начальство. Но видно так следует и что это для нашей же пользы такая серьезная военная школа, и я преклоняюсь перед этим. Даст Бог нам только выйти из этого с честью и славой, и тогда все будет хорошо" (3).
Деятельность вел. кн. Александра Александровича на посту руководителя отряда получила высокую оценку командного состава армии. 30 ноября 1877 г. "за блистательное выполнение трудной задачи удержания в течение 5 месяцев превосходящих сил неприятеля от прорыва позиций на реке Ломе и за отбитие 30 ноября 1877 г. атаки на Мечку" цесаревич был удостоен ордена св. Георгия 2-й степени.
Александра Александровича любили и уважали русские отряды, по словам самого цесаревича, "чудный и великолепный народ". Им он оказывал постоянное внимание, проявлял искреннюю заботу о них. С большой любовью к русскому солдату описывает будущий царь в одном из писем к жене факт обнаружения живым тяжело раненого солдата во время боев с турками на берегу Дуная. "Явился унтер-офицер Гвардейского экипажа, который был с матросами для работы на одном острову, с известием, что они нашли раненого товарища, который был ранен во время переправы в ночь с 14 на 15 число, и 20-го, только отыскали его в 12 верстах от места переправы с 2-мя ранами на руках, без одежды в одной рубашке, не евши 5 дней и, к его счастью, он был на берегу, так что сам ходил, или, лучше сказать, ползал, к воде пить и даже купаться. Что за счастье отыскать этого несчастного и совершенно нечаянно! В ранах уже завелись черви, и, несмотря на это, он был в полной памяти, и в тот же вечер привезли сюда и поместили на перевязочном пункте Георгиевской общины, где мы его видели на другой день, и он рассказал все подробности. К сожалению, раны весьма серьезные, и у него началось гнойное воспаление. Боткин часто ходил навещать его и говорил, что он серьезно болен. Но Бог даст и поправиться" (4).
стр. 112
Цесаревич был твердо уверен, что "десятки тысяч русских покинули во время войны свои семейства за честное, прямое и святое дело, по воле государя нашего и по благословению божьему". По свидетельству современников, в частности, генерала Н. А. Епанчина, Александр Александрович как командующий Рущукским отрядом был "вне упреков и добросовестно исполнял свои нелегкие обязанности" (5).
В то время, когда цесаревич воевал в Болгарии, его супруга, возглавлявшая Российский Красный Крест, трудилась над организацией сбора и отправки в действующую армию теплых вещей, медикаментов и гостинцев воинам. 24 апреля 1878г. указом Александра II она была награждена знаком отличия Красного Креста первой степени за попечительство о раненых и больных воинах. В письме от 4 ноября 1877г. из болгарского села Брестовец цесаревич писал жене: "Вчера в 11 часов утра получил посланные тобой вещи для офицеров и солдат. Первый транспорт уже роздан во все части, где в каждом полку устроена была лотерея и доставила большое удовольствие людям, и этим путем никто не был обижен, а иначе не знаешь, как раздавать вещи. Тюк с 20 пудами табаку, который по ошибке остался в Систове, я на днях получил и послал в части". "Если будете еще присылать, - писал он в другом письме, - то, пожалуйста, побольше табаку и, именно, махорки; это главное удовольствие бедных солдат и даже более удовольствия им делает махорка, чем чай, который они получают иногда от казны, а табак никогда. Фуфайки очень полезны и хороши; набрюшников не стоит вовсе присылать; солдат не станет носить их и непременно сделает что-нибудь другое из них. Одеяла, чулки, колпаки и проч.- все это хорошие вещи и нужны. Папиросы для офицеров тоже нужны, здесь трудно достать и дороги" (6).
5 ноября 1877г.: "Сегодня я послал часть твоих вещей в отряд генер. Адлера, который стоит по ту сторону Дуная в Слободзеи и Журжеве, так как они причислены к нашему отряду и еще ничего не получили: там стоит бригада пехоты, бригада кавалерии и довольно много крепостной артиллерии, так что, надеюсь, они будут довольны, что и их не забыли, и этим доставить им удовольствие. Этот раз я ничего не послал в 12-й корпус, так как Владимир писал мне, что на днях получил от жены большое количество разных вещей для своего корпуса". Он благодарил также своих датских родственников за то, "что в Копенгагене они устроили базар для наших раненых, и это делает им честь. Фуфайки, присланные Мама Louise (Королева Дании Луиза - мать Марии Федоровны. - Ю. К.), чудные и теплые, и будет весьма приятно и полезно, если ты выпишешь еще подобные для офицеров и солдат" (7).
Как глубоко религиозный человек (8) Александр Александрович, уже будучи в Болгарии, в период русско-турецкой войны, настоятельно просит Марию Федоровну посодействовать тому, чтобы заказать на его личные деньги "б штук колоколов для здешних церквей, потому что у них совсем нет их и они колотят в доски вместо колоколов". "Колоколы,- писал он жене,- должны быть все 6 одинаковой величины, не очень большие, немного более колоколов, которые обыкновенно висят на гауптвахтах, но с хорошим звоном. Если возможно купить готовые, было бы лучше и скорее прислать их ко мне" (9),
Во время войны цесаревичу открылось многое, чего раньше он не мог видеть и знать. В письмах к жене он резко критиковал главный штаб армии и его главнокомандующего вел. кн. Николая Николаевича - "Дядю Низи". Он считал, что затяжной характер войны объяснялся неуменьем решать важнейшие и сложные задачи командования военными операциями. "Начало войны было столь блестяще, а теперь от одного несчастного дела под Плевной все так изменилось и положительно ничего мы не можем делать. Но я твердо уверен, что Господь поможет нам и не допустит неправде и лжи восторжествовать над правым и честным делом, за которое взялся государь и с ним вся Россия. Это был бы слишком тяжелый удар православному христианству и на долгое время, если не совсем, уничтожил [бы] весь славянский мир" (10).
стр. 113
Особенно беспокоило Александра Александровича снабжение армии:
"Одно, что страшит нас всех, - это продовольствие для армии и фураж для кавалерии, который с каждым днем становится дороже и его уже почти нет в Болгарии. Железная дорога румынская не успевает подвозить всего нужного для армии и, несмотря на все, что было сделано и на самые энергичные меры генер. Дрентельна, который удвоил число поездов в сутки, эта дорога не поспеет перевозить более половины всего нужного на армию" (11).
Возмущала цесаревича и плохая организация интендантской части:
"Опять хлеба и сухарей не присылают, и войска съедают свой 8-дневный запас, а некоторые полки уже съели. Вообще интендантская часть отвратительная, и ничего не делают, чтобы поправить ее. Воровство и мошенничество страшное, и казну обкрадывают и в огромных размерах. Что ни пишешь, что ни говоришь, ничего не помогает и никакого распоряжения нет". И далее: "Я не могу добиться до сих пор не только Петлина, но не знаю даже, где Воронцов; я ему телеграфировал 2 раза и никакого ответа от него не получаю, просто наказание с нашими телеграфистами; никак телеграммы не доходят до назначения, а если дойдут - через 2 или 3 дня. Вообще, во всем и везде порядка мало, и большего сумбура и беспорядка, как здесь, трудно себе представить. Нет уж, Боже избави от подобных главнокомандующих и его начальника штаба всего полевого управления; это просто наказание и кара божья. Терпим, терпим, но, наконец, и не выдержим, и всякое терпение лопнет" (12).
Александра Александровича серьезно беспокоило состояние госпиталей и бедственное положение там раненых. "27 августа перешли в Бело... Приехавши туда, я прямо отправился в госпиталь, расположенный недалеко от нас, и нашел его таким переполненным ранеными и больными, что многим не было места и они лежали просто на воздухе на тюфяках. Вообще, я был не очень доволен этим госпиталем, от главного доктора никакого толку добиться я не мог. Он ничего не знал; большую часть раненых нашел в грязном белье, в котором их перевезли, и в панталонах;
некоторые в сапогах и мундирах; рубашки у многих были все в крови совершенно запекшейся, как они были вынесены из дела, хотя некоторые лежали в госпитале по 5 и 6 дней. Другой госпиталь, N 56, который тоже здесь, гораздо лучше содержан, но тоже переполнен ранеными, всего было более 500 человек, а сегодня прибыло еще 470 человек, раненых под Коцелевым и Аблановой, из которых 28 офицеров. Много раненых отправлено дальше в Зимницу" (13).
В ноябре 1877 г. он вновь возвращается к этой теме: "Многие ужасно страдают и стонут, другие, напротив, такие молодцы; но когда видишь постоянно все новых да новых раненых и новые мучения, тяжело становится на сердце и поневоле думаешь: да когда же, Боже, конец этим мученьям, этим жертвам, этой ужасной войне! Тяжело и далеко непривлекательно вид этих несчастных здесь, на месте, в скверной относительно обстановке, в этот холод, без постелей, большей частью просто - на соломе.
В Петербурге и, вообще, по всем городам России раненые блаженствуют и как бы в раю, а здесь. Боже, что они страдают, что претерпевают, через что проходят. Себе представить нельзя, какое впечатление и какой вид представляют наши госпитали теперь, осенью; летом все и везде хорошо и тепло, и тогда все госпитали кажутся отличными. Все, что только можно сделать для улучшения больных и раненых, сделано у нас, да кроме того, сколько пожертвовано вещей, и Красный Крест снабжает всем, чем только может, а все еще мало на такую массу госпиталей и лазаретов" (14).
В другом письме он вопрошал: "Скоро ли кончится эта гнусная война и кончится ли она со славою для нашей дорогой России?.. Вся надежда и все упования на Бога, если он найдет нас достойными этой славы". Скорбная настроенность в связи с тяжелыми потерями под Плевной, осознание бесполезной гибели тысяч русских солдат чувствуется во многих письмах Александра Александровича к жене. Так, 5 сентября 1877г. он замечает:
"Что невыносимо грустно и тяжело, это то, что мы опять потеряли такую
стр. 114
массу людей, столько дорогой русской крови пролилось снова на этой ужасной турецкой земле!" В письме от 1 октября: "До сих пор брали все прямо на штурм; от этого и была у нас эта страшная потеря, дошедшая за последнее время до ужасной цифры 16 000 человек убитыми и ранеными, а одних офицеров выбыло под Плевной до 300 человек" (15).
Особенно тяжело переживал цесаревич потерю своих самых близких и дорогих людей. 14 октября 1877г. в письме к жене он пишет о гибели герцога Сергея Лейхтенбергского (С. М. Лейхтенбергский был смертельно ранен 13 октября 1877г. пулей в голову под Рущуком). "До того нас всех поразила смерть бедного Сережи, ты можешь себе представить. Когда видишь человека веселого, здорового еще за несколько часов и вдруг узнать, что он убит, это до того поражает, что не отдаешь себе ясного отчета в том, что случилось; эта смерть нас всех страшно поразила и огорчила...
В 9 ч. вечера после обеда мы перенесли тело бедного Сережи из его домика в здешнюю булгарскую церковь. Эта церемония по простоте обстановки и при чудной лунной ночи была удивительная. Несли его на носилках для раненых, и эти носилки уже были, как видно, много раз в употреблении, потому что они покрыты были кровью. Несли я, Сергей и все наши; впереди шли офицеры Невского и Софийского полка вместо певчих и отлично пели и мои конюшенные люди с факелами, а солдаты кругом с фонарями, а сзади священник и все остальные. Никогда я не забуду это печальное шествие. В церкви поставили тело на тех же носилках на пол, а тело прикрыли его пальто, и сейчас же отслужили первую панихиду и, могу сказать, положительно все молились усердно и искренно о бедном товарище. При церкви постоянно находится офицерский караул попеременно: один день мои ата-манцы, а другой день от батальона Бендерского пех[отного] полка. Кроме того, 2 часовых у тела и постоянно дежурят день и ночь, сменяясь попарно: Сергей, Эжен, Стюрлер, Воронцов, Литвинов, Ники Долгорукий, все мои адъютанты и все офицеры моего отрядного штаба" (16).
Рассказывал Александр Александрович еврей супруге и о тяжелых условиях, в которых пришлось воевать русским солдатам, и о зверствах турок. 15 августа 1877 г., сообщая о наступлении турецкой армии на позицию русских войск у Понкиой, он писал: "Ночь прошла спокойно, турки не возобновляли атаку, и я нашел все войско в лагере в самой Понкиой, кроме частей, оставшихся на вчерашних позициях. Я объехал все войска и именем государя благодарил те части, которые участвовали во вчерашнем деле, т. е. Невский, Софийский и Волховский полки, и встреча была самая радушная, и я никогда не забуду этот день, это совершенно особенно впечатление производит на вас видеть войска, только что участвовавшие в деле. К сожалению, раненых уже не застал, их всех увезли в госпиталь за 14 верст отсюда. Всех раненых было 250, а убитых от 60 до 70 человек, в том числе один офицер убит и один майор умер от солнечного удара. Жара в самом деле была страшная, просто представить себе нельзя, что это за ужас, и войска оставались Р/з суток без еды и воды. Солнечных ударов было несколько случаев между солдатами, одни умирали на месте, других принесли на перевязочный пункт и они остались живы. Один офицер до сих пор лежит в параличе от солнечного удара. Позиция была на крутой горе, покрытой густым кустарником, и можно себе представить, каково было лезть на эту гору во время боя и в такой жаре, на солнце было до 42 и без малейшего ветра" (17).
Говоря о силе сопротивления турок, достаточной оснащенности их армии, цесаревич указывает и на зверства, чинимые ими на болгарской земле. Он пишет: "При занятии проходов в Балканах наши войска находили кучи отрубленных голов солдат и офицеров и тела страшно изуродованы! Какая мерзость! Из пойманных баши-бузуков 4 человека были сейчас же расстреляны и, по показанию болгар, они всего больше неистовствовали и резали жителей" (18).
11 ноября он просит свою супругу не ездить "по театрам в такое тяжелое, скорбное время для всей России. Если ты хочешь мне сделать
стр. 115
огромное удовольствие и если тебе это не слишком тяжело, не езди в театры, пока эта тяжелая кампания благополучно не кончится. Я уверен, что и Мама разделит мой взгляд и все найдут это приличным и более достойным для моей жены. Прости мне, что я это пишу тебе, потому что уверен, что и ты без того этого не делала бы и что тебе и самой казалось это неприличным. Так ли это или я ошибаюсь?".
Остро переживал Александр Александрович то положение, в котором оказался его отец - Александр II после провала штурма Плевны. Он винил в этом провале прежде всего своего дядю - главнокомандующего Николая Николаевича, решившего провести этот штурм в день именин Александра II. "Это несчастье, и большое несчастье, что Папа сам был под Плев-ной, - писал Александр Александрович жене, - потому что он, не видевши никогда в жизни ни одного сраженья, попал прямо на эту ужасную бойню и это произвело на него такое страшное впечатление, что он только об этом и рассказывает и плачет, как ребенок. Не знаю, отдает ли он себе отчет, что эта громадная жертва была принесена напрасно и совершенно бесполезно, что, собственно, не было никакой нужды штурмовать турецкую позицию и что можно было, наверно, предвидеть этот исход. Мы все уверены, что эта кровавая драма 30 августа была результатом того, что хотели непременно покончить с Плевной с эффектом и поднести государю подарок в день его именин, ну и поднесли! Нечего сказать!?!? Непростительны и преступны со стороны главнокомандующего подобные необдуманные действия, и нет сомнения, что он должен будет ответить перед всей Россией и отдать отчет Господу Богу за эту отвратительную драму" (19).
В те дни цесаревич осознал ту колоссальную ответственность, которая лежала на плечах монарха как главы государства. "Получил я отчаянное письмо от К. П. Победоносцева, который пишет о печальном настроении умов в Петербурге после неудач под Плевной и тоже говорит, как все желают возвращения Папа обратно в Россию и как это необходимо в настоящую минуту. Я совершенно с этим согласен, и как бы мы радовались, если бы, наконец, Папа решился вернуться в Россию, но об этом, к крайнему нашему сожалению, и думать нельзя. Папа так недоволен, когда ему об этом говорят, что мы более и не смеем пикнуть об этом. Просто досадно видеть жизнь в Главной квартире Папа: переходит с места на место, как цыганский табор, пользы от нее никакой, никому она не нужна, путает и вмешивается во все..." И далее: "Положительно не следует Государю быть при армии, если он не Главнокомандующий; он только служит помехой, и роль, которую играет при армии, странная, если не сказать больше". "Странное положение Государя при Армии, не командуя ею. Я решительно не понимаю, как Папа может выдержать до сих пор это неловкое и даже неприличное положение свое здесь" (20).
Вместе с тем он глубоко сочувствовал своему отцу, понимая, какой непомерный груз лежал на его плечах в то время. "Боже, - восклицал он, - как должен страдать бедный Папа, когда мы все, неответственные люди перед Россиею и Господом, мы все морально страдаем за эти последние дни страшного испытания. Бог знает, последние ли это испытания? Что будет потом, что еще предстоит нам испытать, не будут ли еще сильнейшие испытания нам всем и дорогой Родине?" (21).
На заключительном этапе войны критика цесаревичем Главнокомандующего приобрела крайне резкий характер. 9 января 1878 г. в письме к Марии Федоровне из с. Брестовец он писал: "Теперь Д. Низи и вся эта компания увлеклась забалканским походом, никаких распоряжений о продовольствии армии не делают, о сообщениях не заботятся, добиться толку до сих пор нельзя никакого от полевого штаба; просто отвращение, что за администрация. С каждым днем все больше и больше приходишь к заключению, что Д. Низи - отвратительный главнокомандующий.., мерзейший поляк, и весь штаб и главная квартира - подлейшая сволочь. Ропот на Главнокомандующего и его Штаб увеличивается с каждым днем, и никакие забалканские победы и успехи не изгладят в армии того впечатления, которое она вынесла из этой 8-месячной кампании; не Главнокомандующе-
стр. 116
му Россия обязана последними успехами, а молодецким, геройским и чудным нравственным духом русским войскам и честным начальникам" (22).
Именно в годы русско-турецкой войны сформировалось мировоззрение будущего императора Александра III, его понимание необходимости для России мирного государственного развития. "Я рад, что был на войне, - говорил позже Александр III С. Ю. Витте, - и видел сам все ужасы, неизбежно связанные с войной, и после этого я думаю, что всякий человек с сердцем не может желать войны, а всякий правитель, которому Богом вверен народ, должен принимать все меры для того, чтобы избегать ужасы войны, конечно, если его (правителя) не вынудят к войне его противники, тогда грех, проклятие и все последствия этой войны пусть падут на головы тех, кто эту войну вызвал" (23).
Примечания
1. ЕПАНЧИН Н. А. На службе трех императоров. М. 1996, с. 94-96.
2. Там же.
3. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 642, оп. 1, д. 707, л. 55-57.
4. ЧИЧАГОВ С. Дневник пребывания Царя-освободителя в Дунайской армии в 1877 г. СПб. 1995, с. 11; ГАРФ, ф. 642, оп. 1, д. 707-708.
5. ГАРФ, ф. 642, оп. 1, д. 707, л. 6-7; ЕПАНЧИН Н. А. Ук. соч., с. 95.
6. ГАРФ, ф. 642, оп. 1, д. 707, л. 181 - -182, 161-162.
7. Там же, л. 189.
8. Там же, л. 6-7.
9. Там же, л. 181-182.
10. Там же, л. 6.
11. Там же, л. Ю.
12. Там же, л. 167-168; 67-68.
13. Там же, л. 59-60.
14. Там же, л. 167-168.
15. Там же, л. 70-75, 167-168.
16. Там же, л. 155-156.
17. Там же, л. 49 50.
18. Там же, л. 134- -135.
19. Там же, л. 189-190, 171.
20. Там же, л. 42-43, 94.
21. Там же, л. 70-72.
22. Там же, д. 708, л. 11.
23. Освобождение Болгарии обошлось для России в 21 981 человек убитыми и умершими от ран и 38431 ранеными. См. ЗОЛОТАРЕВ В. А. Противоборство империй. Война 1877- 1878. Апофеоз Восточного кризиса. М. 1991, с. 433; ВИТТЕ С. Ю. Избранные воспоминания. 1848-1911. М. 1991, с.267.
Плоешти. 30 мая 1877.
Моя милая душка Минни, с каким нетерпением жду я твоего первого письма, так скучно без писем и ждать так долго...
Сегодня я тебе телеграфировал, что остаюсь в армии дольше, чем предполагал, это не совсем верно, потому что мы решительно все не знали и не знаем до сих пор, сколько времени мы останемся здесь, но дело вот в чем. Вчера Д. Низи спросил меня, желал бы ли я получить какое-нибудь командование в Действующей Армии, я, конечно, отвечал ему, что я был бы так счастлив и что если Папа разрешит мне, то я принимаю его предложение с восторгом. После этого Дядя Низи говорил об этом с Папа, и он сейчас же согласился и сказал мне об этом, и я его благодарил за доверие и позволение.
Кудрина Юлия Викторовна --- кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.
стр. 117
Командование, которое Д. Низи предполагал мне дать, я могу получить только по переходе наших войск через Дунай и когда мы вступим уже в Болгарию. Там придется разделить армию пополам и идти по двум направлениям, тогда Д. Низи желает дать мне командование 3-мя корпусами; больших подробностей не знаю, потому что теперь еще довольно трудно делать предположения. - Я уверен, что как ни грустно расставаться на неопределенное время, ты радуешься за меня- этому случаю идти в настоящее дело и доказать на деле государю и России мою готовность послужить им не на словах, а на деле.
Моя душка Минни, не грусти и не печалься и не забывай, что я не один в таком положении, а десятки тысяч нас, русских, покинувших свои семейства за честное, прямое и святое дело, по воле государя нашего и по благославению божьему. Господь да благославит нас всех, а ты молись за меня, и Господь верно не оставит нас, и молитвы твои и мои, если они будут искренни и от чистого сердца, помогут нам, я в этом уверен, перенести спокойно нашу разлуку и благословит наше свидание. Да поможет нам Бог.
Скажи от меня Ники и Георгию, чтобы и они молились за меня;
молитва детей всегда приносит счастье родителям и Господь услышит и примет ее, как Христос никогда не отталкивал от себя детей, а напротив того, ласкал их и говорил с ними и запретил прогонять от себя. Да будет воля Божья! По всему, что слышно и что до сих пор мы видим, не думаю, чтобы война будет продолжительна. Дай Бог!..
От души обнимаю, моя милая душка Минни, моя собственная маленькая жена. Крепко целую детей. Христос с вами, мои душки. До свидания! Твой верный друг Саша.
ГАРФ, ф. 642, оп. 1, д. 707, л. 6--7.
Плоешти. 8 июня 1877.
Моя милая душка Минни, мы все еще здесь и не знаем, когда отправимся дальше. Сегодня вечером мы едем в Браилов, чтобы видеть войска, и, может быть, будут наводить мост для занятия того берега Дуная. Это еще увидим, буду продолжать это письмо, если поспею в Браилове. Англия все работает, чтобы заставить Австрию объявить вместе нам войну. Сегодня получили об этом телеграмму от Шувалова из Лондона; посмотрим, как ответит Австрия! В случае, что правда Англия объявит нам войну, что, впрочем, по-моему, не может быть, если Австрия откажет, то, я думаю, придется мне вернуться в Петербург, потому что тогда весь Гвардейский корпус должен быть готов и мобилизирован для охраны Петербурга, Кронштадта и Финского Залива. Я думаю, и Папа и братья не останутся здесь, а всем придется вернуться к своим местам. Дело тогда примет совершенно другой оборот, и что из этого выйдет, одному Богу известно. Я фаталист, и поэтому что не случается, я уверен, что оно так и быть должно и что оно нужно, потому что во всем, что делается на земле, есть воля Божья, а Господь, конечно, ведет судьбы народов к лучшему, а не к худшему, если они, конечно, не заслужили полного гнева его. Поэтому да будет воля господня над Россией, что ей следует исполнить и что делать, будет указано самим Господом всемогущим! Аминь!
Вчера пришла наконец Преображенская музыка, но за обедом играть еще не могла, потому что всю дорогу инструменты были уложены и не приведены еще в порядок, зато сегодня мы наслаждались ею - Лоенгрин, Рапсоди Листа, Каляостро вальс, Kong Christian IX honeure marche и проч. так и переносит в милые места на родине и столько воспоминаний и впечатлений разных времен и мест. Чудная вещь эта музыка и какое подчас наслаждение...
Благодарю тебя, милая душка Минни, за оба твои письма с Алексеем и Фл. Ад. Толстым, которые приехали сюда вместе в одном поезде. Оба письма мне сделали огромное удовольствие. Обнимаю тебя, крепко целую, моя милая душка Минни.
Твой верный друг Саша.
Там же, л. 16.
стр. 118
Зимница на Дунае. 21 июня 1877. Вторник.
Моя милая душка Минни, сегодня ты отправляешься с детьми в Гапсаль и я мысленно с вами и буду ждать с нетерпением вашего приезда туда, так жаль, что ты поехала в Гапсаль, именно в тот год, когда я не мог сопровождать вас, а я так люблю это милое место и теперь, бог знает когда, увижу его. Вчера мы ездили через мост на позицию дивизии кн. Мирского, который живет в отличном доме одного богатого турка, конечно, бежавшего при появлении наших войск и так поспешно, что оставил все на месте, и, в особенности, приятная находка была - склад табаку до 15 пудов, который раздали офицерам и даже солдатам. Вообще, табаку сильно недоставало солдатам в Румынии, а теперь, в Турции, надеюсь, будет легче его доставать.
Пока мы были у Мирского, туда явился унтер-офицер Гвардейского экипажа, который был с матросами для работы на одном острову, с известием, что они нашли раненого товарища, который был ранен во время переправы в ночь с 14 на 15 число и 20-го только отыскали его в 12 верстах от места переправы с 2-мя ранами на руках, без одежды в одной рубашке, не евши 5 дней и, к его счастью, он был на берегу, так что сам ходил, или, лучше сказать, ползал к воде пить и даже купаться. Что за счастье отыскать этого несчастного и совершенно нечаянно! В ранах уже завелись черви и несмотря на это он был в полной памяти и в тот же вечер привезли сюда и поместили на перевязочном пункте Георгиевской общины, где мы его видели на другой день и он рассказал все подробности. К сожалению, раны весьма серьезные и у него началось гнойное воспаление. Боткин часто ходил навещать его и говорил, что он серьезно болен. Но Бог даст и поправится. На днях пришел большой обоз сюда с остальной свитой и теперь нас так много, что за обедом бывший более 100 человек и лагерь наш увеличился и теперь целые улицы палаток.
Бивак, к сожалению, весьма неприятный потому, что пыль страшная целый день и ночь от войск, проходящих мимо по большой дороге. Палатки сделались совершенно грязные, и пыль забивается внутро так, что все вещи покрыты слоем пыли и вдобавок жара и духота страшная, невыносимая.
22 июня. Среда.
С утра жара страшная, и уже в постели я был совершенно мокрый и проснулся от духоты. В 1 час отправились все к переправе и оттуда на катерах поехали в Систов и гребли так тяжело против течения, что ехали около часу времени. Гребли матросы Гвардейского экипажа, все почти 1- ой роты с катеров Папа, чудный и великолепный народ. В Систове ездили верхом по городу, были на турецкой батарее, которую избили страшно наши снаряды; потом я заехал к Барятинским в мечеть, которую турки наполнили порохом, зарядами и снарядами; я взял некоторые вещи оттуда и посылаю лист Корана, разорваный болгарами по занятии нашими войсками города. Вообще все мечети были разорены жителями христианами, кораны и прочие книги изорваны и валяются по улицам. Другая бумага, которую посылаю, я не знаю, что это такое, но нашел ее в мечети и завернул в нее патроны, взятые оттуда.
Сегодня мы хоронили бедного офицера гвард. артиллерии Тюрберта, утонувшего на плоту, который был пробит турецкими выстрелами. Тело его нашли матросы на том же острове, где нашли бедного раненого Гвард. экипажа. Бедный Тюрберт совершенно молодой мальчик и был послан с гвард. ротой сюда. Его нашли совершенно одетым с саблей, в мундире и фуражке на нем, все вещи в кармане. Похоронили его в бедной маленькой церкви у самого бивака.
Благодарю тебя от души за милое и умное письмо, которое меня очень порадовало, а в особенности фотографии твои и детей, прелесть как хороши и, наконец, я имею фотографии всех детей с тобой, и душка Ксенья так мила; я очень рад и благодарю тебя от души за этот чудный сюрприз. Жду с нетерпением телеграмму из Гапсаля от тебя. Обнимаю тебя, моя душка, от всего сердца и милых душек детей. Христос с вами, мои душки.
Твой верный друг Саша.
Там же, с. 108-110.
стр. 119
Бивак у Широко. Болгария. 30 июля 1877.
Гвардия, к сожалению, так долго не прийдет сюда, что раньше сентября мы не можем расчитывать на нее, так что почти 2 месяца приходится ждать и только тогда мы можем снова предпринять что-либо решительное, а до этого стоять и скучать на месте в постоянной тревоге, что турки нападут на наш слабый отряд и придется нам отступать, пока не поддержат нас прочие войска. Дай бог, чтобы война кончилась скорее и чтобы турки сами просили мира, но будет ли это, вот в чем весь вопрос. Часто, часто, вспоминаем мы родину и тихое житье домашнее.
Начало войны было столь блестящее, а теперь от одного несчастного дела под Плевной все так изменилось, и положительно ничего мы не можем делать. Но я твердо уверен, что господь поможет нам и не допустит неправде и лжи восторжествовать над правым и честным делом, за которое взялся государь и с ним вся Россия. Это был бы слишком тяжелый удар православному христианству и на долгое время, если не совсем, уничтожило [бы] весь славянский мир. Но я вспоминаю слова Евангелия от Иоанна: "Да не слушается сердце ваше веруйте в бога и в мя веруйте". И тогда я делаюсь совершенно спокоен и эти дивные слова как бы пробуждают заснувшую веру, и снова человек оправляется и ободряется и смотрит спокойно на будущее и готов на все...
Там же, л. 6.
Бивак у Широко. Болгария. 4 августа 1877. Четверг.
Моя милая душка Минни, только что послал с фельдъегерем мое 22 письмо и сейчас же начинаю новое. Положительно не знаешь, о чем писать, так как ничего не слышно нового, а мы сами стоим на месте и скучаем страшно.
Сегодня опять была слышна пальба у Басарбова, где турки сделали нападение на наши аванпосты и более сильно атаковали, чем обыкновенно, так что пришлось послать подкрепление из пехоты и артиллерии. Чем кончилось дело, еще не знаю, и ждем донесения. Жары теперь не так сильны, и ночи очень светлые, так что я наслаждаюсь в палатке.
Только что получил твое маленькое-премаленькое письмо N 27, за которое все-таки благодарю, хоть грустно получать такие крошечные записки вместо длинных писем. Получил я тоже отчаянное письмо от К. П. Победоносцева, который пишет о печальном настроении умов в Петербурге после неудач под Плевной и тоже говорит, как все желают возвращения Папа обратно в Россию и как это необходимо в настоящую минуту. Я совершенно с этим согласен, и как бы мы все радовались бы, если, наконец, Папа решился бы вернуться в Россию, но об этом, к крайнему нашему сожалению, и думать нельзя. Папа так недоволен, когда ему об этом говорят, что мы более и не смеем пикнуть об этом. Просто досадно видеть жизнь в Главной квартире Папа; переходит с места на место, как цыганский табор, пользы от нее никакой, никому она не нужна, путает и вмешивается во все, а Милютин уже начинает играть роль Главнокомандующего или, по крайней мере, роль Мольтке в войну 1870-71 г. Для бедного Дяди Низи, я думаю, это очень неприятно и вместо того, чтобы распоряжаться спокойно ходом всего дела, его суетят, требуют туда, сюда и предлагают свои планы или даже насильно навязывают их. Положительно не следует Государю быть при армии, если он не Главнокомандующий: он только служит помехой и роль, которую играет при армии, странная, если не сказать больше.
Теперь шансы менее чем когда-либо, чтобы Государь уехал, так как приходит сюда вся гвардия. Ах, дай господи, чтобы до прихода гвардии все бы было кончено благополучно и мир был бы заключен на тех основаниях, как мы, т. е. Россия, того желаем.
Самая ужасная вещь - неизвестность во всех случаях, а в военное время это самое ужасное положение и для начальников и для солдат. У меня в отряде, начиная с меня, никто не унывает и все бодры и ждут
стр. 120
с нетерпением, что будет приказано делать, и я уверен, что все исполнят свой долг честно и с убеждением.
Там же, л. 42-43.
Бивак у села Ходжекикиой. 15 августа 1877 г. Понедельник.
Моя милая душка Минни, все эти дни я не мог писать, потому что мы постоянно были в разъездах. 10 августа я получил еще на биваке в Широко довольно тревожные сведения из Понкиой от 13 корпуса о наступлении турок на нашу позицию у Яслара. Это было рано утром. Следующая депеша была, что турки заняли нашу позицию, но наши молодцы в Ю ч. вечера с 10 на 11 число сделали ночную атаку и снова сбили турок с позиции на всех позициях, и турки отступили и прекратили бой, но потом было донесение, что неприятель получил значительные подкрепления и собирается снова атаковать. Я решился сам ехать туда налегке и вечером 11 августа в 1/2 6 часа отправился с частью моего штаба, оставив весь обоз и бивак в Широко, верхом в Абланово, где ночевал у генер. Дризена в отряде, приехавши туда в 8 ч. с чудным лунным освещением.
У меня одного была моя маленькая вьючная палатка, все остальные были без палаток и некоторые только взяли постели, а то просто стали под деревьями или стогами сена. Кухню и буфет взял тоже вьючные на 14 человек, а обедало всегда больше. Переночевав в Абланово, на следующее утро в 6 ч. мы тронулись дальше верхом и около 9 ч. приехали в село Гагово, где стоит отряд генер. Баранова, начальн. 33 пехотн. дивизии, там мы закусили и ждали известий из Понкиой. Но так как никаких известий не было, то мы отправились дальше и приехали в Понкиой около 12 часов.
Ночь прошла спокойно, турки не возобновляли атаку, и я нашел все войско в лагере в самой Понкиой, кроме частей, оставшихся на вчерашних позициях. Я объехал все войска и именем государя благодарил те части, которые участвовали во вчерашнем деле, т. е. Невский, Софийский и Волховский полки, и встреча была самая радушная, и я никогда не забуду этот день. Это совершенно особенное впечатление производит на вас видеть войска, только что участвовавшие в деле. К сожалению, раненых уже не застал, их всех увезли в госпиталь за 14 верст оттуда. Всех раненых было 250, а убитых от 60 до 70 человек, в том числе один офицер убит и один майор умер от солнечного удара. Жара в этот день была страшная, просто представить себе нельзя, что это за ужас, и войска оставались 1 2 суток без еды и воды. Солнечных ударов было несколько случаев между солдатами, одни умирали на месте, других принесли на перевязочный пункт и они остались живы. Один офицер до сих пор лежит в параличе от солнечного удара. Позиция была на крутой горе, покрытой густым кустарником, и можно себе представить, каково было лезть на эту гору во время боя и в такой жар. На солнце было до 42 и без малейшего ветра.
Я оставался в деревне Понкиой до 1/2 6 вечера, потому что надо было сделать разные распоряжения и переговорить с начальством, а потом отправились обратно в Гагово, где и ночевал на биваке. Со мной, кроме моих казаков, все время ехал дивизион Лубенских гусар, которые теперь у меня в конвое вместо Атаманских казаков. Атаманцев, как я тебе писал, я послал в передовую линию и они уже участвовали в делах и 3 человека раненых у них. Переночевав в Гагове, в 7 ч. утра отправились верхом в село Синанкиой, где я думал остаться и перевести мою главную квартиру из Широко, но оказалось неудобно. Мы ехали из Гагово до Синанкиой по чудным местам и лесам и сделали более 25 верст не останавливаясь и пришли на место в 12 ч., и было очень жарко.
В Синанкиой мы только переночевали, а на следующее утро перешли в село Ходжекикиой, где стоянка гораздо лучше и много фонтанов с чудной водой. Всего мы изъездили за эти три дня более 70 верст и почти все время по страшной жаре. Теперь я поставил мою кибитку на возвышенном месте под огромным ореховым деревом так, что у меня целый день тень. Вообще, здесь чудные ореховые деревья, и громадной величины, и орехов в изобилии. Ремен их чистит и приготовляет в соленой воде; тоже здесь много
стр. 121
винограду и он уже поспел и мы едим его много; дынь, арбузов и кукурузы в громадном количестве. Но другой овощи никакой, кроме луку и чесноку, и то не везде. Зато вода идеальная и мы стоим у самых фонтанов так, что пьем холодную воду как будто со льдом. Это главная вещь, что страшно не достает,- это лед, и все, что мы пьем, тепло, а иногда даже горячо, и если не холодная вода, то было бы плохо. Там же, л. 49-50.
Бивак у села Ходжекикиой. 16 августа 1877. Вторник.
Сегодня, слава Богу, с утра маленький дождь и воздух немного освежился, но все еще тепло. Донесений еще не получали, кажется, у нас все тихо. Не знаем, что делается в Шипке, вчера не получили ничего оттуда и ждем с нетерпением известий оттуда, потому что в настоящую минуту это самый главный пункт, и если турки прорвутся там, тогда нам всем придется отступить по всей линии. Армия, стоящая против нас, по-видимому, ждет исхода Шипкинского дела и раньше, чем там не кончится, не тронется в наступление. Чем покончат с Плевной, мы не знаем, нам об этом не сообщают, и мы ничего не знаем. Говорят, что туда посланы большие крепостные и осадные орудия для бомбардировки, но когда начнутся действия против Плевны, мы не знаем. Иногда бывает очень тяжело, что ничего не сообщают, и хотя мы составляем часть той же армии, а отрезаны как-будто на 100 верст. Когда-то Бог даст покончить окончательно с турками и со славой выйти из это войны. Не думали мы, что так долго она продлится, а в особенности, судя по началу военных действий. Не думали мы тоже, что до такой степени турки еще сильны и что войско их будет так хорошо драться, как оно дерется теперь, и постоянно у них войска прибавляются и в настоящую минуту они численностью превышают нашу армию.
Конечно, нет сомнения, что дух нашего войска выше и сильнее, но и он не унывает до сих пор.
Там же, л. 51.
Бивак у Дальнего монастыря. 4 сентября 1877. Воскресенье.
Моя милая душка Минни, благодарю тебя за твое милое и интересное письмо N 38 еще из Гапсала. Я воображаю, как тебе было грустно расстаться с милым Гапсалем и той спокойной и тихой жизнью, которую ты там вела...
Сегодня опять ужасно жарко и солнце печет страшно. В 11 ч. отслужили перед войском обедню; а потом завтракали. Сегодня вернулись ко мне обратно Атаманские казаки, а Лубенские гусары отправились к своему полку и мне было жаль с ними расставаться, как с родными; они больше месяца были при мне и со мною всюду ездили, так что я привязался к этому полку и народ славный... Атаманцев я очень люблю, как вообще, казаков, и в особенности как мой полк...
5 сентября. Понедельник.
Я только что получил твое милейшее письмо N 39 от 30 августа, которое меня очень тронуло, и благодарю тебя, что ты меня не забываешь и молишься за меня. Это для нас утешение видеть и слышать, как все горячо молятся за нашу молодецкую дорогую армию. А если-бы ты знала, как мне бывает тяжело иногда, как часто я о тебе думаю и молюсь, как меня постоянно тянет к тебе, моя душка, и к милым ангелам-детям. Я не могу этого писать, я себе не позволяю слишком много думать об этом, потому что можно прийти в отчаяние, я почти никогда тебе не писал об этом, потому что не следует военному, в особенности в такое серьезное время, думать о возвращении домой, но сердце не камень. Иногда меня отчаяние берет, скоро ли мы увидимся, когда увидимся и увидимся ли еще... Скоро ли кончится эта ужасная война и кончится ли она со славою для нашей дорогой России. Вся надежда и все упования на Бога, если он найдет Нас достойными этой славы. Боже, что должен страдать бедный Папа, когда мы все, не ответственные люди перед Россиею и Господом, мы все мораль-
стр. 122
но страдаем за эти последние дни страшного испытания. Бог знает, последние ли это испытания? Что будет потом, что еще предстоит нам испытать, не будут ли еще сильнейшие испытания нам всем и дорогой родине? Боже, не остави нас, грешных и недостойных рабов твоих! Уж мы ли не усердно молимся ему и уповаем на его. Да будет. Боже, святая воля твоя, Аминь!
Не думай, моя душка Минни, чтоб я пришел в отчаяние, нет, далеко еще до этого, я слишком верю в Бога, чтобы приходить в отчаяние, не такая у меня натура- чем серьезнее обстоятельства, тем более во мне твердости и решимости и не скоро я падаю духом. Только бы Господь не оставил нас, а то перенесем все с терпением и преклонимся только перед его святою волею.
Что невыносимо грустно и тяжело, это то, что мы опять потеряли такую массу людей, столько дорогой русской крови пролилось снова на этой ужасной турецкой земле! Грустно, что дело под Плевной затягивается на долгое время и вместе с этим затягивается и вся война...
6 сентября. Вторник.
Вчера с утра турки опять атаковали Шипку, но были отбиты с большими потерями...
У нас, слава Богу, пока спокойно, ждем постоянно общего наступления армии Мехмед-Али на нас или на кн. Шаховского и приготовляемся к принятию сильной атаки, так как по слухам от болгар против нас собирается большая армия до 100 000...
Под Плевной продолжают осадные работы и обстреливают их позиции; турки не отвечают. Говорят, что они растреляли почти все патроны и снаряды так, что ждут только штурмов, чтобы встретить нас опять этим убийственным огнем. Теперь решили уже иначе: не штурмовать редуты и укрепления, а подходя к ним правильными осадными путями, и тогда той громадной убыли, слава Богу, не будет... До сих пор брали все прямо на штурм, от этого и была у нас эта страшная потеря, дошедшая за последнее время до ужасной цифры 16.000 челов. убитыми и ранеными, а одних офицеров выбыло под Плевной до 300 человек...
Там же, л. 70-72.
Бивак у Дельного Монастыря. Болгария. 18 сентября 1877. Воскресенье.
Моя милая душка Минни! Вчера в 10 ч. утра, после кофе, проснулись мы с Папа и отправились с Сергеем и проч. обратно к нам домой. К счастью, погода поправилась и на солнце приятно после этой холодной погоды. В 1/2 2 вернулись через Бурунди и Бела к нам на бивак, сюда, и сели завтракать. Просто наслаждение здесь после Горн. Студеня и чувствуешь себя дома, а там это положительно можно сойти с ума или, по крайней мере, заболеть от обстановки. Постоянная тревога, всего боятся и только один разговор: Плевна да Плевна, как-будто весь вопрос и вся война заключается в Плевне, а про другие пункты и не заботятся и все хотят обратить на несчастную Плевну, которая должна сама собой пасть и вопрос только времени.
Это несчастье и большое несчастье, что Папа сам был под Плевной, потому что он, не видавши никогда в жизни ни одного сражения, попал прямо на эту ужасную бойню и это произвело на него такое страшное впечатление, что он только об этом и рассказывает и плачет, как ребенок. Не знаю, отдает ли он себе отчет, что эта громадная жертва была принесена напрасно и совершенно бесполезно и что, собственно, не было никакой нужды штурмовать турецкую позицию и что можно было, наверное, предвидеть этот исход. Мы все уверены, что эта кровавая драма 30 августа была результатом того, что хотели непременно покончить с Плевной с эффектом и поднести государю подарок в день его именин, ну и поднесли! Нечего сказать!?!? Непростительно и преступно со стороны главнокомандующего подобные необдуманные действия и нет сомнения, что он должен будет ответить перед всей Россией и отдать отчет Господу Богу за эту отвратительную драму.
стр. 123
Положительно, Дяде Низи потерял всю свою популярность в войске и всякое уважение к себе, а главное, нет у нас больше доверия к нему. До нас дошли слухи, что Москва хотела подать адрес государю с просьбой сменить главнокомандующего, но что Тимашев, конечно, остановил это. Я уверен, что это неправда и что все это выдумка, но вот доказательство, какое теперь настроение и в народе и в войне. Это что-нибудь да значит и пренебрегать этим не следует...
До свиданья, моя милая душка Минни, обнимаю тебя от всего сердца и жму крепко на моей груди. Целую мою собственную маленькую жену. Крепко целую милых душек детей. Христос с вами, мои душки.
Твой верный друг Саша.
Там же, л. 85-86.
Село Брестовец. Болгария. 29 сентября 1877. Четверг.
Моя милая душка Минни, что за скучные и однообразные дни проводим мы вот уже более недели! Постоянные дожди, сырость, туман, просто сплин находит, солнца не видали более 10 дней и все это на юге и в самом начале осени, что же будет дальше. Никакого движения войск нельзя делать в подобные дни, дороги страшные и даже верховые насилу доезжают к нам с донесениями с передовой линии. Сидим мы, как взаперти, в своих домишках и только раз в день выходим походить пешком, вооруженные большими палками, чтобы не растянуться в грязи, и все-таки часто бывают падения. У меня в домике живут Сергей и Павел в одной маленькой комнате, в другой - я, а в третьей - люди и гардероб. Мы устроили отлично себе помещение и убрали комнаты каждый по своему.
Я очень уютно разместился - и тепло и хорошо; печки топятся очень хорошо и на днях сделали себе рамы со стеклами так, что совершенно, как дома, а до этого заклеивали окна бумагой и все-таки было холодно. Рядом со мной живут в другом домике Арсеньев, Литвинов и Васильковский. Все прочие кругом разбросаны по деревне попарно: Веновский в одном доме со Стюрлером и Мартыновым; Долгорукий с Барятинским; Олсуфьев взял к себе Баранова, пока он был у нас, а постоянный его сожитель Шлотгауер; доктор Гримм постоянно с гр. Шереметевым; Оболенский - с нашим драгоманом Максимовым. Чтобы собрать всю эту компанию к завтраку и обеду, за 1/4 часа до еды выходит горнист с трубой и гуляет по улицам и трубит, тогда все выползают, как муравьи, со всех сторон с большими палками, как у пиллигримов и, шлепая по грязи, тащатся к столовой.
К обеду та же церемония, но все вооружаются, кроме палок, фонарями. Столовая наша - большой, но низкий сарай с толстыми деревянными колоннами посередине, а вправо от входа - что-то вроде комнатки, но без стен и с перилями, лавками и большим камином. Общий вид столовой весьма интересный и напоминает средневековые таверны...
1 октября. Суббота.
Вчера целый день писал Мама и написал длиннейшее письмо в 16 страниц и никак не мог кончить; надеюсь только, что Мама не надоест читать его. Сегодня с утра проглянуло солнышко и погода, наконец, разгулялась после 10 дней постоянного тумана, мрака и дождя. День великолепный, но уже настоящий осенний и свежо.
Теперь еще день или два- и дороги просохнут и тогда надо ждать-таки турок. Мехмед Али был сменен за то, что на приказания из Константинополя атаковать наш отряд непременно он отвечает, что считает это наступление рискованным, так как его войска недостаточно подготовлены к решительным действиям; тогда спросили Сулеймана Пашу, возьмется ли он с армией Мехмеда Али атаковать русских, тот, конечно, взялся и теперь уже приехал в армию, а Мехмед Али отозван в Константинополь. Сулей-ман человек отчаянный и решается на все и доказал это на Шипке, где он лез напролом и возобновлял атаки до 13 раз сряду и уложил половину своей армии; т. е. до 20 тыс. человек выбыло у него из строя убитыми и ранеными. Посмотрим, что он будет теперь делать и как поведет дело.
стр. 124
У нас войска готовы и жаждут встретиться с неприятелем. Вчера телеграфировал Алексею в Турн-Масурелли, где он теперь живет, чтобы быть при пробе двух блиндированных турецких канонерских лодок, отнятых у неприятеля при занятии Никополя, чтобы он приказал весь гвард. экипаж перевезти из Слобедзеи и Петрошан на этот берег Дуная, в Батин, где он, в случае нужды, может принять участие в бою, чего им очень хочется, потому что до сих пор они занимаются все работами мостов и дорог и сильно им это надоело, а главное, на том берегу страшно болеют люди лихорадками, а у Батина высокое и сухое место...
Опять хлеба и сухарей не присылают и войска съедают свой 8-ми дневный запас, а некоторые полки уже съели. Вообще, интендантская часть отвратительная и ничего не делают, чтобы поправить ее. Воровство и мошенничество страшное и казну обкрадывают везде и в огромных размерах. Что ни пишешь, что ни говоришь, ничего не помогает и никакого распоряжения нет; просто отвратительно и портишь себе кровь...
Ты просила передать Петлину, что отправлять транспорт один к нему, а другой - в Систов. Я не могу добиться до сих пор [не] только Петлина, но не знаю даже, где Воронцов; я ему телеграфировал 2 раза и никакого ответа от него не получаю, просто наказание с нашими телеграфами;
никак телеграммы не доходят до назначения, а если дойдут, то через 2 или 3 дня. Вообще, во всем и везде порядка мало, и большего сумбура и беспорядка, как здесь, трудно себе представить. Нет, уже Боже избави от подобных главнокомандующих и его начальника штаба всего полевого Управления; это просто наказание и кара Божья. Терпим, терпим, но, наконец, и не выдержим и всякое терпение лопнет. Решительно в тупике становишься, что делать.
Узнай, пожалуйста, получил ли К. П. Победоносцев мое письмо, и когда увидишь его, поблагодари его очень за интересное и задушевное его последнее письмо: постараюсь, когда поспею ему ответить...
До свидания, моя милая душка Минни, моя собственная маленькая жена. Обнимаю тебя от всего сердца. Целую крепко душек детей. Христос с вами, мои душки.
Твой верный друг Саша.
Там же, л. 67-68.
Село Брестовец. Болгария. 19 октября 1877. Среда.
Моя милая душка Минни, слава богу, за последнее время известия более утешительные. Сначала разбитые армии Мухтара Паши на Кавказе, затем взятие гвардий Дубняка и, наконец, последнее дело под Телишами и сдача его с гарнизоном; все это дает немного вздохнуть посвободнее, а то просто отвратительно было жить последнее время...
Все вещи я разделяю пополам и половину тыкаю к Владимиру в 12-й корпус, а другую пошлю к кн. Дондукову для 3-го корпуса и, кроме того, надо дать часть вещей в Донскую бригаду и в бригаду 32 пехоты, дивизии, которая тоже временно у меня в отряде. Если будете еще присылать, то, пожалуйста, побольше табаку и, именно, махорки; это главное удовольствие бедных солдат, и даже более удовольствия им делает махорка, чем чай, который они получают иногда от казны, а табак никогда. Фуфайки очень полезны и хороши; набрюшников не стоит вовсе присылать; солдат не станет носить их и непременно сделает что-нибудь другое из них. Одеяла, чулки, колпаки и проч.- все это хорошие вещи и нужны. Папиросы для офицеров тоже нужны, здесь трудно достать и дороги...
21 октября. Пятница.
Сегодня утром я снова принялся за разбор ящиков с фуфайками, чулками и проч., и все разделено на 2 части, уложено и завтра посылается по назначению. Погода, к сожалению, опять дождливая и дни темные, грустные. Все чаще думаешь, когда же конец всему этому. Чаще вспоминаешь про милую родину и в особенности про тебя, моя милая душка Минни, и детей; ах как тяжело быть столько времени в разлуке; сегодня ровно
стр. 125
5 месяцев, что мы простились с тобой в Царском Селе. Это ужас, сколько времени уже прошло, почти полгода. Дай Господь, чтобы эта компания теперь кончилась бы скоро и с полным успехом на нашей стороне. С честью и славой, чтобы наша дорогая Россия вышла из теперешнего тяжелого положения.
До свиданья, моя милая душка Минни, моя собственная маленькая жена, радость дней моих... Обнимаю тебя от всей души. Целую крепко милых душек детей. Как мне жаль моего милого доброго старика Миллера и что не удалось мне даже остаться с ним. Он был при мне более 20 лет. Христос с вами, мои душки.
Твой верный друг Саша.
Там же, л. 161-163.
Село Брестовец. Болгария. 31 октября 1877.
Моя милая душка Минни, сегодня уже 20 дней со дня смерти бедного Сережи (герцог С. М. Лейхтенбергский был убит под Рущупом 12 октября 1877 г.- Ю. К.). Просто не верится, как летит время. Мы идем в 11ч. в ту же маленькую болгарскую церковь, где выставлено было его тело в продолжении 5 суток, и отслужили панихиду. Жду с напряжением твоего письма, с подробностями похорон в Петербурге.
Под Плевной до сих пор, слава Богу, идет дело успешно, и наши с каждым днем подвигаются все ближе и ближе к городу и неприятельским позициям. Дай Бог поскорее кончить и продолжать военные действия на других пунктах и итти энергично вперед.
Одно, что страшит нас всех, - это продовольствие для армии и фураж для кавалерии, который с каждым днем становится дороже и его уже почти нет в Болгарии. Железная дорога румынская не успевает подвозить всего нужного для армии и, несмотря на все, что было сделано, и на самые энергичные меры генер. Дрентельна, который удвоил число поездов в сутки, эта дорога не поспеет перевозить более половины всего нужного на армию.
1 ноября. Вторник.
Вот уже и ноябрь месяц, а о конце кампании и речи нет, да и невозможно предвидеть, когда приблизительно она может кончиться. Если после Плевны турки не будут просить мира, то, конечно, зимняя кампания неизбежна и будет совершенно зависеть от продовольствия армии и состояния дорог и вряд ли тогда раньше мая или июня удастся покончить с турками. Но Бог милостив, может быть, и покончим раньше.
Только что приехал фельдъегерь и привез твое милое 58 письмо, за которое благодарю от души. Я воображаю, как была торжественна и необыкновенна встреча тела бедного Сережи в Петербурге. Это великолепное и задушевное "ура", с которым народ встретил печальную церемонию. Оно понятно и может тронуть хоть кого. Но этот болван Трепов, который останавливает крики народа, да неужели никто не остановил его и не сказал ему, что это более чем глупо. Ты думаешь, что брат Сергей получил Георгиевский крест несправедливо; нет, он был в огне и я его послал во время рекогносцировки в один из отрядов, с которым он и пошел в дело, но пехота не принимала участия, кроме небольшой перестрелки в цепи, но зато они стояли почти все время под артиллерийским огнем, и, как обыкновенно, наши 4-х фунтовые орудия отвечать не могли, так как снаряды не долетают, а против них из Кадыкиой в них валяли из осадных орудий на 3 версты слишком. Сергей стоял почти все время у нашей конной батареи N 19, и при нем осколком гранаты взорвало на воздух передок с зарядным ящиком и убило 10 лошадей и 2 артиллеристов контузило. Конечно, он сам лично ничего особенного не сделал и слишком еще молод, чтобы можно ему было поручить какую-либо часть, но все-таки он стоял в огне и очень хорошо и спокойно, чего же еще больше требовать от него. Я, впрочем, не представлял его ни к какой награде, это против моих принципов представлять о братьях, но Д. Низи просил Папа дать ему крест. Сергей так еще молод, ведь это еще дитя, самое лучшее было бы теперь отослать его
стр. 126
к Мама; здесь он пробыл 5 месяцев и премило себя держал, был в маленьком деле, так что-же еще больше требовать от него и положительно совершенно достаточно, так как нас еще три брата здесь, а его отпустить бы к Мама, которая одна с Павлом...
2 ноября. Среда.
На днях приехал к нам Поленов и уже начал рисовать. Он сделал уже масляными красками этюд моего домика премило, болгарскую церковь и еще несколько маленьких групп, а теперь начал нашу столовую, которая может очень хорошо удастся и весьма оригинальна. Я непременно пришлю тебе некоторые рисунки, которые более будут окончены.
Если он возьмется сделать мою комнату, то закажу ему этот рисунок для тебя, но она так мила, что не знаю, возможно ли будет нарисовать ее; а комнатка так уютна и я так хорошо в ней устроился и мне хотелось бы, чтобы осталось воспоминание о ней...
На днях должен быть готов мост через Дунай для нашего ряда.. Он идет из Петрошан на остров Батин; эта часть моста вся на понтонах, потом сделано шоссе по острову на 2 версты и выходит на второй мост, от острова Батина до Болгарского берега недалеко от селения Батина. Вторая часть моста на сваях почти вся, кроме последнего куска, который опять на понтонах. Над этим мостом работал, кроме понтонеров, весь Гвард. экипаж в продолжении более 2-х месяцев, и люди постоянно переболели от постоянной работы в воде и, кроме того, 2 роты жили постоянно на острову и все переболели лихорадками, зато теперь Гвард. экипаж очень хорошо размещен в селе Петрошаны и больные поправляются. Пока мост не готов, перевозка тяжестей и провианта для войск идет на буксирном пароходе и большой барже, которая подымает зараз 22 повозки и 40 лошадей. Кроме того, постоянно ходят паромы на казачьей переправе.
Начальником моста и всей переправы назначен Д. 3. Головачев, а его помощником капитан-лейт. Новосильский, старш. офицер с фрегата "Светлана", так что можно быть покойным, что эта часть будет всегда в полном порядке. Один из мониторов, взятых в Никополе, назначен к нам для защиты моста и пришел уже к Петрошанам.
Там же.
Село Брестовец. Болгария. 4 ноября 1877. Пятница.
Вчера в 11 ч. утра получил я посланные тобой вещи для офицеров и солдат. Первый транспорт уже роздан во все части, где в каждом полку устроена была лотерея и доставила большое удовольствие людям, и этим путем никто не был обижен, а иначе не знаешь, как раздавать вещи. Тюк с 20 пудами табаку, который по ошибке остался в Систове, я на днях получил и послал в части.
Погода за последнее время стоит замечательно хорошая для осени;
свежо, но сухо, дождя почти не было в октябре, но в конце месяца часто бывали туманы и очень сильные.
Как устроился Ники в своих новых комнатах в Аничкове? Они очень уютны и, надеюсь, что он их полюбит. Обедают ли они вместе с Жоржи или Ники один с Григ. Григ? М. [...] писал Сергею, что Жоржи более послушен и ведет себя хорошо.
5 ноября. Суббота.
Вчера вечером приехал фельдегерь, который привез массу бумаг, газет, а письма не было, потому что ты отдала его адъютантам моим, которые чорт знает, куда пропали. Пожалуйста, не давай письма никому, кроме фельдегерей, потому что они едут не останавливаясь прямо к нам, а проч. едут не прямым путем и вдобавок останавливаются на дороге, и поэтому письма получаются старые и не во-время, а это так скучно, когда между письмами такие большие промежутки.
Сегодня утром мы распределили присланные тобою вещи с Васильков- ским и Плотгауфом и отправили по назначению. Вчера я получил 4 тюка от
стр. 127
Тамбовского женского Института с разными вещами для больных и раненых, фуфайки, чулки, бинты перевязки, корпию, полотно и наволочки. Это премило с их стороны и что они прислали в мой отряд. Сегодня я послал часть твоих вещей в отряд генер. Адлера, который стоит по ту сторону Дуная в Слободзеи и Журжеве, так как они причислены к нашему отряду и еще ничего не получили: там стоит бригада пехоты, бригада кавалерии и довольно много крепостной артиллерии, так что, надеюсь, они будут довольны, что и их не забыли, и этим доставить им удовольствие. Этот раз я ничего не послал в 12-й корпус, так как Владимир писал мне, что на днях получил от жены большое количество разных вещей для своего корпуса. Вот что я прошу тебя сделать. Скажи В. В. Зиновьеву, чтобы он заказал на мои деньги 6 штук колоколов для здешних церквей, потому что у них совсем нет их и они колотят в доски вместо колоколов. Колоколы должны быть все 6 одинаковой величины, не очень большие, немного более колоколов, которые обыкновенно висят на гауптвахтах, но с хорошим звоном. Если возможно купить готовые, было бы лучше и скорее прислать их ко мне. Пожалуйста, передай все это хорошенько В. В., чтобы не было путаницы.
...Слава Богу, Кавказская армия продолжает свое победоносное и торжественное шествие. Каре опять в наших руках. Там дело делают, а мы коптим небо, сидим да скучаем, не предпринимаем и все смотрим на Плевно и ждем, когда угодно будет Осман-Паше сдаться. Тянет меня домой, страшно тянет, а когда-то вернемся?! Если все шло хорошо, гладко, как теперь на Кавказе, то все можно перенести с радостью, и наша теперешняя жизнь ух как тяжела! До свиданья, моя милая душка Минни, моя собственная маленькая жена. Обнимаю и целую тебя от всего сердца везде-везде. Целую крепко душек детей. Христос с Вами, мои душки.
Твой верный друг Саша.
Там же, л. 181--182.
Село Брестовец. Болгарин. 10 ноября 1877. Четверг.
Я был тронут очень твоим милым письмом из Царского Села и оконченное в милом Аничкине. Благодарю тебя, что ты не забыла меня при переезде в город и мысленно благословила меня, как мы всегда это делаем при переезде с одного места на другое. Я тоже мысленно благославляю тебя на новосельи. Ах, как хотелось бы быть дома и обнять тебя и детей. Да, я могу себе представить, что за пустота в доме, потому что Сам часто оставался один без тебя, когда ты бывала в Дании...
Что ты пишешь про Барятинского, я совершенно разделяю. Гораздо хуже видеться со своими на такое короткое время и если это зависит от меня, то я ни за что не поехал бы на короткое время домой для того, чтобы снова расставаться на неопределенное время. Я предпочитаю остаться все время здесь и больше, если нужно, но не возвращаться иначе домой, как когда все будет кончено и я буду знать, что теперь я могу оставаться дома спокойно и снова ехать никуда не нужно, а не то это гораздо хуже и тяжелее. Если бы даже мне предложили теперь ехать на несколько недель домой, я бы отказался, так ужасно подумать, что снова надо расставаться. Когда бог даст, мы покончим совершенно и хорошо покончим дело, тогда, о радость, о счастье, вернуться снова к себе домой; это другое дело... До свиданья, моя милая душка Минни, моя собственная маленькая жена; обнимаю тебя ото всей души и целую твое милое лицо, глаза... Когда же, правда, это будет! Христос с вами, мои душки!
Твой верный друг Саша.
Там же, л. 186.
Село Брестовец. Болгария. 11 ноября 1877. Пятница.
Моя милая душка Минни, вчера вечером к обеду вернулся сюда из Парадима Алексей с кн. Шаховским, он ездил туда по приказанию главнокомандующего по делам службы. Алексей ночевал у меня в доме и остался до завтрака, к которому приехал тоже Владимир. Потом мы смотрели
стр. 128
повозки для раненых, присланные Владимирским местным комитетом Красного Креста в наш отряд. Прислали 10 повозок, каждая на 10 раненых и 2 легкие на одну лошадь, вместе с ним пришли 42 лошади и человек 15 санитарной прислуги, все отлично устроено, люди отлично одеты и лошади славные...
Как ты знаешь, на днях румыны заняли Рахов, но ничего важного в этом событии нет.
13 ноября. Воскресенье.
Вчера цельный день писал письмо к Маме и поэтому не успел тебе писать. Завтра день твоего рождения. Поздравляю и обнимаю тебя, моя душка, собственная маленькая жена, от всего моего сердца. Да благословит тебя господь и да дарует нам в последний раз проводить этот день не вместе. Тяжело и страшно грустно, что я не дома в этот дорогой день. Вспоминаю канун этого дня, т. е. именно сегодня, когда бывало после нашего милого вечера в Царском Селе, в угловой гостиной мы ужинали, а потом поздравляли тебя с бокалами шампанского в руках. Теперь все это тихое, милое, спокойное время дома кажется мне каким-то несбыточным сном и бог знает, как все это было давно.
Не думал я, уезжая в мае месяце из Царского Села, что до этого дня не вернусь домой. Когда подумаешь, что через 8 дней будет уже 1//2 года!! что мы не виделись с тобой, просто не верится, чтобы это было возможно! 1/2 года! Да это пол-жизни!!!
С года нашей свадьбы, т. е. с 1866, мы никогда не проводили этот день в милом Аничкине, а почти всегда в милом Царском Селе и раз только ты провела этот день в Крыму, а я в Париже с Мама и Алексеем. Я уверен, что все наши мысли и воспоминания сойдутся в этот день и завтра мы горячо помолимся в церкви друг за друга. Еще раз обнимаю, целую и поздравляю тебя, моя душка. Господь, да благословит нас обоих и укрепит тебя!
Вчера я получил твое милейшее длинное и интересное письмо N 62, за которое благодарю от души; вот это письмо, так письмо! Я читал его и наслаждался - как целая брошюра. Этот Муравьев, про которого ты мне пишешь, неглупый человек, но страшный хлыщ... Это правда, я с ним виделся каждый день, пока мы жили в Зимнице в июне месяце.
Скажи тете Саше, что я глубоко тронут ее памятью и вниманием к нашему Рущукскому отряду и радуюсь за нее приезду Николаши в Петербург, но боюсь, что она нашла большую перемену в своем сыне. Среда, в которой он жил при Главной квартире отца своего, ничего не сделала, чтобы поправить молодого человека.
Я был очень тронут, что ты вспоминала меня, ехавши в Зимн. Дв. обедать, и, проезжая мимо "Екатерина Залеман", ты не забыла прочесть! Боже, даже эти глупости напоминают вам счастливые дни! Когда-то мы будем снова ехать мимо этой "Ек. Зал." и ты снова будешь читать эту вывеску!
Это очень мило, ignoble Коко, который продолжал ездить в театр все это время; да что же ждать другого от этой дряни: противная тварь! Я нахожу, вообще, не время теперь ездить по театрам в такое тяжелое, скорбное время для всей России. Если ты хочешь мне сделать огромное удовольствие и если тебе это не слишком тяжело, не езди в театры, пока эта тяжелая кампания благополучно не кончится. Я уверен, что и Мама разделит мой взгляд и все найдут это приличным и более достойным для моей жены. Прости мне, что я это пишу тебе, потому что уверен, что и ты без того этого не делала бы и что тебе и самой казалось это неприличным. Так ли это или я ошибаюсь?..
Теперь, к сожалению, пора кончать, уж трубят к обеду и фельдъегерь ждет письма. Обнимаю тебя, моя милая душка Минни, моя собственная маленькая жена, радость дней моих. Целую тебя крепко и нежно... Целую душек детей крепко. Все наши тебя благодарят за поклоны и просят передать их почтение. Христос с Вами, мои душки.
Твой верный друг Саша.
Там же. л. 189-191.
стр. 129
Село Брестовец. Болгария. 28 декабря 1877. Среда.
Моя милая душка Минни, вот я опять принялся тебе писать, хотя только сегодня утром послал мое 6 письмо. Папа тебе наверное говорил, что я просил его по телеграфу назначить ко мне начальником штаба генер. Обручева в случае, если мне придется принять войска Западного отряда под мое начальство. Я остановился на Обручеве как на человеке весьма умном, энергичном и занимавшимся много вопросом о Турции. Главное, почему я в особенности настаиваю на его назначении, это потому, что я не имею ни малейшего доверия к Д. Низи и его штабу и их распоряжениям, а принять начальство над Западным отрядом, имея генер. Гурко начальником штаба, как хочет, чтоб я сделал, Д. Низи, я решительно не хочу, потому что Гурко будет фантазировать и делать то, что желает Д. Низи, а не то, что я хочу.
Генер. Обручев весьма самостоятельная личность, и поэтому главнокомандующий и слышать не хочет об его назначении; кроме того, Д. Низи хорошо знает мое мнение о всей компании и его распоряжениях и боится, что я с Обручевым вдвоем будем ему помехой. Он уже мне несколько раз телеграфировал шифром, что ни за что не хочет, чтобы я брал Обручева и что никогда не согласится иметь Обручева здесь, в армии. Я ему телеграфировал, что без этого условия я принять начальство Западным отрядом не могу. Папа я телеграфировал то же самое, хотя от него я получил сейчас же разрешение на назначение Обручева.
Теперь я жду ответа от Папа, чтобы знать, согласился ли он окончательно, несмотря на то, что Д. Низи этого не желает, и ему телеграфировал с своей стороны. Итак, теперь у нас с Д. Низи своего рода баталья, посмотрим чья возьмет! Все зависит от решения Папа. Я твердо решился, если Папа согласится с просьбой Д. Низи, проситься прочь из Армии, потому что мое положение в отношении Д. Низи становится невозможным и я здесь не нужен. Я говорил об этом с Владимиром, и он совершенно со мною согласен. Принять начальство Западной Армии в тех условиях, как того желает Д. Низи, я не могу; стало быть, что ж мне здесь делать? В Рущукский отряд уже назначен Тотлебен, так что я свободен. Если же несмотря на все это Папа прикажет мне оставаться и принять начальство над Западн. отрядом, имея Гурко начальником моего штаба, конечно, я подчинюсь и исполню долг свято, но не могу скрыть, что этим Папа принесет в жертву своего сына!..
Там же, л. 246-247.
Село Брестовец. Болгария. 1 января 1878. Воскресенье.
Моя милая душка Минни, в первый раз, что приходится писать тебе письмо в самый новый год и обнять тебя только мысленно и пожелать от всей души нам обоим наше старое, милое, дорогое счастье; нового не нужно, а сохрани Господи нам то счастье, которым мы уже благодаря твоей великой милости пользуемся более 11-ти лет! Вот что я желаю и тебе и себе от души и уверен, что и ты большего счастья не желаешь, потому что его нет и не нужно.
Я все ждал, что ты мне пришлешь Георгиевский крест, как Михенъ послала Владимиру, но увы! Ошибся и теперь приходится самому себе заказать, потому что одного мало.
Шубку получил, но к сожалению, она опять никуда не годится, мала, узка и не влезает, так что пришлось и ее подарить, чтобы не валялась напрасно; отдал ее Барятинскому, который очень доволен, а сам я заказал себе полушубок казаку, который отлично сшил его, и, наконец, у меня хоть что- нибудь есть меховое, а то пришлось бы всю зиму остаться без меха, а мои вещи пропали и не едут.
3 января. Вторник.
Вчера получил, наконец, вещи, посланные тобой с Какарюким, и письмо N 14, за которое благодарю от души. Вещи в Чугуевский Уланский полк надеюсь послать сегодня или завтра, приемщики из полка приехали, которых они вовсе не имели и очень нуждались в них. Эти полушубки
стр. 130
я получил из Красного Креста вместе с другими вещами. Я жду еще из Москвы 200 полушубков от купца Морозова. Холод и мороз стоят сильные и не думает делаться теплее, просто противно, а мы еще на Юге; хорош Юг, нечего сказать!
Я еще не благодарил тебя за твое милое письмо N 77, полученное 3 дня назад... Слава Богу, что Папа поправился, так всегда, неприятно и несносно, когда он простужается и, кроме того, еще лихорадка.
3 января.
Папа тебе, вероятно, передал его решение насчет меня и Владимира. Я получил вчера вечером телеграмму Папа с приказанием мне и Владимиру оставаться на наших местах впредь до приказаний. Решительно непонятно, зачем один день нас требуют в Петербург, потом приказывают ехать догонять гвардию, потом опять оставаться, опять ехать - и так в продолжение месяца, мы получили четыре разных приказаний, и ничего из этого не вышло. Замечательно, что ничего не могут решить окончательно и все так идет здесь. Папа пишет одно. Дядя Низи другое. Папа хочет так, Дядя хочет иначе, и опять ничего решенного нет. Ах, дай Бог, чтобы все это кончилось, наконец, пришло бы в нормальное положение,
Ах, я забыл тебя поздравить с назначением Oncle Hans губернатором Булгарии, это прелесть! Другие газеты говорят, что это место предложено Waldemar, тоже недурно!
Читал в Кронштадском Вестнике, что В. В. Зиновьев телеграммой первый возвестил в Кронштадт о подвиге России! Это прелесть. Я уверен, что Коко страшно бесился и был недоволен. Матросы с "Церевны" и черноморские, которые у нас в отряде, на святках нарядились медведем, журавлем и в разные костюмы и ходили по деревне и так напугали болгар, которые вовсе этого не ожидали; собаки и мальчишки бегали за ними и смеху было много. Вообще теперь мы живем совершенно деревенскою жизнью, так как никаких военных действий нашему отряду не предстоит, кроме аванпостной службы и небольших рекогнесировок, чтобы наблюдать за неприятием... Общество сделалось еще приятнее с приездом Тотлебена и кн. Имперетин- ского и вообще живется всем хорошо, потому что все в ладу [друг] с другом и все порядочные люди и ведут себя отлично. С Тотлебеном я больше познакомился и сблизился, и замечательно здраво он судит о событиях;
совершенно самостоятельно и прямой и честный человек, как я теперь вполне убедился. Кн. Имеретинский - умный способный офицер и весьма приятный собеседник; всегда в духе, интересуется всем и порядочный во всех отношениях человек.
Я боюсь только одно, что Тотлебену и Имеретинскому все-таки неприятно и неловко, потому что они оба приехали сюда заменить меня и Ванновского и между тем уже целый месяц прошел, а я все тут же.
Село Брестовец. 4 января. Среда.
Этот раз посылаю вид нашего села уже зимой и не в столь привлекательном виде, как это было осенью; но надо отдать справедливость югу, что почти всегда солнце и ясно, но так как Поленов находит страшно трудным схватить солнечное освещение на снегу, то предпочел сделать вид и просидит несколько дней. Ты наверно слышала от Папа, что король прусский прислал мне и Владимиру орден pour Ie merite на шею и вместе с этим написал мне премилое письмо.
5 января. Четверг.
Сегодня получили известие, что сербы взяли Ниш с большим количеством орудий, ружей, патронов и всякого запаса. Наши войска тоже подвигаются все вперед и идут безостановочно. У нас здесь тихо, ничего нового и скука страшная; да, невесело оставаться таким образом на месте и знать, что мой гвардейский корпус там, за Балканами. Странная, правда, судьба, моя и Владимира, участвовать в войне и все время не при своих частях, а казалось бы, чего же проще, как принять мне мой корпус, а Владимиру -
стр. 131
свою дивизию. Здесь, слава Богу, мы исполнили свою задачу, свой долг, до конца довели возложенное на нас дело, ну так и нечего больше делать. А теперь вот уже больше месяца, что все обещают вернуть нас обоих к гвардии, а вместо того только и есть, что обещания да нерешительность и неопределенность нашего положения, как это было все время.
Если будет на днях заключено перемирие, то, конечно, нам не стоит ехать туда, но если будут продолжаться военные действия, то будет весьма трудно догнать и доехать до гвардии и легко можно опоздать.
Сегодня были у обедни и водосвятия, которое происходило в церкви. Была поставлена посередине большая бочка с водой, вместо Иордана, и потом все черпали воду и пили.
Я продолжаю ходить пешком и делаю большие прогулки по окрестностям, но теперь так скользко, что трудно много ходить, такая гололедица. Несчастные лошади страшно скользят и в особенности, которые везут тяжести и обоз. Кавалерия по дорогам должна идти пешком, а артиллерия ели-ели продвигается. По ту сторону Балкан там гораздо лучше, теплее и снегу почти нет.
Как идут уроки у Ники и доволен ли им Григорий Григорьевич, что делает Жоржи, с кем учится и послушен ли, чем прежде? Как меня интересует Ксенья, я уверен, что она меня не узнает; в ее возрасте 8 месяцев много значит, и она была так мала, когда я уехал, почти не говорила, а теперь я воображаю, как она болтает!
Ах, Боже мой, когда же, наконец, я Вас увижу всех снова?! Тяжелое и трудное испытание послал нам Господь в этой разлуке, и нелегко бывает подчас терпеть такую долгую разлуку, и единственное утешение - это то, что используешь свою обязанность и долг службы своему Государю и Отечеству! Слава Богу, послужила армия своему Государю и Отечеству и доказала на деле свою преданность ему и свято исполняла везде и во всем свой долг чести русского оружия! Это - громадное утешение и знаменательная вещь в настоящее "время для России. Господь не оставил нас всех, армию и матушку Россию, и везде Его великая милость видна, во всех событиях нынешней компании. Да благословит Он ее до конца.
Там же, д. 708, N 62. л. 1-7.
6 января. Пятница. Крещение.
В 11 ч. были у обедни, и был церковный парад и освящение знамен. Участвовали взводы от Атаманского полка, Волховского, 2 Саперного батальона, 12 Казачьего полка и команда моряков. Погода сегодня ужасная, холодно, страшный ветер с вьюгой, отвратительно.
Дунай окончательно замерз и уже пешком можно ходить, надеемся, что скоро можно будет перевозить и тяжести, а то очень трудно с продовольствием, потому что сколько уж дней почти подвоза не было и перевозили только маленькую часть на катерах и понтонах, весьма медленно.
Кажется, что скоро придется нам снова начать военные действия и идти на Рущук и Разградъ; по крайней мере, Д. Низи очень настаивает на этом. Завтра собираются у меня корпусные командиры для обсуждения этого вопроса и тогда решим, что можно будет предпринять для приведения сего плана в исполнение. Дай Бог, чтобы это не нужно было, потому что, может быть, перемирие будет закончено к этому времени, но на всякий случай надо быть готовыми, если прикажут идти.
Посылаю тебе сегодня еще целую коллекцию видов села Брестовец, сделанные одним саперным офицером любителем. Пожалуйста, собири все фотографии, которые я тебе прислал в два альбома; один для видов Румынии, а другой- для Болгарии. Жаль будет, если они растеряются, у меня нет вторых экземпляров, я все послал тебе, что мог достать, а для меня это останется приятным воспоминанием нашей боевой жизни. Пожалуйста, не забудь заказать и сделай это. До свиданья, моя милая душка Минни, обнимаю тебя от всей души, радость дней моих... Целую крепко душек детей. Христос с вами, мои душки.
Твой верный друг Саша.
Там же,, л. 7-8.
стр. 132
7 января 1878. Суббота.
Наконец, казак Сергей приехал сегодня и привез мне твое милое 76 письмо, за которое благодарю от всей души, хотя оно уже было довольно старое, т. е. от 18 Декабря.
8 января. Воскресенье. Сегодня опять сильный мороз, и в комнате моей было всего 1 тепла, когда я встал; печка топится трудно, потому что дрова сырые и не скоро нагревается, но зато потом тепло и хорошо, но дует от пола и от стен страшно. Приходится постоянно сидеть в теплых сапогах, а когда и это не помогает, то я влезаю ногами в меховой мешок, купленный в Бухаресте, но такой маленький, что обе ноги за раз не влезают, а приходится согревать сначала одну ногу, а потом другую.
9 января. Понедельник.
Вчера целый день прождал понапрасно известий из Главной квартиры о ходе мирных переговоров, так-таки ничего и не получили, а все ждут с страшным нетерпением. Нам весьма важно знать, чем кончатся переговоры, потому что в случае если турки не согласятся на наши требования, мне приказано с моим отрядом идти на Разград и, если возможно, овладеть им и потом сильным отрядом подойти к Рущуку и постараться заставить турок сдать нам эту крепость и город. Ведь наши, конечно, рвутся вперед; если сегодня еще я ничего не получу, то завтра с утра войска начинают наступление. Авось, Господь не оставит нас и здесь и благословит наше оружие и поможет, как до сих пор помогал во всем! Но, конечно, дай Бог, чтобы это не нужно было; еще лучше было бы без боя покончить с этими городами, и опять дорогая русская кровь не была бы понапрасно пролита. Довольно мы ее проливали и часто совершенно напрасно!
Ты уже, конечно, знаешь от Папа, что он приказал мне и Владимиру оставаться на своих местах и не ехать к Гвардии. Теперь милый наш Рущукский отряд переименован в Восточный отряд и присоединены к нему еще войска Тырновского отряда; так что все пространство от Дуная до Балкан в моем распоряжении. Конечно, тут особенно лестного нет и я уверен, что это сделано Главнокомандующим только для того, чтобы меня не пускать за Балканы, где он не желает меня иметь, да и не особенно мне самому хочется ехать туда, потому что в этой обстановке, в которой находится теперь отряд генер. Гурко, не весело принимать отряд, уже сильно расстроенный и ослабленный!
...Что за беспорядок в тылу армии, это себе представить нельзя. Интендантство продолжает бездействовать. Товарищество жидов продолжает грабить казну самым безцеремонным образом, и несмотря на это мы все-таки ничего не получаем и ничего к нам не подвозят.
Теперь Д. Низи и вся эта компания увлеклась забалканским походом, никаких распоряжений о продовольствии армии не делают, о сообщениях не заботятся, добиться толку до сих пор нельзя никакого от Полевого штаба; просто отвращение, что за администрация. С каждым днем все больше и больше приходишь к заключению,, что Д. Низи- отвратительный Главнокомандующий.., мерзейший поляк, и весь штаб и главная квартира - подлейшая сволочь. Ропот на Главнокомандующего и его штаб увеличивается с каждым днем, и никакие забалканские победы и успехи не изгладят в армии того впечатления, которые она вынесла из этой 8- месячной компании; не Главнокомандующему Россия обязана последними успехами, а молодецким, геройским и чудным нравственным духом русским войскам и честным начальникам.
Сам Д. Низи ничего не видит, ничего не понимает, ничего не знает, воображает, что все идет великолепно, что все его обожают и что он всему голова! Сильно же будет его разочарование, если когда-нибудь он увидит и узнает все, что было, и все, что происходит; но не думаю, чтобы он когда- нибудь сознается, наконец, что он совершенно не способен быть Главнокомандующим, недостаточно у него такта на это и недостаточно он
стр. 133
умен, чтобы сознать это! Бог ему судья и Бог ему простит, не ведут, что творит! Но армия не простит, она не может, она не смеет ему простить! Слишком эта неспособная личность стоила России, армии и нам, всем русским! Грешно было бы забыть все это и непростительно для потомства! Что за приказания получаем мы от Главнокомандующего, просто смешно, до чего глупо! Все решительно смеются!
Например, 4 дня назад получаю я вдруг телеграмму от Д. Низи следующего содержания: "Немедленно пошли парламентера в Рущук, потребовать сдачи его. Необходимо поддержать это требование наступлением войск не ввязываясь в настоящий бой". Конечно, получивши эту телеграмму все хохочут и становятся в тупик, что это - шутка или серьезно? Вот до чего глупость Главнокоманд. может дойти!
11 января. Среда.
На днях получил приказание Главнок. отменить всякие движения вперед и войскам оставаться на прежних местах. Просто ничего не разберешь;
один день немедленно сделать то, на другой день - не сметь предпринимать ничего, да что же это, наконец?
Да если-бы я исполнял все приказания Главнок., то черт знает что было бы с нами и моим отрядом. Слава Богу, я проучен и знаю цену этим приказаниям и поэтому не тороплюсь или вовсе не исполняю, если они слишком глупы, как высылка парламентера к Рущуку; конечно, я никого не посылал и через день получил приказание отнюдь не трогаться вперед. Хорош бы я был, если исполнил приказание. Посмешище перед всей армиею, перед Россией, да никто бы верить не хотел, что это приказание Главнокомандующего, и, конечно, все бы пало на мою шею. Почему отменили наступление нашего отряда на Разград и Рущук, не знаю, но полагал, что оно в связи с мирными переговорами; но каково же было наше удивление: мы думаем что ввиду переговоров, которые идут хорошо, приказано было приостановить всякие движения вперед, но ничуть не бывало, все отряды идут вперед, не останавливаясь, одному нашему приказано ничего не предпринимать! Непонятно и досадно для войска.
Мое терпение совершенно лопнуло, я твердо решился просить у Папа разрешение выехать из армии и чтобы он окончательно вызвал нас обратно домой.
Жду теперь только, чтобы узнать, чем кончатся переговоры о мире. Если хорошо кончатся, то, само собой разумеется, нам больше нечего здесь делать, если же затянутся и мы все-таки с Владимиром останемся в том же положении, как теперь, то мы решились проситься прочь отсюда. Невыносимо оставаться здесь и ничего не делать, ничего не знать, без известий, кроме дурацких и безграмотных телеграмм Главнокомандующего. Он ни разу не потрудился мне сообщить, как идут переговоры и какие главные условия для заключения перемирия, я решительно ничего не знаю и совершенно как будто меня здесь нет. Для чего я здесь, я сам не знаю! Что мне тут оставаться, к чему, кому я приношу пользу, решительно не понимаю. Остался я здесь, потому что Папа желал, чтобы я принял мой Гвардейский корпус, но Дядя Низи, видно, не желает, и мне приказано оставаться здесь.
Боже, что я претерпел морально здесь, за это время, не желаю никому пройти через это испытание и все время мое положение было ненормальное, самое незавидное, каким-то чернорабочим, а прочим предоставили уже пожинать лавры за Балканами и именно тем, которые всего менее заслуживали это, как, например, Скобелев, Струков и Гурко! А например, молодец генер. Радецкий, герой Шипки, оставлен в резерве. Кн. Мирский тоже. Все выдвигают самых низких и непорядочных людей. Правда, досадно и отвратительно.
Я не о себе хлопочу, мне ничего не надо, я ничего не желаю, слава Богу, Господь помог мне исполнить мой долг до конца с честью, чего же мне больше, но за прочих досадно. Гвардия, например, какими молодцами себя показала, а об ней почти ничего не говорится, всегда глухо выражаются: отряд генер. Гурко, и больше ничего.
Там же, л. 11--15.
стр. 134
13 января 1878.
Вчера приехал Рагуля и привез мне твое милое, хотя и маленькое письмо N 80, за которое очень благодарю. Но зато сегодня, наконец, приехал курьер и привез твое милейшее интересное и длинное письмо N 78. Ты не можешь себе представить, какое счастье для меня получать такие письма, как я наслаждался и как мне грустно становится, как тянет домой.
Я даже плакал немного, потому что я себе не позволяю это удовольствие, часто и тяжело становится, как начнешь вспоминать про дом, про детей, а в особенности про тебя, моя душка! Прости, что пишу все это и еще больше тебя расстраиваю; знаю, что и тебе не весело, не легка эта разлука, но что- же делать, Господу так угодно, и мы должны преклониться перед Его святою волею, и это ведет всегда к лучшему, к нашей же, наверняка, пользе, оно и быть иначе не может, и это громадное и единственное утешение.
Тяжело мне лично одно - это то, что я оставался здесь по-видимому понапрасно; вместо того, чтобы быть за Балканами, как того желал сначала Папа, я сижу здесь и хоть счастлив, что расстался с моим милым отрядом, да ему не дают ничего делать, и в настоящую минуту оно особенно тяжело и неприятно ввиду того, что все идут вперед, кроме меня и Владимира.
14 января. Суббота.
Сегодня утром я еще раз прочел твое милейшее письмо N 78 и наслаждался им, потому что чувствовал, что мы следили друг за другом во все дни праздников. Вам, конечно, было тяжелее и грустнее, чем нам, потому что здесь мы все одинаково проводили их, со всеми войсками, с которыми разделяем и радости и печали. Оставаться дома гораздо хуже в этих случаях и в особенности одной; Слава Богу, дети при тебе и это громадное утешение и благословение Божие.
Что делается в Главной Квартире Д. Низи, решительно ничего не знаем: вот уже 3-й день без телеграмм. Ужасно боюсь, чтобы там не заварили кашу, которую потом придется расхлебывать несчастной России, из-за неспособности Главнокомандующего. Ты не можешь себе представить, до чего доходит недоверие к Д. Низи; несмотря на все эти блестящие дела за Балканами, которые, правда, шли великолепно по результатам, достигнутым нами, все еще боятся, чтобы он чего-нибудь не напутал, а теперь в особенности боимся, чтобы при мирных переговорах он не наделал бы глупостей с детским и наивным до глупости воззрением на настоящие события, от которых зависит все будущее для России.
Получил я сегодня в 3 ч. твое милейшее письмо N 79 от 1 января: ты не можешь себе представить, до чего эти 2 последних письма сделали мне удовольствие, просто не знаю, как тебя благодарить за них. Я с таким вниманием, с такой жадностью читал их. Теперь мне немного стало ясно, почему Папа решился нас оставить здесь, но не понимаю, как он мог не настоять на том, чтобы Обручев был бы, наконец, назначен; тогда еще было время, теперь уж поздно!
Ты пишешь, как грустно проводила праздники, да, невесело должно было быть вам! Твое объяснение с Мама, к сожалению, меня вовсе не удовлетворяет, я не могу поверить, чтобы это только была разсеянность, нет, тут было больше, чем разсеянность, здесь должен быть умысел, потому что забыть телеграфировать по разсеянности 6 раз подряд невозможно. Мама, может быть, не хочет тебя разстраивать и печалить, но здесь должно быть что-нибудь серьезнее!..
Посылаю тебе еще целую коллекцию фотографий, и ты можешь видеть меня на ней с бородой, в моем полушубке. Одну группу отдай Сергею, с надписью для него...
До свиданья, моя милая душка Минни, обнимаю тебя от всей души и целую мою собственную маленькую жену. Крепко целую душек детей. Христос с вами, мои душки.
Твой верный друг Саша.
Новые публикации: |
Популярные у читателей: |
Новинки из других стран: |
 |
Контакты редакции |
О проекте · Новости · Реклама |
|
Либмонстр Россия ® Все права защищены.
2014-2026, LIBMONSTER.RU - составная часть международной библиотечной сети Либмонстр (открыть карту) Сохраняя наследие России |
|
Россия
Беларусь
Украина
Казахстан
Молдова
Таджикистан
Эстония
Россия-2
Беларусь-2
США-Великобритания
Швеция
Сербия
