Созданная к концу XIX в. позитивистская¹ концепция исторического источника, виднейшими выразителями которой были французские историки Ш. - В. Ланглуа и Ш. Сеньобос, исходила из представления об истории как совокупности установленных фактов, извлекаемых из документов - "следов" прошлой деятельности людей. Девятнадцатое столетие, по выражению английского буржуазного историка Э. Карра, было "великой эпохой факта". Когда Л. Ранке в 30-х годах XIX в. заметил, что цель историка состоит в том, чтобы "просто показать, как все было на самом деле", то этот, по мнению Э. Карра, не очень глубокий афоризм имел "потрясающий успех". "Три поколения немецких, британских и французских историков, - пишет он, - шли в бой, провозглашая эти магические слова как заклинание... Позитивисты в своей претензии на то, чтобы превратить историю в точную науку, всем своим авторитетом способствовали утверждению этого культа фактов"² .

Представляя историю как "совокупность установленных фактов", позитивисты полагали, что нужные историку факты содержатся (по крайней мере, в "полуготовом" виде) в самих исторических документах, главным образом письменных, из которых остается только извлечь их с по-

¹ Позитивизм (от лат. positivus - положительный) - субъективно-идеалистическое в основе своей направление в буржуазной философии, социологии и историографии, возникшее в 30 - 40-х годах XIX века. Претендуя на то, чтобы стать выше материализма и идеализма, позитивизм во всех своих формах (эмпириокритицизм, или махизм, критику которого дал В. И. Ленин в своей работе "Материализм и эмпириокритицизм", неопозитивизм, вариантом которого является логический позитивизм) пренебрегает философским мышлением, противопоставляя ему "положительное" (позитивное) знание, полученное как результат отдельных наук или как следствие их синтетического объединения. Позитивистское направление в буржуазной историографии игнорировало особенности истории как науки и пыталось превратить ее в "положительную", "точную" науку, используя для этого понятия и методы исследования, заимствованные из естествознания. Хотя обращение историков-позитивистов под влиянием марксизма к изучению социальной и экономической истории имело известное прогрессивное значение для развития буржуазной исторической мысли, позитивистская методология истории, будучи неизмеримо ниже возникшего одновременно с нею исторического материализма, не смогла в силу внутренне присущих ей идеалистических оснований удовлетворить потребности развития исторической науки. Методологическая ограниченность позитивистской историографии и усиление реакционности самой либеральной буржуазии, интересы которой представлял позитивизм, приводят его в конце XIX в. к глубокому идейному кризису, выразившемуся, прежде всего, в отказе буржуазных историков от исторических обобщений и в стремлении свести задачи исторической науки к простому описанию фактов (подробную характеристику позитивизма см.: И. С. Нарский. Очерки по истории позитивизма. М. 1960; И. С. Кон. Неопозитивизм и вопросы логики исторической науки. "Вопросы истории", 1963, N 9; Е. В. Гутнова. Место и значение буржуазной позитивистской историографии второй половины XIX в. в развитии исторической науки (по материалам медиевистики). "Средние века". Выл. 25. М. 1964.

² E. H. Carr. What is History? L. 1962, p. 3. Общую оценку этой интересной, но не лишенной методологических противоречий книги Э. Карра см.: В. Б. Карьева. Философия безнадежного оптимизма. "Вопросы философии", 1964, N 7.

стр. 91

мощью методов "исторической критики", или, как иронически выразился английский буржуазный историк Р. Коллингвуд, с помощью "ножниц и клея"³ . Согласно остроумному замечанию Э. Карра, позитивисты считали, что "факты, потребные историкам, содержатся в документах, надписях и т. д., подобно рыбам на прилавке у торговца. Историк собирает их, несет домой и готовит из них блюдо в соответствии с собственным вкусом"⁴ .

Исторические документы, представляемые как некие "кладовые" нужных историку фактов, считались единственной исходной предпосылкой и основой исторического познания, необходимым условием существования самой исторической науки. "Нет документов, нет и истории", - такова была разделяемая большинством историков формула Ш. - В. Ланглуа и Ш. Сеньобоса, утверждавшая безусловный приоритет источников над историческим мышлением. Вместе с тем характерное для позитивистски настроенных историков нигилистическое отношение к теоретическому мышлению привело к тому, что указанная формула стала использоваться ими для оправдания эмпиризма и связанного с ним фетишизма документов, низводившего роль интеллекта историка в их критике до уровня пассивного регистратора исторических фактов. "Фетишизм фактов" в XIX в., по справедливому замечанию Э. Карра, "находил свое естественное оправдание и дополнение в фетишизме документов. Документы были ковчегом завета в храме фактов. Благоговейный историк подходил к ним со склоненной головой и говорил о них со священным трепетом. Признавалось только то, что подтверждалось документами"⁵ .

Представление об исторических документах как неких вместилищах "готовых" фактов прочно удерживалось в сознании буржуазных историков до тех пор, пока они в той или иной мере были убеждены в идеографическом характере исторических знаний и, следуя этому убеждению, ограничивались преимущественным изучением так называемой событийной истории, понимая под нею главным образом историю политических событий. Поскольку единичные, однократные события, изучаемые политической историей, обладают сравнительно простой структурой и, следовательно, могут получать более или менее непосредственную констатацию в рамках того или иного отдельно взятого источника, постольку каждый такой источник, подвергшийся предварительной критической проверке, представлялся вполне надежным материальным свидетельством реальности добываемых историком фактов. Поэтому на уровне фактографического исследования историк еще мог сравнительно легко решать проблему отбора существенных для его темы источников. Достаточно было обнаружить в одном или нескольких источниках наличие непосредственного отражения интересующего его события и определить степень его достоверности, чтобы можно было говорить о существенности данного источника как материального свидетельства реальности искомого факта. Поэтому и самый источник еще представлялся историку вполне осязаемым, независимым от его сознания, более или менее строго очерченным, точным и определенным. Понимаемый таким образом источник считался более или менее надежной основой объективности исторического познания, а сами историки, как правило, не сомневались в том, что в своей исследовательской работе они имеют дело с реальными событиями прошлого.

Однако в связи с развитием социально-экономического направления в буржуазной историографии решение проблемы исторического источника существенно усложнилось. Возникнув во второй половине XIX в. в значительной степени под влиянием марксизма, социально-экономическая история в начале XX в. превращается в важную отрасль исторического знания. В результате этого происходит качественное изменение

³ R. Collingwood. The Idea of History. N. Y. 1956, p. 257.

⁴ E. H. Carr. Op. cit., p. 3.

⁵ Ibid., p. 10.

стр. 92

самого предмета исторической науки, значительно расширяется круг используемых ею источников, и совершенствуются методы их исследования⁶ . В отличие от примитивной "событийной" истории социально-экономическая история имеет дело с особым видом явлений - с социально-экономическими отношениями и процессами, которые в силу сложности своей структуры, хронологической длительности и широты географических рамок не охватываются непосредственным наблюдением очевидцев и потому не находят целостного отражения в одном или даже нескольких отдельно взятых источниках. Данные, свидетельствующие о наличии в прошлом каких-либо социально- экономических отношений или процессов, оказываются как бы рассредоточенными в массе различных источников. Каждый из них, являясь свидетельством, достаточно определенным по отношению к отдельному элементу социально-экономического процесса, в то же время оказывается весьма неопределенным свидетельством сто отношению к данному процессу в целом. Отсутствие целостного отражения социально- экономического явления в том или ином источнике заставляет буржуазных историков отказаться от прежнего наивного представления об источнике как вместилище полуготовых фактов. Соответственно изменяется и само понятие "исторического факта"⁷ .

Становится очевидным, что установление такого факта в области социально- экономической истории возможно лишь окольным путем, путем детального изучения огромной массы источников и их статистической обработки, которая обязательно предполагает синтезирование сведений, разбросанных в многочисленных источниках. Поэтому установление исторического факта оказывается результатом исследования, полученным благодаря изучению массы источников и статистических данных и содержащим в себе определенный уровень обобщения. Начатый в этой связи теоретический анализ понятия исторического факта показал, что так называемые элементарные факты, с которыми оперирует преимущественно событийная история, по своей структуре так же неисчерпаемы, как и более сложные факты социально- экономической истории. Они многими нитями связаны с другими прилегающими к ним фактами, и поэтому их установление также предполагает определенный синтез сведений, которые содержатся в различных источниках, описывающих единичные события.

Выявление исключительно важной роли творческого мышления в установлении "элементарных фактов" и изменение понятия об историческом факте приводят к разрушению устаревшего представления об истории как собрании и сопоставлении готовых фактов. По признанию самих буржуазных историков, "позитивистское представление о том, что история будто бы является не более, чем собранием и составлением готовых "фактов", которые остается только связать "каузальной (причинной. - Г. И.) зависимостью"..., оказывается сегодня разрушенным во всем мире"⁸ . Переход на более высокий, синтетический уровень исследования в области политической истории ставит перед историком и более сложную задачу - выявить по возможности все прилегающие области исследуемого им элементарного факта, то есть установить его непосредственные и косвенные причины и следствия, определить его место и значимость в причинной цепи других связанных с ним фактов. Постановка такой задачи вынуждает историка предельно расширять круг возможных источников, причем каждый из них, рассматриваемый отдельно, далеко не все-

⁶ См. И. С. Кон. Философский идеализм и кризис буржуазной исторической мысли. М. 1959, стр. 39 - 43.

⁷ См. Г. М. Иванов. К вопросу о понятии "факт" в исторической науке. "Вопросы истории", 1969, N 2.

⁸ G. Ritter. Leistungen, Probleme und Aufgaben der Internationalen Geschichts- schreibung zur neueren Geschichte (16 - 18. Jahrhundert). "Relazioni del X Congresso Internationale di Scienze Storiche". Vol. VI. Firenze. 1955, S. 294 - 295.

стр. 93

гда может быть определен как существенный для доказательства прилегающей области исследуемого факта. Таким образом, и в области исследования истории политических событий возникает ситуация, при которой понятие источника усложняется, расширяется и часто становится, по мнению буржуазных историков, таким же "расплывчатым" и "неопределенным", как и в области исследования социально-экономической истории. "Вполне очевидно, - пишет в этой связи французский буржуазный историк А. - И. Марру, - что просто невозможно сказать, где начинается и где кончается документ; понятие документа постепенно расширяется, и это кончается тем, что оно охватывает и тексты, и памятники, и всякого рода наблюдения"⁹ . Однако, если для марксистской историографии "неопределенность", а по существу релятивность, относительность источников и фактов, выразившаяся в усложнении понятий о них, ни в коей мере не исключала, а, напротив, предполагала присущий им момент абсолютной истинности, без которого вообще не может быть научно-исторического познания, то для идеалистических направлений буржуазной историографии XX в., решавшей определенные социальные задачи, относительность источников и фактов явилась теоретической основой нигилистического отрицания их объективного содержания под видом критики "культа фактов" и "фетишизма документов".

Благодаря расширению круга источников и совершенствованию методики их изучения выявляются новые, более сложные аспекты проблемы соотношения исторического источника и исторического мышления. В значительной степени этот процесс связан с более или менее глубоким осознанием буржуазными историками активной творческой роли исторического мышления в выявлении, отборе и интерпретации источников. Если раньше это мышление было приковано главным образом к так называемой письменной традиции и, как правило, не выходило за пределы той истории, которая охватывалась письменными документами, то теперь, особенно в связи с успехами в области археологии, пространственный горизонт истории значительно расширился, углубилось ее проникновение в прошлое. Вовлечение в оборот исторического исследования новых видов источников, сопоставление археологического материала с данными письменных документов, использование достижений вспомогательных исторических дисциплин (эпиграфики, нумизматики, сфрагистики и т. п.), а также и новых для истории статистических методов обработки массовых данных - все это не только расширило источниковедческую базу исторического исследования, но и существенно изменило самый характер исторического мышления, подход исследователя к источникам, сделав этот подход более интегральным и глубоким.

Вооруженное более точными и эффективными методами исследования историческое мышление оказалось способным превращать бесчисленные и разнообразные остатки прошлого, мимо которых прежде равнодушно проходил историк, в источники и свидетельства достоверности новых исторических знаний. Соответственно и историк получил возможность извлекать из уже известных, и, казалось бы, вполне изученных источников гораздо больше информации, чем раньше. Само накопленное историческое знание становилось, в свою очередь, источником, основой и средством приобретения нового исторического знания. Оказалось, что "чем больше имеется исторических знаний, тем больше сведений можно извлечь из исторического материала"¹⁰ . Осознание буржуазными историками такого рода зависимости между имеющимися знаниями и вновь вовлекаемыми в научный оборот документами приводит многих из них к субъективистскому представлению о том, что сами источники полностью зависят от исторического мышления, от накопленных знаний, от изобре-

⁹ H. - I. Marrou. De la connaissance historique. P. 1955, pp. 77 - 78.

¹⁰ R. Collingwood. Op. cit., p. 247.

стр. 94

тательности интеллекта историка и его методической вооруженности. Поэтому, утверждают они, историк не должен делать из документов фетиша¹¹ .

Таким образом, возрастание творческой роли исторического мышления в исследовании со всей очевидностью показало ограниченность прежней позитивистской концепции исторического источника, основанной на метафизическом представлении о пассивности исторического мышления, о его рабской зависимости от источников.

Однако начавшаяся в этой связи резкая и во многом справедливая критика методологических установок позитивистской историографии со стороны представителей различных направлений буржуазной исторической мысли не вышла за пределы положенных в ее основание идеалистических посылок и потому с самого начала оказалась неспособной дать правильное решение проблемы соотношения исторического источника и исторического мышления. Критический пересмотр идейного багажа позитивизма, начатый как поход против "фетишизма документов" и "культа фактов", на деле привел многих буржуазных историков к фетишизации мышления историка и тем самым к отрицанию объективного содержания исторических документов. Выступая против "иллюзий" относительно возможности постижения объективной исторической истины, высмеивая наивные представления о полуготовом историческом знании, содержащемся в документах и добываемом из них с помощью "ножниц и клея", а также всячески спекулируя на специфике исторического познания, буржуазные теоретики пытаются обосновать более "рациональные", а по существу, более субъективистские концепции исторического знания, построенные на абсолютизации роли историка и его мышления в познании прошлого и направленные в соответствии с определенными решаемыми ими социальными задачами не столько против позитивизма, сколько главным образом против исторического материализма.

Антипозитивистская реакция в буржуазной методологии истории привела в последней четверти XIX в. к возникновению так называемой "критической философии истории", у истоков которой стояли Ф. Г. Брэдли в Англии и В. Дильтей в Германии¹² . В отличие от традиционной классической философии истории, которая пыталась понять сущность самого исторического процесса и которая пренебрежительно характеризуется современными буржуазными теоретиками как спекулятивная, метафизическая, догматическая и т. п., "критическая философия истории", часто называемая еще "неоидеализмом", акцентирует внимание на исследовании логико-гносеологической проблематики исторической науки, то есть на изучении познавательной, мыслительной деятельности историка.

Однако содержание "критической философии истории" отнюдь не исчерпывается столь характерной для нее логико-гносеологической проблематикой. Согласно утверждению одного из ведущих лидеров французского "неоидеализма", А. - И. Марру, "критическую философию истории" можно считать теорией, утверждающей "решающую роль активного участия историка, его мысли, его личности в процессе исторического познания". Полагая, что "история неотделима от историка", что она "результат творческого усилия историка"¹³ , неоидеалисты приходят к

¹¹ См. E. H. Carr. Op. cit., p. 10.

¹² О взглядах Ф. Г. Брэдли как одного из основателей школы "критики исторического разума" см.: М. А. Киссель. "Критическая философия истории" в Великобритании. "Вопросы истории", 1968, N 5. Характеристику взглядов В. Дильтея см.: И. С. Кон. Вильгельм Дильтей и его "Критика исторического разума". "Критика новейшей буржуазной историографии". Л. 1967.

¹³ H. - I. Marrou. Op. cit., pp. 51 - 55. Подчеркивание зависимости исторического познания от субъекта, указывает американский буржуазный историк Г. С. Хьюз, составляет "главный тезис неоидеалистов" (H. S. Hughes. History as Art and as Science. N. Y. 1964, p. 10).

стр. 95

крайне субъективистским выводам, отрицающим существование объективной исторической реальности. Р. Арон, например, утверждает, что "не существует исторической реальности, которая бы предшествовала науке и которую последняя должна была бы воспроизводить"¹⁴ . Основанная на этих методологических посылках и направленная, прежде всего против марксистского понимания источников как независимых от историка материальных продуктов человеческой деятельности, неоидеалистическая концепция исторического источника всячески подчеркивает зависимость содержания его от исторического мышления, ставя тем самым под сомнение самое возможность получения объективной исторической истины.

В разработке идейно-теоретических основ неоидеалистической концепции исторического источника видную роль сыграл итальянский философ и историк Б. Кроче (1866 - 1952 гг.), который, по общему признанию буржуазных историков, стал наиболее модным в 20-е годы и явился "вдохновителем исторических исследований на всем Западе"¹⁵ . Начав свою научную деятельность в конце прошлого века, Б. Кроче получил широкую известность благодаря, прежде всего, своим выступлениям против господствовавшей в итальянской буржуазной историографии того времени позитивистской методологии истории. Разносторонне эрудированный мыслитель, испытавший на себе кратковременное влияние идей исторического материализма, Б. Кроче вскоре стал признанным лидером неогегельянского идеализма, превратившегося в Италии в ведущее философское течение, выражавшее социально-политические устремления либеральной буржуазии. Будучи не только идеологическим, но и политическим лидером итальянского буржуазного либерализма, руководителем созданного им общетеоретического журнала "Critica", членом сената (с 1910 г.), министром просвещения в 1920 - 1921 гг. в правительстве Джолитти, Б. Кроче во многом способствовал подготовке фашистского режима, видя в нем единственную возможность "спасения" Италии от демократического движения и "революционной анархии". Вместе с тем, несмотря на присущий его взглядам откровенный антидемократизм, либерал Б. Кроче не стал фашистом и после прихода к власти Муссолини перешел в оппозицию к фашистскому режиму; однако она носила весьма противоречивый характер, поскольку в отличие от воинствующего антифашизма Итальянской коммунистической партии была либерально-консервативной позицией пассивного, "выжидательного антифашизма", для которого, как указывал член Политбюро ИКП Д. Амендола, "речь шла не о борьбе за ниспровержение режима, но о сохранении особой позиции, позиции неприсоединения, подготовки к тому, чтобы кризис фашизма не превратился завтра в кризис монархического государства"¹⁶ . Политическая позиция, занятая Б. Кроче в период фашистской диктатуры, во многом определила его историческую концепцию и, в частности, те поверхностные, противоречивые характеристики фашизма, которые содержались в его трудах "История Италии с 1871 по 1915 г." и "История Европы в XIX в.". Вернувшись после освобождения Италии от фашизма к политической деятельности, Б. Кроче стал президентом созданной им в 1943 г. либеральной партии и до конца своей жизни поддерживал пра-

¹⁴ R. Aron. Introduction to the Philosophy of History. An Essay on the Limits of Historical Objectivity. Boston. 1961, p. 118.

¹⁵ E. H. Carr. Op. cit., pp. 15 - 16; А. Дюбюк. История на перекрестке гуманитарных наук. "XIII Международный конгресс исторических наук. Москва, 16 - 23 августа 1970 г.". М. 1970, стр. 4.

¹⁶ Цит. по: С. А. Эфиров. Итальянская буржуазная философия XX века. М. 1968, стр. 32. Здесь уместно подчеркнуть, что работы итальянских марксистов, в особенности труды основателя Итальянской коммунистической партии А. Грамши (см. A. Gramsci. Il materialismo storico e la filosofia di Benedetto Croce. Opere. T. 2. Torino. 1948), сыграли исключительно важную роль в подрыве идейного влияния неогегельянства, вскрыв его классовую природу и реакционную общую направленность.

стр. 96

вящую христианско-демократическую партию, выступая против коммунистов.

Противоречивой была не только политическая позиция Б. Кроче, но и его философская концепция, изложенная им в серии работ, объединенных в четырехтомный труд "Философия духа", в состав которого (4 т.) входит также и работа "Теория и история историографии", представляющая особый интерес в связи с характеристикой историографических взглядов Б. Кроче. В своих философско-исторических воззрениях Б. Кроче опирался на гегелевскую "философию духа", исходя из которой он разработал внутренне противоречивую концепцию "абсолютного историзма", сочетавшую в себе объективно-идеалистическое понимание исторического процесса и субъективистско- релятивистскую трактовку проблем исторического познания¹⁷ .

"Абсолютный историзм" Б. Кроче представлял собой попытку создания последовательной "философии духа", очищенной от "дуализма" (двойственности) Гегеля, допускавшего наряду с человеческой историей реальное существование природы в форме инобытия идеи. Отвергая реальное существование природы, в какой бы то ни было форме, Б. Кроче в отличие от Гегеля считал, что единственной реальностью является сама история, понимаемая как жизненная активность саморазвивающегося человеческого духа, бесконечно проявляющего себя в индивидуальных исторических явлениях. "Наша история, - писал он, - является историей нашего духа, а история человеческого духа является историей мира"¹⁸ . Понимание духа во всех формах его активности как самой истории Б. Кроче рассматривал в качестве исходного методологического принципа исследования процесса исторического познания. "Невозможно понять что-либо в действительном процессе исторического мышления до тех пор, - утверждал Б. Кроче, - пока мы не начнем с принципа, что дух сам является историей, творцом истории на каждом этапе ее существования и одновременно результатом всей предшествовавшей истории. Таким образом, дух содержит в себе всю свою историю, которая совпадает с ним самим"¹⁹ . Научная несостоятельность объяснения исторического мышления из выдвигаемого Б. Кроче принципа сведения человеческой истории к истории "духа" становится очевидной в свете исторического материализма, согласно которому вовсе не "дух" содержит в себе действительную историю, а, напротив, сама эта история, представляющая собой объективный процесс материально-производственной деятельности людей, включает в себя в качестве составного элемента их духовную деятельность, являющуюся не чем иным, как отражением в различных формах общественного сознания их общественного бытия. Такой подход делает возможным научное объяснение всех форм духовного творчества, в том числе и самого исторического мышления.

Тезис о совпадении истории и духа явился краеугольным камнем созданной Б. Кроче теории историографии. Исходя из понимания самой истории как истории духа и духа как жизненной активности, Б. Кроче сформулировал идею "синтетического единства, истории и жизни", явившуюся впоследствии одним из теоретических оснований так называемо-

¹⁷ Поскольку философские взгляды Б. Кроче интересуют нас не сами по себе, а лишь в связи с их влиянием на решение проблемы исторического источника, мы не останавливаемся на их подробной характеристике, тем более, что таковая уже имеется в нашей литературе (см., например, работы: Б. С. Чернышев. Бенедетто Кроче и диалектика. "Вопросы философии", 1958, N 8; И. С. Кон. Философский идеализм и кризис буржуазной исторической мысли; С. А. Эфиров. Итальянская буржуазная философия XX века; М. Аббате. Философия Бенедетто Кроче и кризис итальянского общества. М. 1969; Б. Р. Лопухов. О "тождестве" философии и истории в работах Бенедетто Кроче. "Вопросы философии", 1970, N 1; О. И. Джиоев. Проблемы исторического познания в философии Б. Кроче. "Вопросы философии", 1971, N 5).

¹⁸ B. Croce. History as the Story of Liberty. L. 1941, p. 117.

¹⁹ B. Croce. Theory and History of Historiography. L. 1921, p. 25.

стр. 97

го презентизма²⁰ . Согласно Б. Кроче, жизнь - это творчество духа, а дух сам является историей. Понимаемая как саморазвитие духа, история оказывалась у Б. Кроче таким единым жизненным процессом, в котором прошлое и настоящее сливаются друг с другом. Дух содержит в себе свое прошлое, но не как нечто чуждое ему, мертвое, вещественное, а как живое, духовное. История, лишенная творческой активности духа, является не более чем хроникой, мертвой историей. По мнению Б. Кроче, история противоположна хронике. "История, - писал он, - это живая хроника, хроника - это мертвая история; история - это современная история, хроника - это прошлая история; история - это главным образом действие мысли, хроника - это акт воли"²¹ . Каждая история становится хроникой, когда она не является больше действием мысли, превращаясь в обычную запись абстрактных слов, которые в свое время были конкретными и выразительными. В этом смысле история философии, например, является хроникой, если она пишется или читается человеком, не понимающим философии. Это противопоставление истории и хроники возникает у Б. Кроче неизбежно, поскольку он сводит историческую реальность к жизненной активности духа, исключающего хронику как чуждый ему вещественный остаток прошлого. Однако такое противопоставление истории и хроники искажало их действительное соотношение. Правильное понимание этого соотношения становится возможным только в том случае, если, следуя марксистской методологии истории, последовательно проводить разграничение между историей как объективной реальностью и историческим сознанием, являющимся отражением этой реальности. По отношению к историческому сознанию хроника, будучи вещественным остатком прошлого, выступает как независимый от него внешний источник познания, свидетельствующий о прошлом. Вместе с тем хроника, будучи продуктом прошлой человеческой деятельности и, следовательно, самой истории как объективной реальности, не только не противоположна этой истории, но, напротив, является внутренне присущим ей элементом, выполнявшим определенную социальную функцию в прошлой жизнедеятельности людей.

В свете противопоставления истории хронике Б. Кроче пытался "отвергнуть весьма обычное предположение о приоритете хроники по отношению к истории". Он считал, что старая формула "первыми идут анналы (хроники), потом следует история" должна быть заменена новой - "первой идет история, потом хроника". Первым, пояснял Б. Кроче, идет живое бытие, потом труп, и поэтому представлять историю рожденной от хроники все равно, что представлять живое рожденным от трупа, который является остатком жизни так же, как хроника является остатком истории. "История, - указывал Б. Кроче, - отделенная от живого документа и превращенная в хронику, не является больше духовным актом, а представляет собой вещь, комплекс звуков и других знаков"²² .

Поскольку сама история зарождается непосредственно из жизни, понимаемой как саморазвитие духа, постольку и историография вырастает из практических потребностей жизни современной эпохи: "Только жизненные интересы настоящего вызывают исследование прошлого". Поэтому любая так называемая несовременная история в действительности всегда является, по мнению Б. Кроче, современной историей²³ . "Практические потребности, которые лежат в основе каждого исторического суждения, - писал он, - придают всей истории характер "современной исто-

²⁰ Презентизм (от англ. present - настоящее время, современность) - субъективистское направление в буржуазной историографии XX в., рассматривающее историческую науку как простое выражение идеологических отношений современности и модернизирующее прошлое.

²¹ B. Croce. Theory and History of Historiography, p. 19.

²² Ibid., pp. 20 - 21.

²³ Ibid., pp. 12, 14.

стр. 98

рии", потому что, какими бы удаленными во времени ни казались события, о которых рассказывается, история в действительности относится к существующим в настоящее время потребностям и представляет ситуации, в которых эти события оживают"²⁴ . Современность, таким образом, оказывается не внешней, а внутренней характеристикой истории. Для марксистской же методологии истории факт неизбежного влияния современности на исследование прошлого вовсе не означает, как полагал Б. Кроче, что любая история является современной. Во-первых, современность, будучи составной частью единого исторического процесса, не тождественна в силу присущих только ей особенностей предшествующей истории, которая, в свою очередь, всегда, так или иначе, отличается от современности и потому не сводится к ней. Во-вторых, необходимо учитывать, что исследование прошлого осуществляется под влиянием не только непосредственных запросов современности, но и внутренних потребностей самой логики познавательного процесса, акцентирующего внимание, как правило, на решении тех относящихся к прошлому вопросов, которые или не получили достаточно полного и ясного освещения в предшествующей историографии, или требуют более или менее радикального пересмотра в связи с открытием новых, не известных ранее источников и применением более совершенных методов исторического исследования.

Настойчивое подчеркивание тезиса о связи историографии с современностью составляет определенную заслугу Б. Кроче, справедливо критиковавшего оторванные от жизни исторические исследования "эрудитов". Однако идеалистическое понимание самой истории как жизненной активности духа, исходя из которого, Б. Кроче пытался решить проблему соотношения историографии и современности, привело его к неразрешимым в рамках идеализма методологическим трудностям и противоречиям.

Руководствуясь принципами объективного идеализма, Б. Кроче пытался представить различие между реальной историей и историографией как различие между мировым духом и индивидуальным человеческим сознанием. Но, объявив всю историю "историей нашего духа", он в конечном итоге отождествил историю с историческим сознанием и тем самым пришел к субъективизму, к отрицанию истории как объективной реальности, что фактически противоречило представлениям объективного идеализма об истории как процессе саморазвития независимого от человечества абсолютного духа. Понимая под историей не само реальное прошлое, а современную историю, Б. Кроче рассматривал последнюю исключительно как историческое сознание современности, как историографию. Утверждая, что "история не приходит к нам извне, но живет в нас", он имел в виду ее существование именно в нашем сознании, поскольку без сознания, по его мнению, она была бы мертвым прошлым, то есть "несуществующей историей"²⁵ . Прошлое, согласно Б. Кроче, не является историей до тех пор, пока наше мышление не превратит его в историческое познание. Как можем мы, спрашивал Б. Кроче, двигаться к новой жизни и ставить себя над прошлым, если "мы в нем, а оно в нас"? Единственный путь к этому возвышению над прошлым и к историческому творчеству нового лежит, считал Б. Кроче, "через мышление, которое не прерывает отношений с прошлым, но возвышается над ним идеально и превращает его в познание". Поэтому прошлое "должно быть сведено к умственной проблеме", к "идеальной предпосылке" нашей новой деятельности. Только "историческое мышление превращает прошлое в свой собственный материал, преобразовывает его в свой объект и тем самым написание истории освобождает нас от истории"²⁶ .

²⁴ B. Croce. History as the Story of Liberty, p. 19.

²⁵ Ibid., p. 20.

²⁶ Ibid., pp. 43 - 44.

стр. 99

Признавая активную творческую роль исторического мышления в познании, как прошлого, так и настоящего, марксистская методология истории вместе с тем подчеркивает, что историческое мышление является, прежде всего, отражением, а не "преобразованием" не зависимой от него исторической реальности. В марксистском понимании основой исторического творчества как преобразующей деятельности является не мышление, а практическая деятельность людей. Поэтому единственный путь к историческому творчеству нового лежит, вопреки мнению Б. Кроче, не через мышление и написание истории, а через революционную практику.

Разъясняя понятие "история", Б. Кроче настойчиво подчеркивал, что прошлое превращается в историю только тогда, когда мы познаем его, думаем о нем, оживляем его в нашем мышлении. Если, например, для меня в данный момент история Пелопонесской войны или история арабской философии не представляют никакого интереса, и я не думаю о них, то они для меня являются не историей, а просто книгами, названиями исторических работ, лишенными какого бы то ни было смысла. Они становятся для меня историей только в том случае, если я, испытывая соответственную духовную потребность, буду думать о них, переживать их в своем сознании²⁷ . Таким образом, история, согласно Б. Кроче, является не более чем духовным актом, действием мысли, превращающей прошлое в историческое познание. Считая, что прошлое существует только в нашем сознании, Б. Кроче тем самым сводил объективное историческое прошлое к историческому познанию как единственной форме существования истории. В результате историческое познание лишалось своего главного свойства - быть отражением объективной исторической реальности. "Если практические потребности и состояние сознания, которое выражает их, - рассуждал Б. Кроче, - являются необходимым материалом для написания истории, то тогда никакое историческое познание не может быть, в сущности, репродукцией или копией этого состояния сознания по той простой причине, что это было бы совершенно бесполезным удвоением, которое чуждо любой деятельности духа"²⁸ .

Вопрос о соотношении исторической действительности и исторического познания, прошлого и настоящего - один из сложнейших методологических вопросов исторической науки, впервые получивший правильное освещение в марксистской философии²⁹ . Для марксизма само собой разумеющимся является понимание исторической действительности как объективной реальности, существующей независимо от исторического сознания. Представляя собой практическую деятельность людей, одаренных сознанием и волей, историческая действительность выступает как процесс диалектического единства и взаимодействия объективного и субъективного, материальной и духовной деятельности. Будучи составной частью общественного сознания, историческое сознание само активно участвует в практике исторического творчества и получает свое объективированное ^выражение в материальных результатах человеческой деятельности. Однако, органически вплетаясь в практику исторического творчества, историческое сознание отнюдь не тождественно этой практике и на любом этапе своего развития выполняет функцию отражения не зависимой от него исторической действительности.

²⁷ B. Croce. Theory and History of Historiography, p. 13. "Даже козел отпущения евреев и многие магические обряды первобытных народов, - писал Б. Кроче, - являются частью драмы в моем сознании" (B. Croce. History as the Story of Liberty, p. 20).

²⁸ B. Croce. History as the Story of Liberty, p. 20.

²⁹ См. об этом: И. С. Кон. Философский идеализм и кризис буржуазной исторической мысли; А. И. Данилов. Марксистско-ленинская теория отражения и историческая наука. Сб. "Средние века". Вып. XXIV. М. 1963; Г. М. Иванов. Своеобразие процесса отражения действительности в исторической науке. "Вопросы истории", 1962, N 12

стр. 100

Конечно, человечество, изучая историю прошлого, тем самым познает самое себя, свою практическую деятельность, и в этом смысле историческая действительность совпадает с историческим сознанием. Такое совпадение, безусловно, имеет место в историографии как форме самопознания человечества, однако это совпадение отнюдь не означает, что историческое прошлое существует лишь в историческом сознании, как это представлял себе Б. Кроче. Историческое прошлое живет, существует в настоящем не только в идеальном плане, в форме мыслей, воспоминаний и переживаний о нем, но и в вещественных результатах прошлой человеческой деятельности, так или иначе функционирующих (нередко в "снятом", преобразованном виде) в различных социальных структурах современной жизни. По отношению к историческому сознанию современности эти овеществленные формы прошлой человеческой деятельности существуют вполне объективно, независимо от какого бы то ни было сознания, составляя в своей совокупности те объективно, реальные источники исторического знания, благодаря наличию которых только и может существовать историография как наука. Тот бесспорный факт, что настоящее помогает понять прошлое, что исследование прошлого действительно зависит от практических потребностей и интересов современности и что изменения, происходящие в современности, вызывают и изменения в наших взглядах на прошлое, вовсе не доказывает, что историческое прошлое существует лишь как историческое мышление современности, как продукт духовного творчества познающего субъекта. В марксистском понимании историческое мышление всегда выступает как отражение, которое "необходимо и неизбежно предполагает объективную реальность того, что отображается"³⁰ .

Сведение исторической действительности к историческому сознанию предопределило субъективистские взгляды Б. Кроче на природу исторических источников В отличие от "классических" теорий источниковедения, которые рассматривали исторические источники в аспекте их связи с прошлой человеческой деятельностью как ее вещественные результаты, Б. Кроче выдвинул на первый план исследование проблемы связи исторических источников с историческим мышлением. Сама по себе постановка этой проблемы была вполне правомерна и имела существенное значение для дальнейшего развития теоретического источниковедения, ориентируя его на исследование гносеологической (познавательной) функции источника, его роли и места в системе исторического познания. Однако методологические установки, которыми руководствовался Б. Кроче, с самого начала исключали возможность правильного решения этой проблемы. Уже само понимание истории как жизненной активности духа, как мыслительной деятельности субъекта было совершенно несовместимо с признанием объективной реальности исторических источников, их первичности по отношению к историческому сознанию.

Согласно интерпретации Б. Кроче, источники не существуют вне и независимо от исторического сознания, "потому что внешние вещи не существуют вне духа". Без оживляющей их мысли историка внешние вещи остаются просто вещами, мертвыми документами, лишенными исторического смысла. Документ, когда он отделен от жизни, от духовного акта, является не чем иным, как вещью, "комплексом звуков и других знаков"³¹ . То, что мы обычно называем историческими источниками, документами, например, мемуары, дневники, хроники, портреты, скульптурные и архитектурные произведения и т. п., "в действительности, - по мнению Б. Кроче, - не является документацией, если они не стимулируют и не сохраняют во мне воспоминания о состояниях моего сознания. Во всех других отношениях они остаются сочетаниями красок, бумагой, кам-

³⁰ В. И. Ленин. ПСС. Т. 18, стр. 248.

³¹ B. Croce. Theory and History of Historiography, p. 21.

стр. 101

нем, металлом или резиной и т. п., не имеющими психической эффективности"³² . Если сам историк, писал Б. Кроче, не испытывает чувства, например, христианского милосердия или рыцарской чести, якобинского радикализма или почитания древних традиций, то он напрасно будет перелистывать страницы евангелия, каролингского эпоса, речей, произнесенных в Национальном конвенте, и т. п. Только по мере того, как исторические знания, накапливаясь в нашем сознании, объединяются со способностями, мыслями и чувствами, которые мы сами испытываем, становится возможным путем "платонического воспоминания" познание того, что произошло в прошлом³³ .

Решительно выступая против понимания исторических источников как внешних по отношению к историческому мышлению вещей, Б. Кроче объявил лишенным смысла идущее от немецких историков Дройзена и Бернгейма деление исторических источников на повествования (традицию) и документы (остатки, или останки). С его точки зрения, такое расчленение исторических источников не может быть принято в силу его эмпирических оснований, заставляющих рассматривать повествования и документы только как вещи, противопоставленные друг другу таким образом, что утверждается "подчиняющее превосходство документов над повествованием". Однако исторические источники, утверждал Б. Кроче, не "тождественны вещам". Отношение документов и повествований - это отношение не противопоставленных друг другу вещей, как склонны считать эмпирики, а отношение духовных актов, выражающих единство жизни и мышления, единство документа и критики в самом историческом мышлении. "Документы и критика, жизнь и мышление, - подчеркивал Б. Кроче, - являются истинными источниками истории, то есть двумя элементами исторического синтеза; они не стоят лицом к лицу с историей..., но являются частью самой истории, они находятся внутри синтеза, они являются составной частью его и образуются им"³⁴ .

Сформулированная здесь идея синтетического единства исторического источника и исторического мышления имела определенный рациональный смысл. Если под историческим синтезом подразумевать обобщенное историческое знание, то оно, безусловно, включает в себя как информацию, извлеченную из исторических источников, так и информацию, идущую от современности. Поскольку информация, содержащаяся в источниках, преобразуется в процессе ее критической обработки в научное знание, постольку содержание последнего совпадает с содержанием источников. Без этого совпадения было бы невозможно получение объективного исторического знания, адекватно отражающего прошлое через посредство той информации, которая содержится в источниках. Однако указанное совпадение вовсе не означает, что источники, как утверждал Б. Кроче, существуют лишь в историческом мышлении. Во-первых, всякий источник представляет собой внешнее по отношению к познающему субъекту материальное образование - вещь, знак или действие. Опредмеченное в источнике сознание придает ему общественные свойства, но отнюдь не превращает его в идеальный феномен. Всегда оставаясь материальным образованием, источник существует совершенно независимо от исторического сознания. Во-вторых, содержащаяся в источнике информация о событиях прошлого является объективной в том смысле, что она, будучи запечатленной определенным способом в вещественном субстрате источника, также существует независимо от изучающего ее историка. Конечно, процедура извлечения информации из источника во многих отношениях зависит от самого историка, от его философских взглядов, профессиональной подготовленности, от умения пользоваться традиционными и новейшими методами источниковедческого анализа. Од-

³² B. Croce. History as the Story of Liberty, p. 19.

³³ Ibid., p. 114.

³⁴ B. Croce. Theory and History of Historiography, p. 23.

стр. 102

нако при всем этом историк может извлечь из источника только ту информацию, которая там имеется.

Выступая против теории пассивности исторического мышления и критикуя позитивистское представление о существовании вещей как внешних источников исторического познания, Б. Кроче противопоставлял источники вещам, считая, что вещи сами по себе, вне их отношения к историческому мышлению, Вообще не существуют и не являются источниками познания. Понятие "исторический источник" действительно не тождественно понятию "вещи", но и не является абсолютно противоположным ему. В марксистском понимании исторический источник, будучи материальным продуктом прошлой человеческой деятельности, не существует иначе, как в форме бытия, в форме внешнего предмета, и в этом смысле о нем не только можно, но и должно говорить как о вещи, существующей независимо от исторического мышления. Следовательно, исторический источник не является абсолютной противоположностью вещи; напротив, он совпадает с вещью постольку, поскольку вещественная форма является единственной формой его существования. Вместе с тем совпадение источника с вещью не означает их абсолютного тождества, поскольку природа источника не сводится к его вещественной форме, равно как источниковедение не сводится к вещеведению. Во-первых, вещественная форма источника является лишь носителем объективированных в нем общественных отношений. Поэтому для марксистского источниковедения, в отличие от буржуазного, характерно понимание исторического источника как определенного общественного явления, возникшего в конкретной обстановке данной эпохи и несущего на себе ее отпечаток. В источнике как материальном продукте труда воплощается бытие самого человека, его социальные отношения. В этом смысле можно сказать, что исторический источник - это опредмеченная сущность человека, форма предметного бытия человека. Следовательно, природа исторического источника может быть понята только как явление социальное, как единство объективного и субъективного, не сводимое ни к вещественному, ни к психологическому образованию. Во-вторых, признание того, что всякий исторический источник является вещью, не означает, что всякая вещь выступает как собственно исторический источник. Чтобы та или иная вещь выступила в качестве собственно исторического источника, она должна стать объектом специального изучения со стороны историка, должна использоваться им как средство познания прошлого. Другими словами, "историческим источником становится каждая вещь с момента, когда эта вещь подвергается наблюдению с исторической точки зрения, то есть в целях получения эмпирических данных для познания исторического факта, который мы взяли за предмет исследования"³⁵ . Однако становление вещи историческим источником ни в коем случае нельзя понимать субъективистски как акт сотворения историком самого исторического источника. Последний сохраняет все свои свойства как вещь, существующая независимо от познающего его субъекта³⁶ .

Таким образом, понятие исторического источника обозначает не только и не просто некоторую внешнюю вещь, являющуюся продуктом прошлой человеческой деятельности, но и определенное функциональное свойство этой вещи, выражающееся в ее практическом использовании историком в целях познания отраженного в ней исторического прошло-

³⁵ W. Moszczenska. Wstep do badan historycznych. Warszawa. 1960, s. 66.

³⁶ В данном случае под функциональным свойством вещи понимается определенность вещи через ее практическое использование в деятельности человека. Функциональное свойство характеризует вещь со стороны ее роли, ее общественного назначения, ее использования в человеческой деятельности (см.: Б. И. Востоков, А. М. Коршунов, А. Ф. Полторацкий. Проблема идеального и современная наука. "Ленинская теория отражения и современная наука". М. 1966, стр. 246; О. Г. Дробницкий. Мир оживших предметов. М. 1967, стр. 318; А. Полторацкий, В. Швырев. Знак и деятельность. М. 1970, стр. 17).

стр. 103

го. Учитывая это свойство, можно сказать, что исторический источник, всегда оставаясь материальным остатком прошлой эпохи, не зависимым от познающего его субъекта, в то же время функционально связан с историческим познанием, а оно, в свою очередь, немыслимо без исторических источников как внешних вещей. Функциональная природа исторического источника отнюдь не поглощает его вещественные атрибуты, ибо он в любом случае остается вещью, объективной реальностью, существующей вне и независимо от исторического мышления. Безусловное признание объективной реальности исторического источника является краеугольным камнем его материалистического понимания, единственно верной теоретической основой понимания его связи с историческим мышлением, которое при всей своей творческой активности всегда остается вторичным по отношению к источнику.

Б. Кроче же интерпретировал связь исторического источника с историческим мышлением в духе субъективизма, считая, что исторические источники вообще не существуют как вещи, не зависимые от исторического мышления. "Понятие истории с ее" внешними источниками, - утверждал Б. Кроче, - является фантазией, которая должна быть рассеяна...". По его мнению, история была бы в состоянии застоя, если бы она, будучи духом, рождалась от внешних вещей: "История, возникшая из вещей, была бы вещью, то есть не существующей историей"³⁷ . "Наивному", а по существу материалистическому, представлению об исторических источниках как внешних вещах Б. Кроче противопоставлял субъективистские взгляды на источники как элементы исторического мышления, как состояние сознания, подчеркивая, что источники истории "находятся в наших собственных душах", что не внешние вещи, а именно "настоящее состояние моего сознания составляет материал и, следовательно, документацию для исторического суждения, живую документацию, которая находится внутри меня"³⁸ .

Отстаивая идею синтетического единства исторического источника и исторического мышления, Б. Кроче пытался выяснить причину того, почему нам, как он писал, "кажется, будто документы предшествуют истории и являются ее внешними источниками". Все дело в том, объяснял Б. Кроче, что "человеческий дух сохраняет мертвые остатки истории" и "тот же самый дух собирает следы прошедшей жизни". Разумеется, дух вполне может оживить свою собственную историю и без этих внешних вещей, называемых повествованиями и документами. В деятельности духа внешние вещи играют лишь вспомогательную роль, они являются инструментами, которые дух создал для себя с целью облегчить свое творчество. В этом плане собирание мертвых документов является полезной и важной работой, выполняемой архивариусами, археологами, филологами и другими "эрудитами". Однако это занятие порождает у них "наивное убеждение, что они держат историю закрытой на замок и способны открыть "источники", в которых испытывающее жажду человечество может утолить свое желание в области познания". Взлелеянная "эрудитами" наивная вера в то, что они закрыли историю в своих музеях и архивах, привела к возникновению представления об истории, сконструированной на базе вещей, традиций и документов ("пустых традиций и мертвых документов"). Примером подобного рода истории, вернее, псевдоистории, может служить так называемая компилятивная история. Компиляции часто удобны, так как они облегчают хлопоты при обращении к нескольким книгам, но они, тем не менее "не содержат какого-либо исторического мышления". Поскольку такая история составляется из источников как внешних вещей, она оказывается неспособной на что-либо большее, кроме простого переписывания так называемых источни-

³⁷ B. Croce, Theory and History of Historiography, pp. 23 - 24.

³⁸ Ibid., p. 26; ejusd. History as the Story of Liberty, p. 19.

стр. 104

ков. Но такое переписывание одной или нескольких книг в одну новую книгу относится к хронике, а не к истории. "Хроники, которые переполоты, раскрошены на фрагменты, перекомпонованы, пересмотрены, всегда остаются бесполезными хрониками, то есть пустыми повествованиями; документы, которые были восстановлены, воспроизведены, описаны, приведены в какое-то соответствие, остаются документами, то есть молчаливыми вещами"³⁹ .

Конечно, если рассматривать "компилятивную историю" как простое переписывание архивных документов, то нельзя не признать, что подобная история действительно не имеет отношения к научной историографии, поскольку последняя не совместима с компиляцией документов как методом написания истории. Однако для историков- марксистов неприемлемость компилятивного подхода к документам никогда не означала нигилистического отрицания самих документов как внешних источников исторического познания. Напротив, для Б. Кроче "компилятивная история" неприемлема в силу того, что она, по его мнению, составляется из источников как внешних вещей. Именно признание внешних источников исторического познания он высмеивал как "наивную веру", как "фетишизм документов", порождающий "компилятивную историю". Тем самым его критика "компилятивной истории" и "фетишизма документов" оказывалась, по существу, критикой материалистического понимания источников как не зависимых от исторического мышления внешних вещей. Руководствуясь в конечном итоге глубоко враждебными марксизму социально-политическими целями, буржуазный либерал Б. Кроче пытался под видом критики "фетишизма документов" и "культа фактов" опровергнуть те объективные основания, на которые опирается марксистская историография как наука.

Утверждая, что "история является историей духа" и что поэтому "просто невозможно сочинять историю по внешним вещам"⁴⁰ , Б. Кроче тем самым отвергал не только "компилятивную историю", но и ставил под сомнение самое возможность создания научной истории, поскольку последняя немыслима без признания объективной реальности исторических источников, в качестве которых всегда выступают внешние вещи. Отрицая какое бы то ни было совпадение, тождество вещей и источников, Б. Кроче полностью противопоставил их друг другу, растворив источники в историческом сознании. По существу, это означало дематериализацию источников как внешних вещей и вело к подмене фетишизма документов фетишизмом мышления.

Буржуазные историки оценивают Б. Кроче как теоретика, который учил видеть в истории не простое накопление фактов, а "упражнение творческой мысли"⁴¹ . Действительно, вслед за В. Дильтеем и Г. Зиммелем, Г. Риккертом и М. Вебером Б. Кроче продолжил в области теории историографии линию субъективизма, ставшего характерной чертой "критической философии истории". Современные неоидеалисты, как и Б. Кроче, стремятся дематериализовать исторические источники, поставить их в полную зависимость от исторического мышления как главной предпосылки познания прошлого. Они заявляют, например, что исторические памятники "существуют лишь в духовном мире и через него", что документ является не реальным материалом, а функцией мыслительной деятельности историка, который "учреждает документ посредством его наблюдения"⁴² . Пытаясь доказать, что исторические источники не явля-

³⁹ B. Croce. Theory and History of Historiography, pp. 25 - 28.

⁴⁰ Ibid., p. 27.

⁴¹ H. S. Hughes. Op. cit., p. 20.

⁴² R. Aron. Op. cit., p. 85; H. - I. Marrou; Op. cit., pp. 79, 83; P. Ricoeur. Histoire et verite. P. 1955, p. 28. Подробную критику взглядов А. - И. Марру и П. Рикера по данному вопросу см.: О. М. Медушевская. Вопросы теории источниковедения в современной французской буржуазной историографии. "Вопросы истории", 1964, N 8.

стр. 105

ются отражением прошлого и что принцип отражения вообще неприменим к историческому познанию, современные неоидеалисты, абсолютизируют значение творческой активности историка, утверждая, что "субъективные моменты в исторической науке должны играть решающую роль"⁴³ . В конечном итоге историкам навязывается ложное представление о том, что они не в состоянии познать историческое прошлое адекватным образом и что поэтому история "не является наукой в собственном смысле этого слова, а только знанием веры"⁴⁴ .

Не удивительно, что многие буржуазные историки весьма скептически отнеслись к субъективизму Б. Кроче и современных неоидеалистов, считая, что он заводит в зыбучие пески философского релятивизма, подрывает фундамент объективной истины, делает историю чем-то выдуманным. По справедливому замечанию Э. Карра, характерное для Б. Кроче и Р. Дж. Коллингвуда "чрезмерное подчеркивание роли историка в познании истории, доведенное до логического конца, вообще исключает объективную историю..."⁴⁵ .

В свое время Б. Кроче, пытаясь преодолеть влияние исторического позитивизма, противопоставил ему неоидеализм, явившийся фактически реакцией на исторический материализм. Сегодня сами буржуазные историки вынуждены признать, что "неоидеалисты совершенно беспомощны" в решении гносеологических проблем исторической науки⁴⁶ . Однако, выступая против крайностей неоидеализма, буржуазные историки остаются на позициях идеалистической методологии, неспособной по самому своему существу указать верные пути выхода из того состояния глубокого кризиса, который переживает современная буржуазная историография.

⁴³ G. Ritter. Op. cit., S. 320, 325; P. Kirn. EinfGhrung in die Geschichtswissenschaft. B. 1963, S. 81, 88; P. Salmon. Histoire et critique. Sociologie generate et philo-sophie sociale. Bruxelles. 1969, pp. 36, 129.

⁴⁴ H. - I. Marrou. Op. cit., p. 143.

⁴⁵ E. H. Carr. Op. cit., pp. 20. 21; H. S. Hughes. Op. cit., p. 13.

⁴⁶ H. S. Hughes. Op. cit., p. 11.

Постоянный адрес данной публикации: