Серьезный, отмеченный значительностью тем магрибинский роман, с начала 70-х годов запечатлевавший трагическую ситуацию в странах Магриба в творчестве таких писателей, как Шрайби, Буджедра или Катеб Ясин, уступил свое место после событий 1992 года новому роману, значимость которого в том, что он использует смелую новаторскую эстетику. Новое писательское поколение представлено именами Ясмины Хадры*, Шуаки, Лебкири, Ларуи, находящимися в расцвете творчества. Ирония**, смех составляют сущность художественного языка и идеи их произведений.

Этот эстетический выбор литературы влечет за собой видоизменение романа. Новая романная техника обновляет тематику в творчестве магрибинских писателей.

Так, произведение Ясмины Хадры "Идущие на смерть" ¹ ("Morituri") создает свободное романное пространство для выражения того, что ранее сдерживалось, для тех тем, которые были долгое время запрещены, не находили естественного развития, а потому это произведение становится своего рода трибуной для целой серии разоблачений окружающей действительности.

Ирония, порождающая часто комический эффект в романе "Идущие на смерть", нацелена на критику общества. Такие великие мастера иронии, как Ля Брюйер в XVII или Вольтер в XVIII веке, атаковали недостатки человека и общества. В творчестве магрибинского романиста ирония становится важным оружием, в частности, в полемике, где ирония служит доказательством абсурдности происходящего в действительности.

Ясмина Хадра осмеивает и развенчивает политические и социальные устои Алжира, которые повергли страну в страдание, как он агрессивно рисует целую галерею образов, которые исполнены цинизма. Мы постараемся показать также, как работа над формой художественного выражения приближается в творчестве Хадры к рискованному пределу, когда смех становится средством показа обманчивости возможностей человека, которому угрожает смерть.

Можно сказать, что, когда язык, слова используются с юмором, сам смех уже "не подчиняется никому, он не смиряется, а бросает вызов" ² .

РАЗРУШИТЕЛЬНАЯ СИЛА СМЕХА

Романное творчество большого числа франкоязычных магрибинских писателей 70-х годов XX века связано с историей страны рождения каждого из них, и, конечно, оно в определенной степени зависит от мировоззрения и политической ангажированности того или иного писателя. И если литературной иронии Р. Буджедры или Катеба Ясина удается свидетельствовать об истории своей страны, то это говорит еще и о том, что эти романисты, свободно чувствуя себя в этой художественной стихии, одновременно могут выразить и свои собственные чувства по отношению к языку, на котором они вынуждены писать, но который они в целом-то не жалуют.

Французский язык в творчестве Буджедры, к примеру, служил для выражения любовной страсти, которая может оказаться на грани ненависти. Приближаясь к сатире, он обнаруживает более тонкие и убийственные возможности разоблачения.

Вот почему эта "фигура" художественной речи утверждается и развивается в недрах франкоязычного магрибинского романа, чтобы обрести в конечном счете форму яростного и пристрастного социального и политического обличения. Уже у Дриса Шрайби способ художественного выражения, язык романа, тональность его в "Простом прошедшем" (1953 год) таковы, что создают широкую возможность для восприятия образа Отца как жестокого тирана.

"Разрушительный" характер литературного письма постепенно прогрессирует под воздействием и самой истории, и по причине личного жизненного опыта, пережитого тем или иным писателем.

Наконец, чувство злости в отношении французского языка, кажется, проистекает по причине ощущения утраты материнского, родного языка, и порой выражается в ожесточенной иронии, иногда даже в сатирических эскападах, особенно когда речь идет о создании серьезных социальных карикатур или разоблачительных портретов. Жестокость колониального угнетения в прошлом в какой-то мере объясняет ироническую позицию магрибинских писателей. Для них речь идет о национальном сознании, о своей причастности к истории своего народа.

В этой связи Рашид Буджедра сказал о французском языке, что "на нем кровь", а "...в истоке наших взаимоотношений с Францией было колониальное варварство" ³ . Сложность такого рода взаимоотношений порождает в том числе и иронию. Жак Маделэн отмечает, что "у любого магрибинского франкоязычного писателя остро стоит проблема идентичности, самоопределения и потому, что он - или колонизованный, или бывший колонизованный, и потому, что он - просто писатель, то есть человек сомневающийся и напряженно размышляющий о жизни" ⁴ .

При этом автор подчеркивает, что проблема самоидентификации в целом обогащает франкоязычную магрибинскую литературу: "Двойная культура писателей позволяет им иметь двойную способность интроспекции, что придает их взгляду на жизнь остроту, а их воображению - возможность и радость обогащения сразу двух культур" ⁵ .

Ирония натолкнула на подобную мысль и Абделькебира Катиби: "Когда я вытанцовываю перед тобой, о Запад, не отрываясь от моего народа, знай, что этот мой танец исполнен желанием смерти,

* Ясмина Хадра - алжирский писатель, скрывавшийся под женским псевдонимом. Подробнее см. "Азия и Африка сегодня", 2002, N 11.

** Ирония - литературный стилистический оборот, построенный на противопоставлении сказанного и подразумеваемого. (Прим. авт.)

стр. 75

о ты, кто создал эти письмена, подобные блуждающим огням в нашем мраке!" ⁶ Когда же владение французским языком смущает, то он может внушить чувство жгучей ненависти.

И ирония может участвовать в открытом и возможном споре, предметом которого является война языков. Ведь ирония принадлежит искусству, игре языка, литературному письму, а оно в глубине своей скрывает рану и потому тяготеет к негативной поэтике. Магрибинская литература на французском языке показывает, как ирония объединяется с сатирой, как эти две "фигуры" художественной речи стремятся победить самую идею использования французского языка, умалить его и символически обезобразить. Но только эти две стилистические тенденции в состоянии выразить столько трагедий, столько ран, которые лишь оживают в языке. Поэтому не удивительно, что в творчестве многочисленных магрибинских писателей в начале развития магрибинского романа можно обнаружить ОТКАЗ от лиризма, от комического, от смеха.

Но если взять в качестве примера "Неджму" Катеба Ясина (1959 год), то можно увидеть, как уже в этом романе развертывается эстетика открытого низвержения, отрицания всех традиционных форм письма, эстетика, основанная на язвительной иронии.

С помощью иронии магрибинские франкоязычные писатели создают резко негативный способ художественного выражения, отходящий, отстраняющийся от всех традиционных стилистических условностей. Ирония определяет также тот способ литературного письма, который сам как бы становится средством разрушения.

Литературное письмо часто становится способом производства наболевших в душе слов, которые освобождаются от оков, от сдерживающих их форм, превращаясь в текст, полный ненависти к самому языку, и эта ненависть закрепляется в тексте все больше и больше.

Обращение к комическому в 70-е годы было в литературе в основном сопряжено с двусмысленностью, неловкостью, противоречивостью, а потому относилось к разряду чисто игровой эстетики и, следовательно, не было способно еще в ту эпоху выносить приговор Истории, взывать к памяти народной, будоражить умы.

Когда же тема измены идеалам становится реальной и утверждается в литературе, то обращение писателей к комическому тоже было оправдано, ибо оно могло стать грозным оружием осмеяния изменников.

Неслучайно А. Катиби писал, что "магрибинский роман обычно удивляет своей серьезностью, напряженной повествовательной манерой. Ирония и юмор им никогда не эксплуатируются в их прямом и основном назначении. Если они и существуют, то лишь в дополнительном качестве".

РАСКРЕПОЩЕНИЕ СМЕХА

Но в романах новой волны магрибинских франкоязычных писателей происходит переоценка концепции комического, новое обращение к традиционному комическому персонажу, рожденному еще в народной, устной традиции.

Отношение к Истории остается насущной темой, но сопряжено с особой работой, с особым, новым взглядом на нее. И на смену литературе напряженной, серьезной, ангажированной приходит, не таясь, открыто и смело, литература комическая, для которой серьезна уже сама парадоксальная связь с предшествующей традицией, умение сохранить уважение к ней, но в то же время и дистанцироваться от нее, чтобы дать возможность развиться комическому и прорваться смеху. Если эта литература и перестает быть "напряженной", так это только из-за некоторого "расслабления", что абсолютно не создает впечатления царящей в ней какой-либо поверхностности. Эта тенденция появляется на заре литературного обновления в виде некоей смешной истории, басни, сказки, анекдота, тоже переданных, оставленных в наследство традицией, которая вовсе не пострадала от новых качеств литературы.

В нынешнее трудное время по-прежнему в магрибинский роман на французском языке не слишком часто включается остроумие, что-то смешное, да просто даже игровое. "Это что-то вообще очень редкое, редко попадающееся и встречающееся", - когда какой-нибудь "веселый" анекдот содержит действительно удачно найденные слова, отличается остроумием, блеском, меткостью, когда его хотелось бы без конца рассказывать в дружеских собраниях, на интимных или даже официальных и торжественных встречах" ⁷ .

Но именно подобная атмосфера характерна для многочисленных сюжетных коллизий, порой фантастических, в которых существуют персонажи романа "Идущие на смерть". Ирония Хадры служит противоядием от всех бед, которые измучили Алжир, приоткрывает дверь в саму возможность выжить всем смертям назло.

"Morituri" - неоспоримое доказательство того, что на заре XXI века в Магрибе вырисовывается литература, использующая эстетику комического.

Роман Хадры подобен набату, который предупреждает об опасности, которую создали так называемые интегристы***, объявляющие себя "цельными", "честными", "неподкупными". Они наложили запрет на смех, на музыку, радио, на многие другие формы культуры и свободы. Это напоминает средневековую Европу, когда было опасно смеяться, не таясь, над тем, что творится вокруг, когда следовало казаться серьезным и важным, а не мягким, расслабленным и смешливым.

Стремясь порвать с тем типом литературного письма, которое консервировало традицию и сужало рамки тематики, Ясмина Хадра вырывается из каркаса, который заметно мешал развитию литературы, в том числе и в лингвистическом отношении, оставаясь незыблемым, начиная с 50-х годов XX века, когда возникла франкоязычная словесность в Магрибе. Писатель в романе "Morituri" в иронической манере подвергает критике все политико-социальное устройство Алжира, соблюдая каноны этого стиля и в то же время сохраняя законы романной структуры. "Смех - это такое понятие, которое требует некоторой дистанции между тем, кто творит юмор, и тем, что подлежит осмеянию. Такая позиция, которая исключает серьезность, благоприятствует рождению видения мира, которое является скептическим и игровым одновременно, даже если замысел, основная тема такого "смехового" произведения в целом весьма серьезны. И взгляд как бы "со стороны" наилучшим образом передает такое юмористическое мировидение" ⁸ .

Для того чтобы быть понятным, смех требует радикальной переплавки художественных и идеологических канонов, отбрасывания прочь значительного числа укоренившихся штампов, касающихся "литературного вкуса", пересмотра множества понятий и углубленного знания комического

*** Радикальные исламские фундаменталисты. (Прим. ред.)

стр. 76

творчества как такового ⁹ . Вот почему изобретательный, порой даже трюкаческий язык, которым искусно пользуется в своем романе Хадра, является верным доказательством того, что писатель, прибегая к юмору, рассчитывает на то, что ему удастся завоевать читательскую аудиторию. Для того, чтобы читатель понял авторскую иронию, важно, чтобы он располагал соответствующей информацией, ассоциативными "ключами" созданных образов, эпизодов, сцен даже если сюжет и недостаточно развернут.

Уже сами по себе "вкрапления", вмешательство рассказчика в текст повествования могут создать эффект комического. Случается, что иногда автор похож на своих персонажей, что он, как и они, озабочен тем, чтобы вызвать у читателя приступ веселья. Подобно героям своих романов, Хадра имеет вкус к преувеличению и крайностям. Он сбрасывает покровы, обнажает тщеславие своих героев, создавая их острые, порой сатирические портреты: "Нечто изображающее из себя герцогиню, меня замечает, хлопает меня по плечу, я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, нет ли кого еще рядом. Герцогиня кончиком носа дает понять, что это она меня задела и нетерпеливо тычет в меня пальцем. Потом она набрасывается на меня всем своим кашалотским каркасом и протягивает мне свой плавник". Далее автор "Идущих на смерть" описывает знатную даму словами своего отчаявшегося персонажа комиссара Ллоба: "Она откидывает голову с диким смехом, который сотрясает ее и выставляет очертания контуров ее исподнего белья".

Такой образный, гротесковый, "воображаемый" язык способен вызвать смех, потому что подразумевает восприимчивость, некое соучастие читателя. "Тогда и читатель, и автор глядят на ситуацию одинаково и в известном смысле становятся сообщниками" ¹⁰ , и их внимание, так же как и их сопричастность происходящему, как бы потихоньку смешиваются с какофонией голосов персонажей, превращаясь в единое целое. Писателю важно таким образом скрепить повествование вокруг единого стержня и четко акцентировать его ритм.

Другим способом "письма фантазии", используемым в романе "Morituri" и ставшим новаторским для всей франкоязычной литературы Магриба, является интонационное и языковое смешение.

Писателю доставляет удовольствие играть не только с французским языком, на котором он пишет, но и с теми речевыми пластами, которые проявляются в рассказываемых историях и анекдотах и которые расширяют горизонты языка романа. Хадра вводит в него множество неправильных говоров и смешных локальных произношений, которые составляют единое целое с весьма серьезным сюжетом. И если справедливо то, что комичность подобной лингвистической новации и сам "воображаемый" язык не всегда обязательно должны приводить к комическому эффекту, то в данном случае они способствуют тому, что роман Хадры обретает особую, свежую тональность. Искусное умение Хадры и состоит в этом замаскированном стремлении внедрить свой язык, заставить дойти его до сердца читателя вне зависимости от его социальной и лингвистической принадлежности. Так, главный герой романа "Идущие на смерть" комиссар Ллоб, философствуя, сравнивает падение нравственности в человеческих отношениях с тем, что без зазрения совести проповедует литература: "Как это часто случается в этой прекрасной воровской малине, которую являет собой литература, где соперничество талантов весьма субъективная вещь, а сердечность и искренность искусно ущербны и фальшивы, взаимоотношения писателя и комиссара полиции были на уровне рептилий, то есть молчаливы и ядовиты одновременно, что способствовало низведению моего искусства в ранг малого, недостойного жанра, а меня самого превращало в грубого ниспровергателя комиссарского реноме Дон-Кихота от искусства и литературы".

Хадра играет словами и выражениями и из английского, и из арабского, из народной разговорной речи, вплетая их в текст литературного языка, письменного французского с тем, чтобы найти в этой странной смеси блестки юмора. Смешное, как это показал Шопенгауэр, возникает как результат противопоставления изображаемого задуманному, сюжета реальной действительности, но здесь в романе речь идет о спонтанном "противопоставлении".

Смешаны в повествовании также и множество сюжетных конфликтов, стилей, различных интонаций. Так, в описаниях состояния души комиссара Ллоба, когда тот решается "допросить" самого себя, понять свое истинное отношение к трагедии, происходящей в его родной стране, писатель использует нормативный регистр, классический язык, даже поэтический стиль: "Больше уже никогда не будет, как раньше. Песни, которые пленяли меня, больше уже не прозвучат. Праздношатающийся бриз в расщелинах ночи уже не убаюкает меня, не навеет сладких снов. И ничто уже не осветит лучом радости редкие мгновения моего забвения, потому что больше я уже не буду счастлив после всего, что довелось увидеть". А вслед за этим поэтическим раздумьем врывается описание иного рода: "Шеф простирается полулежа за своим рабочим столом. В царящей вокруг роскоши он похож на памятник самому себе. Но если подойти поближе, то можно увидеть, что это, скорее, какой-то ярмарочный великан, который ошибся в шапито и зашел в другой павильон...". Таким образом стираются границы смешного и серьезного.

Комичное и серьезное балансируют, перетягивают одно другое, в зависимости от воображения автора, которое то замирает, то снова взлетает, исполняясь немыслимой фантазией. "Morituri" превращается в огромный театр, где смех звучит только тогда, когда зритель узнает реальную действительность и не желает принимать ее.

АЛЖИР СТРАДАЮЩИЙ

"Кроваво-красное, словно вскрылись все его вены, солнце восходит за линию горизонта, который кажется шрамом от кесарева сечения. Встающий день не заслужил мук своего рождения. И я себя выдираю из лона моей койки, совершенно измученной моим мятежным сном, больше похожим на бдение в засаде. Вскакивать приходилось из-за малейшего шороха. Времена настали крутые, горе навалилось так неожиданно".

Так Хадра создает образ страдающего Алжира, показывает сложность исторического момента. Ведь речь идет о целой стране, которую ее политики пустили плыть без руля и без ветрил, довели до агонии.

Вот почему в романе "Morituri" юмор прорывается в строках, как крик. Но это - особое искусство смеха, способное обозначить, обвести контуром, вычленить саму Смерть и ее исполнителей. Это искусство наложило глубокий отпечаток на стилистику романа, где

стр. 77

смешное становится единственным боеспособным оружием.

Стиль Хадры поражает стремлением доказать разрушительную силу иронии, не боящейся атаковать все виды Власти, в том числе и религиозную. "Разве комическое не участвует в злом осмеянии Порядка, который ниспровергается в этом отчаянном, но высвобожденном из оков смехе, разве комическое не ставит под вопрос это так называемое разумное мироустройство?" ¹¹ .

Писатель, думая на французском языке, пытается выработать такой языковый ряд, который был бы свойственен его собственной культуре и подходил бы для описания современных событий, терзающих жизнь и сознание алжирцев. Он так приспосабливает к себе романную технику, что превращает ее в многоцелевое орудие, которое одновременно может и разоблачать, и протестовать, и требовать, то есть обрушивает в пропасть само алжирское Зло.

Здесь и вступает в свою роль ирония. Более того, сближаясь с сатирой, ирония в романе Хадры, обнаруживая всю остроту разоблачения и протеста, еще и сводит вполне конкретные счеты с вполне конкретными адресатами. Пародия - главный козырь и неизбежное продолжение иронии - становится своеобразным лейтмотивом творчества Хадры.

В "Идущих на смерть" способ художественного изображения, тональность его создают широкие возможности прежде всего для показа уродства политического устройства, которое напоминает образ щупальцевого чудовища Левиафана. Сила изображения возрастает с помощью сатиры, стилистического приема, который, конечно, не надо смешивать с иронией, хотя они и сближаются в определенном смысле. Автор резко атакует общественные и частные нравы в Алжире, и делает это, в отличие от иронии, в прямой манере, без всяких уловок, выставляя на посмешище алжирский политический и социальный мир. Он, писатель, не щадит никого и ничего. У сатиры есть одна очень характерная черта, свойственная только этому способу художественного изображения: безудержное стремление крушить, обвинять, поскольку это стремление возникает в момент бунта, борьбы, состояния ярости, протеста.

Размышляя о механизме государственного устройства, комиссар Ллоб думает: "Я не в своей тарелке. Я пытаюсь акклиматизироваться, но это не просто. Вокруг - какой-то феерический мир, в котором царит разливанное море музыки, временами прерываемой чьим-то длинным томным смехом или короткими, клочковатыми смешками; умопомрачительные тачки, вальяжно слоняющиеся в парке, словно священные коровы; все эти выставленные напоказ груды каких-то непомерно толстых овощей, эта круглая луна в синем небе, эта блаженная чванливость толстосумов, - ото всего этого меня тошнило. Алжир, который мне был когда-то знаком, стал совсем другим..."

Кажется, что это чувство досады рождено ощущением беспомощности что-либо изменить. Однако принадлежность героя романа к политической системе позволяет писателю показать извне и изнутри через переживания и мысли этого героя его острое и горькое видение мира, изобразить трагическое посредством иронии. Она в "Morituri" порождена необходимостью выразить боль, вызванную открытой раной, в которой отражается жестокость сегодняшней алжирской реальности. Именно потому, что современный Алжир переживает горе, и потому, что в нем свирепствует насилие, ирония торжествует, и выбор этого способа художественного изображения окружающего мира становится особой силой, действенным средством языка литературы, но и одновременно общественным актом, позволяющим любое разоблачение.

Даже если произведение как бы стремится устранить фатальность, ему не удается избежать изображения невыносимого беспорядка вещей, царящего в реальности, и в этом смысле в романе присутствует горестное видение жизни.

Тем не менее, в повествовании - некие паузы, и когда читатель может сделать передышку, несколько отойти от картин жизни, способной вызвать удушье, эти паузы вызывают просто улыбку, а не гримасу боли.

Если "черная" атмосфера романа подразумевает идеологический протест против условий человеческого существования в современном алжирском обществе, то эстетика Хадры как бы смягчает то, что невыносимо. Ирония, даже бурлеск, словно помогают эстетическому восприятию уродливого, трагического, либо преувеличивая их, либо придавая дополнительный смысл.

Так, комиссар Ллоб, принимаясь описывать фальшивую пышность светского приема, поначалу пытается еще владеть собой, но потом не может сдержать досаду и гнев: "Гостиная была такой же большой, как мой желчный пузырь. Моя язва вдруг начала постепенно расширяться. Было много народу. Каждый носил свой standing****, как в старину их отцы-конюхи носили седла своих хозяев. Я хотел было сравнить их с пингвинами, затянутыми в строгий смокинг, но не смог... Среди гостей было много знакомых толстосумов, один миллиардер - Дахман Фаид, депутаты, писатель Сид Ланка-бут, дамы, разнаряженные, словно рождественские елки, какие-то молодухи, вид которых будоражил старых индюков... У меня было ощущение, что я здесь - словно клоп, застрявший в ковре-самолете..."

Автор часто скрывается и в образе рассказчика - комиссара Ллоба, который напоминает пикарескных красочных героев Сервантеса, включая знаменитого Дон Кихота. Но если Ллобу и приходится часто впадать в уныние, постоянно разочаровываться, сталкиваться с тем, что судьба противится его воле, он не складывает свое оружие, предпринимает какие-то эффективные действия.

Иронические и бурлескные интонации организуют художественное время повествования. Смешное как бы помогает обрести новое дыхание, позволяет слегка передохнуть, сделать паузу в процессе развития романной интриги, которая постепенно достигает масштабов Трагедии. А карикатурное изображение образов чиновников полиции служит эффективным способом создания мира фарса: "Видя, как я вхожу, шеф кладет лапы на письменный стол. Эта условная пантомима означает, что я в его глазах не стою больше, чем собачье дерьмо на пустыре. После многозначительного молчания он пробурчал: Когда ты утихомиришься, Ллоб?.. Ты ведь не на Диком Западе... Я молчал, согласно статьям 13 и 69 Положения о Национальной безопасности, которые гласили: "Когда начальник мылит шею нерадивому подчиненному, тот не должен разевать свою пасть, чтобы мыльная пена не попала в глотку и не вызвала колику в кишках"... - Как ты посмел поднять руку на Хаджа Гарна? - спросил он. - Да я просто пытался высморкаться, господин

**** Standing (англ.) - положение в обществе, ранг. (Прим. пер.)

стр. 78

директор. Я, знаете ли, делаюсь ужасно неловким, когда сморкаюсь... Мне показалось, что я переборщил, потому что после моих слов тот встал и хотел ударить своим хрупким, как фарфор, кулаком по столу. Но поскольку на земле все-таки случается справедливость, то под его рукой оказалась пепельница, и он со всего размаху долбанул именно по ней. Я стоял, натянутый как веревка, держа подбородок под прямым углом, и смотрел, как он зализывает кровь на своих порезанных пальцах".

Таким образом создается аллегория бюрократической глупости, звериного упрямства, тупости власть предержащих, которые стремятся решить все и за всех вопреки их потрясающему невежеству.

В "Идущих на смерть" читатель смеется над ситуациями, хотя и предстающими в гротескном виде под пером автора, но на самом деле скрывающими за этой гротескностью прежде всего трагизм алжирской реальности. Но разве сам Мольер не играл со смертью в конце "Мнимого больного"? Установить границы между комическим и трагическим и в "Morituri" кажется невозможным. Жан Эмелина писал по этому поводу: "Слишком сильна тенденция анализировать комическое само по себе. Но этого недостаточно. Надо рассматривать эту категорию системно, подключая к ней, по аналогии и трагическое, и поэтическое. Эти, казалось бы, различные отрасли художественного пространства тесно граничат между собой, и порой можно спутать одно с другим" ¹² .

СМЕХ ПОБЕЖДАЕТ СМЕРТЬ

Поскольку логика социально-политического развития Алжира должна отвергнуть тип "модернизации", навязанный карикатурной Властью, такие писатели нового поколения, как Ясмина Хадра, Азиз Шуаки, Мусса Лебкири и Фуад Ларуи, стремятся разоблачить любые формы этой власти, прибегая к эстетике смешного.

Характерно изображение в романе "Идущие на смерть" "новых алжирцев", несущих ответственность за трагедию страны. "Я, разинув рот, созерцаю дворец этого блатняги: от вида только одного нижнего этажа у самого эмира Кувейта могут потечь слюнки зависти, а уж вторые два верхних этажа меня самого заставляли дважды подыхать от удивления.

Сколько же там заморского мрамора, сколько же просто парализующих вас необычайных штучек! Я смотрю на это все, храня минуту молчания в память о погибших в горах партизанах, сражавшихся за Независимость, о "мучениках Революции" вообще, в память и о моих погибших идеалах. Ну, а потом, набравшись смелости, словно перед боевым броском, я перешагнул этот голливудский порог, как будто ступил на площадку перед виселицей".

И если "Morituri" и показывает угнетающую действительность, то одновременно этот роман ставит жизненно важные вопросы, а его изобретательная эстетика обнаруживает свои терапевтические свойства, способные лечить души тех, кто сам страдает от традиций алжирской действительности. С удивлением мы отгадываем, кого представляет та или иная карикатура, смеемся над тем, что изображено в романе, хотя нарисованная ситуация вроде должна была бы вызвать скорбь и печаль. Так юмор становится "облачением драмы", что подтверждают и размышления одного из героев: "А знаешь ли ты, почему клоуны размалевывают свое лицо? Дети полагают для того, чтобы было смешно. Но огромное красное свиное рыло должно забавлять больше, чем просто красный нос клоуна... А звезды, нарисованные на его лбу, гораздо менее грустны, чем просто обыкновенные морщины... Правда - в том, Ллоб, что клоуны раскрашивают свое лицо в кричащие тона, чтобы спрятать следы своей печали. Это их манера прикидываться, раздваиваться (...) а это подразумевает их, клоунское, одиночество на празднике этого цирка. Так им лучше. В конечном счете, главное - сохранить то, что у тебя в душе..."

В творчестве магрибинских писателей нового поколения смех как бы мобилизует все имевшиеся в литературе нормы художественного выражения, что позволяет создать не только новый тип литературы, но и новый способ показа общественной атмосферы. Юмор становится свидетельством того, что общество думает о жестоких смертях, которые потрясли страну. Противопоставить смех этой смертельной тревоге, - значит преодолеть сам страх, возвестить о триумфе Жизни над Смертью. Если магрибинская франкоязычная литература выводит на свою сцену самую ужасную, самую жестокую смерть, то для того, чтобы ее не замолчали или - что еще хуже - превратили в обыденность, внушить людям постоянный страх перед жестокой смертью.

Словами героев своих произведений писатели первой волны не дают прощения виновным за сегодняшнюю трагедию, но надежду все-таки оставляют: "Однажды, может быть, я смогу спокойно прогуливаться по бульварам моего родного города. И ночь вновь станет нежна для моего сна. И буду я окружен детишками, и у меня вырастет добродушное пузо, и на нос я нацеплю черные очки, чтобы почувствовать себя как на палубе в морском круизе... И я даже смогу доставить себе удовольствие сходить в театр, чтобы посмеяться там над моими собственными неудачами или просто пойти за молоком в лавочку на углу без опасения, что в тебя стрельнет кто-то из тех, что сидят без дела, подпирая стены... Только я не думаю, что смогу смотреть на моих соотечественников, как прежде. Что-то помешает мне спокойно пришвартоваться к порту назначения... Не то, чтобы обида или досада какая-то: не так уж много места для нее осталось в моей душе, объятой печалью. Просто я никогда не прощу тем, кто сегодня совершает все эти свои прыжки и ужимки, а на самом деле исподтишка роет мне могилу, - кто готовил и мою смерть..."

Перевод с французского С. ПРОЖОГИНОЙ.

---------------

¹ Yasmina Khadra, Morituri, Paris, Editions Baleine, 1997.

² Henri Morier, Dictionnaire de poetique et de rhetorique, 2eme edition, Paris, P.U.F, 1975, p. 14.

³ Rachid Boudjedra, Lettres Algeriennes, Paris, Grasset et Fasquelle, 1995, p. 18.

⁴ Jacques Madelain, L'errance et I'itineraire, lecture du roman maghrebin de langue franсaise, Paris, Sinbdad, 1983, p. 153.

⁵ Ibid.

⁶ Abdelkebir Khatibi, Le Roman maghrebin, Paris, 1968.

⁷ Charles Pellat, in "La revue du monde musulman et de la mediterranee". p. 77 - 78, Edisud, 1995, p. 41.

⁸ Judith Stora-Sandor, L'Humour juif dans la litterature de Job a Woody Allen, Paris, P.U.F, 1987, p. 37.

⁹ Mikhail Bakhtine, L'oeuvre de Francois Rabelais et la culture populaire au Moyen Age et sous la Renaissance, Paris, Gallimard, 1970, Introduction, p. 10.

¹⁰ Jean Sorel, Le Style comique, Paris, P.U.F, 1984, p. 94.

¹¹ Jean Emelina, Le comique, essai d'interpretation generate, Paris, Sedes, 1991, p. 15.

¹² Ibid, p. 37.

Постоянный адрес данной публикации: