Территория, вошедшая в состав Владимиро-Суздальской Руси, представляла собой обширный край неоглядных лесов, которые раскинулись от Белоозера и Устюга на севере до Мурома на юго-востоке и окружили плотным кольцом плодородные районы ополий¹ . Это был край этнической пестроты и полупатриархального уклада² . История Северо-Восточной Руси³ - колыбели великорусской народности - начинается с X в., с того времени, когда становится заметным славянский колонизационный поток, устремившийся в междуречье Оки и Волги из земель кривичей и с новгородского северо-запада и постепенно ассимилировавший старожилов этих мест - племена мери, муромы, веси⁴ . Ускорилось развитие производительных сил края, ибо славяне не только заселяли и осваивали ранее не обжитые районы, но и несли с собой более высокий уровень общественных отношений, а порой и более прогрессивную технику ведения сельского хозяйства⁵ . Основным занятием населения было земледелие. Не случайно с неурожаем хлеба и голодом связано восстание суздальских смердов в 1024 году. Не случайно в образе крестьянина-земледельца предстает перед нами любимейший герой русского эпоса Илья Муромец. Былина об Илье исторически верно отражает суровые условия северо-востока, где "тяжелый труд по преобразованию огромных лесных пространств в пашни считался богатырским"⁶ , где во вновь осваиваемых лесных районах сохраняла значение древняя огневая подсека.

Археологические данные свидетельствуют о "преобладающей роли пашенного земледелия в хозяйстве древнерусской деревни"⁷ , в том числе и северо-восточной. Об этом говорят и характер размещения древнерусских селищ, концентрировавшихся в районах ополий (особенно Суздальского) и речных долинах (Верхняя Волга, Верхняя и Средняя Ока, Москва-река), и находки железных сошников, плужных лемехов и чересл.

В состав земледельческого "обилья" (богатства, урожая) входили прежде всего озимая рожь, а также яровая пшеница, вызревавшая на подсечных гарях и впоследствии почти исчезнувшая в лесной полосе, ячмень, овес, просо, лен, конопля, горох, репа, капуста⁸ . В непосредственной связи с земледелием развивалось скотоводство, дававшее и пищу, и материал для одежды, и тягловую силу, и транспортные средства

¹ Ополья - плодородные земли среди лесов; одно ополье располагалось в области Ростова Великого, другое окружало Переяславское озеро, третье находилось в районе Суздаля.

² См. Е. И. Горюнова. Этническая история Волго-Окского междуречья. "Материалы и исследования по археологии СССР", N 94, 1961.

³ В летописях основная часть территории северо-востока именуется обычно Ростовской или Суздальской землей. Употреблялось также название Залесская земля.

⁴ В. В. Седов. Финно-угорские элементы в древнерусских курганах. "Культура Древней Руси". Сборник в честь 40-летия научной деятельности Н. Н. Воронина. М. 1966.

⁵ В. П. Левашева. Сельское хозяйство. "Очерки по истории русской деревни X - XIII вв.". "Труды" Государственного исторического музея (ГИМ). Вып. 32. М. 1956, стр. 105.

⁶ "Русское народное поэтическое творчество". Т. 1. М. 1953, стр. 204.

⁷ По мнению В. П. Левашевой, в это время господствовала паровая система земледелия в форме двуполья или трехполья (В. П. Левашева. Указ. соч., стр. 104),

⁸ Там же, стр. 23 - 31, 50 - 60.

стр. 103

(разводили коров, лошадей, свиней, коз, овец); занимались и птицеводством. В безбрежных северных лесах большое значение имела охота. Меха являлись средством уплаты феодальной дани и выполняли в безмонетный период функцию товаро-денег. В бассейнах рек Волги, Клязьмы, Нерли и озер (Белого, Плещеева, Неро), изобиловавших разнообразной рыбой (щука, стерлядь, осетр и т. д.), был развит рыболовный промысел⁹ . Повсеместное распространение получило бортничество.

В условиях господства натурального хозяйства деревенское население должно было самостоятельно удовлетворять свои потребности в одежде, жилище, предметах обихода, сельскохозяйственных орудиях. Раскопки северорусских селищ позволяют говорить о развитии многочисленных производств: ткацкого, кожевенного, гончарного, плотницкого, косторезного, бондарного, ювелирного, металлургического, кузнечного, литейного и т. д.¹⁰ . В большинстве своем эти производства еще не выделились в самостоятельные ремесла, но некоторые достигли достаточно высокого уровня. Например, древнерусский ткацкий стан и приемы ткачества дожили в крестьянском хозяйстве без существенных изменений до нынешнего столетия¹¹ . Что же касается металлургического дела, то оно почти полностью было сосредоточено в руках сельских ремесленников, и реализация их продукции в городе являлась одной из форм торговых связей последнего с деревней¹² .

Население деревень снабжало городские рынки продуктами сельского хозяйства и промыслов. Из города поступали сюда высококачественные орудия труда (стальные серпы, топоры), украшения, излюбленными из которых были стеклянные бусы импортного (восточного), а отчасти и местного происхождения. "Огромное количество бус в погребениях свидетельствует о значительном участии населения деревни домонгольского периода во внутренней торговле страны, причем в товарном обращении принимало участие деревенское население, обитавшее не только вдоль основных торговых путей, но и в стороне от них"¹³ .

Отличительной чертой поселений Северо-Восточной Руси X - XIII вв. "являлась рядовая приречная застройка и незначительные размеры деревень". Крестьянская усадьба состояла из жилища с дворовыми хозяйственными сооружениями, объединенными иногда под одной крышей, и огорода. Жилища представляли собой наземные бревенчатые срубы или полуземлянки; последние по своим размерам и конструкции почти ничем не отличались от первых. Крыши крыли соломой или тесом. Полы были глинобитные, земляные и дощатые, окна затягивались рыбьим пузырем, иногда слюдой. Печи, глинобитные, а также каменки, располагались, "как правило, или в центре жилища, ближе к противоположной входу стене, или в углу; устье печи для облегчения выхода дыма из жилища всегда было обращено в сторону двери"¹⁴ .

Древнейшие северо-восточные города летописцы относят к IX - X векам. Под 862 г. "Повесть временных лет" упоминает Ростов, Муром, Белоозеро. К XI столетию восходят первые сведения о Суздале, Ярославле. По мнению М. Н. Тихомирова, замечательной особенностью в развитии северо-восточных городов являлось отсутствие одного крупнейшего центра, к которому сходились бы водные и сухопутные пути. "Большинство городов... возникли как местные центры, связанные с определенным округом"¹⁵ . Другая существенная черта этих городов - их преемственная связь с поселениями аборигенов всего данного края: мери (Ростов, Клещин, Суздаль), веси (Белоозеро), муромы (Муром). "Для истории культуры существенно, - пишет П. Н. Воронин, - что в этом районе соединились русские поселенцы, носители старых куль-

⁹ В. А. Мальм. Промыслы древнерусской деревни. "Очерки по истории русской деревни X - XIII вв.". "Труды" ГИМ. Вып. 32, стр. 116.

¹⁰ См. Б. А. Рыбаков. Ремесло Древней Руси. М. 1948.

¹¹ См. М. Н. Левинсон-Нечаева. Ткачество. "Очерки по истории русской деревни X - XIII вв.". "Труды" ГИМ. Вып. 33. М. 1959, стр. 18, 37.

¹² См. А. В. Успенская. Металлургическое производство по материалам древнерусских селищ. Там же, стр. 120 - 121.

¹³ М. В. Фехнер. К вопросу об экономических связях древнерусской деревни. Там же, стр. 173.

¹⁴ А. В. Успенская, М. В. Фехнер. Поселения Древней Руси. Там же. Вып. 32, стр. 18; А. В. Успенская. Древнерусское крестьянское жилище по материалам селищ. "Славяне и Русь". М. 1968, стр. 197.

¹⁵ М. Н. Тихомюров. Древнерусские города. М. 1956, стр. 394.

стр. 104

турных и художественных традиций, с мерянским элементом, также обладавшим старой ремесленной и художественной культурой. Это было немаловажным условием для быстрого развития ремесла и роста городов"¹⁶ . В Ростове еще долго существовал "Чудской конец". В гуще мерянских селений возникли позднее Владимир¹⁷ , Боголюбов, Сунгиревская крепость¹⁸ . Финно-угры, оставившие по себе богатую память в топонимике, безусловно, сыграли определенную роль в культурном становлении Владимиро- Суздальской Руси. Памятники владимирской литературы XII в. отразили некоторые черты их фольклора. Вместе с тем археологические раскопки селищ и городищ зафиксировали важные моменты общности материальной культуры славянского и мерянского населения, например, однотипность жилых построек¹⁹ .

Города были прежде всего крепостями, и это определяло как их местоположение (на высоких береговых кручах, в излучинах рек), так и внешний вид и отчасти планировку. Центром города являлся кремль ("детинец", собственно "город"), защищенный земляными валами и деревянными стенами. Основания валов укреплялись "обрубами", заполненными землей или глиной. Остатки подобного сооружения из громадных дубовых бревен были обнаружены при раскопках во Владимире. Под стенами детинца располагался торгово- ремесленный посад, который впоследствии окружали новым рядом стен. Так возникали порой крупные крепости. Самой большой из них в Северо-Восточной Руси стал к концу XII в. Владимир. За стенами и башнями детинца, а также и на самом посаде находились дворы феодальной знати, соборы, церкви, монастыри. Неподалеку располагались жилища рядовых горожан, ничем не отличавшиеся от крестьянских. Посад делился на поселки, или концы (например, в Ростове), в которых селились обычно ремесленники одной специальности. На посаде находился и городской торг, на котором не только вершилась купля-продажа, собиралось вече, но порой начинались и волнения. Не случайно владимирский князь Всеволод в конце XII в. перевел столичный торг от Волжских ворот у пристани почти под стены детинца, где за торгом было легче наблюдать.

Города развивались как центры ремесла и торговли, политической и общественной жизни. Данные раскопок позволяют говорить о таких видах городского ремесла, как кузнечно- литейное, ювелирное, гончарное, сапожно-шорное, кожевенное и т. д. Городские ремесла отличались не только большим разнообразием, чем сельские, но и более высокой технологией и организацией труда, более узкой специализацией ремесленников. В обильно покрытой лесом Северо-Восточной Руси, часто именуемой Залесским краем, пожалуй, самыми популярными были профессии плотников, древоделей, городников, ставивших просторные хоромы для богачей, церкви и соборы, возводивших городские стены и башни. Ростовские бояре говорили в XII в. о горожанах Владимира: это "наши холопи, каменосечцы, и древоделци и орачи"²⁰ . В этой характеристике отмечена и другая область занятий городских жителей - сельское хозяйство, с которым они не порывали.

Духовная культура раннего периода истории Ростово-Суздальской Руси малоизвестна. До 70-х годов XI в. это был почти не тронутый христианизацией край язычества с его многочисленными богами и почитанием священных животных²¹ , обрядами, игрищами. С наступлением христианства языческая культура не исчезла. Она продолжала питать творческое мышление умельцев-ремесленников в самых разнообразных областях, особенно проявляя себя в прикладном искусстве. "Общий историко-

¹⁶ Н. Н. Воронин. Зодчество Северо-Восточной Руси XII - XV веков. Т. I. М. 1961, стр. 23.

¹⁷ Точнее, Володимирь (Володимърь), то есть Владимиров (город), ср. Ярославль, Святополч, Дмитров, Юрьев, Всеволожь и т. д.

¹⁸ Н. Н. Воронин. Из ранней истории Владимира и его округи. "Советская археология", 1959, N 4.

¹⁹ А. В. Успенская. Древнерусское крестьянское жилище по материалам селищ, стр. 199.

²⁰ "Полное собрание русских летописей" (ПСРЛ). Т. IX - X. М. 1965, стр. 255. В литературе недавно высказано мнение, что глагол "орать" в пределах Северо-Восточной Руси имел значение "обрабатывать землю плугом", а не сохой (Н. С. Коткова. Из истории русских терминов полеводства. "Вопросы изучения лексики русских народных говоров". Л. 1972, стр. 68).

²¹ См. Н. Н. Воронин. Медвежий культ в Верхнем Поволжье в XI веке. "Краеведческие записки". Вып. IV. Ярославль. 1960.

стр. 105

культурный фон свидетельствует, - пишет Б. А. Рыбаков, - о живучести языческого мировоззрения не только в крестьянской, но и в городской и даже в княжеско-боярской среде. На колтах и наручах изображено очень много разнообразных символов плодородия в виде "древа жизни", молодых ростков, кринов, семян и прорастающих корней. Все они выражают идею роста, идею Жизни. Некоторые элементы полностью, до мелочей совпадают с деталями архитектурной орнаментики, что говорит о единстве художественных вкусов мастеров золотых и серебряных дел и резчиков по камню, украшавших церкви"²² . На двустворчатых браслетах из Северо-Восточной Руси (XII - XIII вв.) можно видеть изображения русалий (языческие ритуальные моления, обращенные к русалкам, - божествам воды и плодородия) с пляшущими и поющими людьми, с музыкантами, играющими на гуслях. На топорике Андрея Боголюбского, украшенном гравировкой и позолотой, и на серебряном чеканном окладе шлема Ярослава Всеволодовича (XII в.), найденного под Юрьевом-Польским, - "древо жизни" с птицами²³ .

В XI в. Залесская земля была экономически и социально быстро прогрессировавшим и многолюдным краем с развитыми ремеслами, значительной внутренней и внешней (прежде всего волжской) торговлей. Сюда в поисках данников неуклонно двигались княжеские дружины, среди крестьянских сермяг мелькали цветные боярские кафтаны, в схватку с языческими жрецами вступали христианские миссионеры. Наступление феодалов на общину и насильственная христианизация вызвали в 1024 и 1071 гг. крупнейшие крестьянские восстания.

Вместе с тем, будучи далекой окраиной Киевской Руси, Залесская земля долгое время оставалась на периферии ее культурного развития. Материальное воплощение собственно феодальной культуры средневекового общества, его образованности и миросозерцания, этики и эстетики (книги и храмы, иконы и ювелирные изделия) было связано с большой затратой средств, с привлечением художественного опыта передовых культурных центров в лице приезжих мастеров, опыта, способного оплодотворить местные творческие силы, с работой прежде всего на заказ. А это в условиях молодого феодального общества требовало активности государственной власти. Специфика социальной структуры и политических отношений того периода определила обширность общественных функций, сопряженных с личным участием князя. Он был в глазах современников щитом и мечом феодальной земли. Древнерусские книжники соревнуются между собой в панегирическом воспевании доблестей своего господина. Он буй-тур, барс, он подобен льву среди зверей, орлу среди птиц, осетру среди рыб, он неоскудевающий источник. Даниил Заточник в "Молении", адресованном переяславскому князю Ярославу Всеволодовичу, решив, очевидно, что привычный запас сравнений не в состоянии выразить пылкость его чувств, обратился даже к любовным излияниям "Песни песней", списав портрет своего князя с Соломона и... Суламифи.

За князем шла не только дружина - за ним шли градостроители, зодчие, книгописцы и иконники. Так, поход Ярослава Мудрого положил начало Ярославлю (1024 г.); Владимир Мономах основал Владимир (1108 г.); Юрий Долгорукий - Переяславль-Залесский, Юрьев- Польский (1152 г.), Дмитров (1154 г.), Москву²⁴ , Перемышль, крепость Кидекшу и ряд других городков.

Первые заметные успехи Владимиро-Суздальской земли в каменном зодчестве и монументальной живописи относятся к рубежу XI - XII веков. К сожалению, постройки этого периода исчезли почти без следа. Только в Суздале раскопки вскрыли остатки фундаментов мощного шестистолпного собора, сложенного из плинфы, и фрагменты украшавшей его росписи. Здесь же были обнаружены печи по обжигу кирпича и приготовлению извести. Монументальный собор - едва ли не первое каменное здание на северо-востоке - стал центром Суздальского кремля, за валами которого когда-то высились строения княжеского двора. По оценке Н. Н. Воронина, "этот этап в исто-

²² Б. А. Рыбаков. Русское прикладное искусство X - XIII вв. Л. 1971, стр. 90 - 92; его же. Прикладное искусство Владимиро-Суздальской Руси. "История русского искусства". Т. 1. М. 1953.

²³ Б. А. Рыбаков. Русское прикладное искусство X - XIII вв., илл. 58; А. Н. Свирин. Ювелирное искусство Древней Руси XI - XVII вв. М. 1972, илл. 25.

²⁴ Городок Москов (Москва) существовал, впрочем, уже на рубеже XI - XII веков. Юрий (или его сын Андрей), по-видимому, только возвел здесь новые укрепления.

стр. 106

рии монументального строительства на северо-востоке имел выдающееся значение для последующего развития местной архитектурной школы. На постройках Мономаха население Суздаля и Владимира впервые знакомилось с высоким техническим мастерством киевских зодчих. В строительство были, несомненно, втянуты и местные ремесленные силы. Впервые организованное здесь производство кирпича показало новые возможности керамического дела; добыча и обжиг извести, изготовление растворов, само строительство чрезвычайно обогащали технический опыт местных ремесленников и содействовали росту их производств. Сооружение прекрасных храмов впервые приобщало местное население к дотоле неведомому здесь монументальному искусству, воспитывавшему новые художественные взгляды и внедрявшему новые политические и религиозные идеи"²⁵ . Действительно, если бы постройки этого времени дошли до нас в неприкосновенности, мы, очевидно, могли бы по достоинству оценить, сколь многим обязана ранняя культура Ростова и Суздаля не только киевским зодчим, но и живописцам, ювелирам, мастерам по производству декоративных поливных плиток и т. д. Как и другие русские земли, Северо-Восточная Русь постоянно впитывала в себя живительные соки богатейшей культуры Древнерусского государства²⁶ .

Вместе с тем уже в середине XII в. в культуре Залесского края, особенно в зодчестве, отчетливо обозначились и другие тенденции. Одного взгляда на дошедшие до нас постройки Спасо-Преображенского собора в Переяславле-Залесском и церкви Бориса и Глеба в Кидекше достаточно, чтобы оценить новизну их архитектурного облика. Здесь все ново - от строительного материала (белого камня-известняка) и техники кладки (полубутовой) до архитектурного типа храма (одноглавого, четырехстолпного). Отныне белый камень из местных каменоломен становится одним из ярких зрительных признаков архитектуры Владимирского княжества. Мощные, плотно пригнанные известняковые квадры небольших по размеру приземистых зданий сообщают им впечатление суровой и мужественной силы. Массы их спокойны и тяжелы. Фасады, расчлененные плоскими лопатками и стянутые посредине узким арочным пояском, цельны и строги. Энергичные полукружия массивных апсид демонстрируют незыблемую прочность белокаменной кладки. Высокая техника строительства свидетельствует о работе опытных, безусловно пришлых мастеров. Но это уже не киевские зодчие, ибо на постройках этого времени лежит явственный отпечаток традиций и приемов романской архитектуры. По-видимому, строители были из союзной суздальскому князю Галицкой земли²⁷ , мастера которой в дальнейшем внесут немалую лепту в достижения северо-восточного зодчества. Середина XII в. - новый этап в становлении архитектурной школы Владимиро-Суздальской Руси. От этой эпохи ведут свое происхождение поколения местных каменосечцев, ремесло которых стало настолько распространенным, что перешло в нарицательное прозвище горожан.

Особенно больших успехов достигло в те годы оборонное строительство. Многолетняя борьба за киевский стол, овладение которым суздальский князь считал своей главной задачей, потребовала от него максимального укрепления границ своего княжества с целью защиты от вторжений враждебных дружин. Так возникают на рубежах Залесской земли в устьях рек, на наиболее важных стратегических направлениях, многочисленные города- крепости. При этом крепостное строительство имело не только военное, но и большое общественное значение. Социальный состав населения новых городов был существенно иным, чем в старых крупных центрах северо-востока. Под защиту их стен стекались ремесленники, привлеченные княжескими льготами и пожалованиями²⁸ . Здесь формировался зависимый от князя слой мелких служилых землевла-

²⁵ Н. Н. Воронин. Зодчество Северо-Восточной Руси XII - XV веков. Т. 1, стр. 50.

²⁶ Среди населения северо-востока было много выходцев с киевского юга, что отразилось в топонимике и гидронимике (например, рр. Трубеж, Лыбедь, Ирпень, Почайна), отчасти в конструкции жилищ.

²⁷ Н. Н. Воронин. Зодчество Северо-Восточной Руси XII - XV веков. Т. 1, стр. 107 - 110.

²⁸ Достаточно указать на бурное развитие волжского Городца, основанного Юрием Долгоруким в 1152 году. Резюмируя данные произведенных здесь археологических раскопок, А. Ф. Медведев констатировал, что "Городец уже во второй половине XII в. был не только крепостью с двумя линиями укреплений, но и значительным городом с детинцем и огромным ремесленным посадом" (А. Ф. Медведев. Основание и оборонительные сооружения Городца на Волге. "Культура Древней Руси", стр. 160).

стр. 107

дельцев. Однако, оценивая в этом отношении значение деятельности Юрия Долгорукого, не следует забывать о ее эпизодичности и обусловленности внешнеполитическими задачами. Летописец имел полное право удивиться "отверзению" разумных очей "этого князя на церковное и прочее строение"²⁹ . По сведениям В. Н. Татищева, некий мудрый дружинник, уговаривавший Юрия продолжить начатое дело, тщетно указывал ему на то, как сильно он преуспел на северо-востоке за столь "малое время"³⁰ .

Прочная княжеская власть в Ростово-Суздальской земле устанавливается лишь с приходом сюда в 1157 г. сына Юрия Долгорукого, вышгородского князя Андрея. Третья четверть XII в. - период бурного подъема культуры Северо-Восточной Руси, время, когда местные культурные традиции, обогащенные творческим опытом старых русских центров и опытом византийско-романского мира, создали тот неповторимый сплав, который выделил ростово- суздальскую культуру из культур других княжеств.

Политические идеалы Залесской земли этой эпохи наиболее четко отразились в литературных памятниках. Среди литературных произведений особое место принадлежит "Сказанию о чудесах Владимирской иконы богоматери"³¹ . Этот первенец новой владимирской литературы - памятник, пестрый по сюжетам и сложный по мировоззрению. Облаченный в религиозные одежды политический трактат соседствует в нем с наивными зарисовками с натуры, а в образе царицы небесной проступают черты языческого женского божества. С точки зрения структуры это произведение как бы "открыто в будущее". Любое из его звеньев могло быть изъято или дополнено следующим без ущерба для композиции целого, любое представляло самостоятельную ценность. В идеологическом плане это относится прежде всего к тому сюжету "Сказания", где излагается "Чудо о Боголюбовском месте". Здесь рассказывается о том, как кони, впряженные в повозку, на которой находилась привезенная князем из Вышгорода знаменитая икона богоматери, вдруг стали и не смогли сдвинуться с места. Смысл этого "чуда" ясен - "возлюбленное богом" место оказалось слишком далеко от Ростова. Если, избирая Андрея князем вопреки воле его отца, ростовские и суздальские бояре предполагали иметь в нем послушного защитника своих интересов, то их расчетам не суждено было осуществиться. Отныне Ростовская Русь уступала место Руси Владимирской.

Вероятнее всего, Андрей Боголюбский и его церковники позаботились о том, чтобы икона продолжала "творить чудеса". Но было бы, пожалуй, ошибочным видеть в "Сказании" только один пласт - политический, а сами "чудеса" представлять чуть не сплошь "организованными". Например, в сюжетах "О микулиной попадье", "О золотых воротах", "О болгарском походе" ничего чудесного нет. И именно эти сюжеты выявляют с наибольшей полнотой психологическую подоплеку "Сказания". Потоптал взбесившийся конь беременную жену попа Микулы, но та осталась жива. Случайность, конечно. Рухнули, не удержавшись на закрепленных в незасохшей извести петлях, тяжелые ворота, придавив нерасторопных зевак, но те отделались легким испугом. Еще одна случайность. Совершили дружины Боголюбского победоносный поход в глубь Волжской Болгарии, иссекши множество врагов, а сами в кровопролитных сражениях почти не понеся потерь. Снова случайность. Но религиозная философия по-своему понимает "случайность"; в мире же властвует жесткая закономерность. И если она не подчиняется обычной человеческой логике, значит, здесь действует логика сверхъестественного. Почему осталась жива попадья? Почему не погибли придавленные створами ворот владимирцы? Почему русские дружины вернулись все "здравы"? Потому, что с ними была Владимирская икона - таков лейтмотив "Сказания".

Кто бы ни был тот безвестный книжник³² , который оставил нам "Сказание", трудно представить его "аранжировщиком" и "режиссером" чудесных явлений. Он демок-

²⁹ ПСРЛ. Т. XXIV. Птгр. 1921, стр. 77.

³⁰ В. Н. Татищев. История Российская. Кн. II. М.-Л. 1963, стр. 326.

³¹ "Сказание о чудесах", а также произведения покровского цикла (см. ниже) датируются Н. Н. Ворониным 60-ми годами XII в. (см. Н. Н. Воронин. Из истории русско- византийской церковной борьбы XII в. "Византийский временник". Т. XXVI. М. 1965), Б. А. Рыбаковым - 70-ми годами (Б. А. Рыбаков. Русские летописцы и автор "Слова о полку Игореве". М. 1972, стр. 89, 110).

³² В литературе делались попытки связать "Сказание" с тем или иным из упоминающихся в нем действующих лиц. Так, Н. Н. Воронин (Н. Н. Воронин. Из истории русско-византийской церковной борьбы XII в., стр. 208) считает причастным к его составлению всех трех церковников князя Андрея: Микулу, Нестора и Лазаря.

стр. 108

ратичен по существу своего миросозерцания. Сюжеты "Сказания" являются в большой степени бесхитростными записями современника. Их жизненная "приземленность" не всегда оборачивается "во славу" чудотворной иконы. Это особенно наглядно прослеживается в эпизоде со взбесившимся конем. Склонившийся над едва дышащей супругой перепуганный Микула на вопрос: "Да ты жива ли?" - слышит поистине простодушный ответ: "Здорова молитвами пресвятой богородицы, только жаль мне платья, еже изъяде конь"³³ . "Сказание" можно отнести к кругу сочинений дидактически-назидательного характера. Составитель его тяготел к своего рода реалистическому бытописательству, к безыскусному эмпиризму.

Идеологическое оформление широких политических планов князя Андрея не ограничивалось "чудесами" Владимирской иконы. Устанавливалась ориентация на почти исключительное почитание культа богоматери. Делалось это с большим размахом и целеустремленностью. Примечательным было появление нового богородичного праздника - Покрова, создателями которого с большим основанием считают церковников владимирского князя³⁴ . Из прославляющих сей праздник трех литературных произведений, чьи оригиналы могут быть возведены к этому времени ("Проложное сказание", первое "Слово на Покров" и "Служба Покрову"), особенно интересно последнее.

"Служба Покрову" - эмоциональное и стройное песнопение в честь защитницы Владимирской земли. Перед нами "живо встает образ стольного Владимира"³⁵ , предреченный пророком Исайей. Он видел "гору господню", увенчанную храмом. И вот пророчество сбылось. Умозаключение владимирского книжника зиждется на той мировоззренческой аксиоме, согласно которой история человечества целиком предвозвещена в Писании. Задача средневекового "философа" состоит лишь в соотнесении "прикровенных" священных текстов с происходящими событиями. Так, вопрос о местоположении "горы господней" заранее предрешался тем, что это было написано в самом "многославном Володимери". Осознание Владимира законным наследником Киева подсказывало координаты того объекта, о котором пророчествовал Исайя. Смутный силуэт "горы господней" вполне совмещался с центральным владимирским холмом. Образное мышление становилось при этом единственным ключом к ассимиляции пророческого видения. Стольный город Владимир "сам собой" выплывал из тумана библейской притчи.

В велеречивом пафосе заявления владимирского книжника обосновывалась вера в особую историческую миссию молодого центра Северо-Восточной Руси. Выраженная с наибольшей силой в "Службе", эта идея обща всем трем произведениям о Покрове. И затейливая вязь литургических песнопений, и мольбы, и просьбы "Слова" и "Проложного сказания" вращаются вокруг Владимира, нужд его князя и горожан. Обезлиленный характер обращений, при котором новый христианский праздник только и мог выйти за узкие пределы княжества, приводит к тому, что владимирская идея как бы мерцает, то вспыхивая в прозрачном политическом намеке, то исчезая в стереотипной формуле. Столица северо- востока как средоточие "правды", по мысли владимирского книжника, имела преимущественное право на покровительство: "За ны грешныя к богу помолися, твоего покрова праздник в рустей земли прославлыпим"³⁶ .

Есть основания думать, что в памятниках владимирской литературы оставил след один из политических единомышленников Андрея Боголюбского, Феодор, брат киевского тысяцкого Петра Бориславича, постриженник Печерского монастыря и владимирский епископ. Так, В. О. Ключевский отмечал вероятность его участия в составлении "Жития Леонтия Ростовского"³⁷ . В этом произведении проводится исключительно важная для политических и церковных претензий Владимира идея о древности (со времен Владимира Святославича) христианства в Северо-Восточной Руси. Сама новая столица Ростово- Суздальской земли оказывается основанной тем же патриархом русского княжеско-

³³ "Сказание о чудесах Владимирской иконы богоматери". СПБ. 1910, стр. 10.

³⁴ Н. Н. Воронин. Из истории русско-византийской церковной борьбы XII в., стр. 209.

³⁵ Там же, стр. 212.

³⁶ Цит. по: Н. Н. Воронин. Из истории русско-византийской церковной борьбы XII в., стр. 213.

³⁷ В. О. Ключевский. Древнерусские жития святых как исторический источник. М. 1871, стр. 18 - 19.

стр. 109

го рода. Эта любопытнейшая легенда известна нам уже в виде стройного и разветвленного предания с четко выраженным политическим смыслом. В масштабности идеи легко угадываются замыслы владимирского князя, и если Феодор действительно приложил руку к ее воплощению, то одно это объясняет горячую заинтересованность Боголюбского в его судьбе. (Известно, что князь добивался от константинопольского патриарха утверждения Феодора владимирским митрополитом.) Не исключено, что Феодор принимал участие в других литературных предприятиях владимирских книжников, возможно, в создании произведений Покровского цикла. Необходимо отметить и литературную деятельность самого владимирского князя, подтверждение которой мы находим в "Слове великого князя Андрея Боголюбского о милости божией", где повествуется о победоносном болгарском походе и установлении праздника Спасу³⁸ .

Задачам идеологической борьбы были подчинены первые произведения владимирских иконописцев. Самое раннее из них - "Боголюбская богоматерь". Появление ее связано с "чудом о Боголюбовском месте". Согласно поздней легенде, эта икона написана в память чудесного "явления" Андрею Юрьевичу богородицы, "сформулировавшей" провладимирскую ориентацию политики князя. "Боголюбская богоматерь" - творение огромной художественной силы, стилистически близкое к "Владимирской". Это - первое известное нам произведение, не привезенное, а написанное во Владимирской земле и свидетельствующее о наличии здесь в середине XII в. блестящих живописцев.

Художественная мысль Владимиро-Суздальской Руси все более решительно обращалась к Западу. Белокаменные церкви и соборы, палаты и укрепления Владимира и Боголюбова возводились под руководством пришлых западноевропейских мастеров, которые принесли с собой дыхание искусства романского мира. Их архитектурное мышление и художественный опыт, их эстетические вкусы наложили неизгладимый отпечаток на владимиро-суздальское зодчество и скульптуру, впервые ставшую неотъемлемым компонентом как наружного убранства, так и интерьера зданий. Но, попав в среду со сложившимися культурными устоями, выполняя совершенно определенные идеологические заказы владимирского "самовластца" и его приближенных, наконец, работая бок о бок с местными ремесленниками, уже получившими определенный опыт на строительстве предшествующей эпохи и постепенно все заметнее обнаруживавшими собственные художественные вкусы, романские зодчие и резчики по камню создали такие произведения, которым напрасно было бы искать какие-либо точные аналогии на их родине. И можно согласиться с Г. К. Вагнером, который предлагает, например, определять стиль скульптуры владимирских храмов этого времени не как "романо-русский", а как "ранний владимиро-суздальский"³⁹ .

Одним из центральных памятников зодчества той эпохи является Успенский собор во Владимире (1158 - 1160 гг., перестроен в 1185 - 1189 гг.). Первоначально это было шестистолпное трехапсидное здание, фасады которого членились по вертикали пилястрами, а по горизонтали - аркатурно-колончатым поясом, отныне необходимой принадлежностью убранства владимиро-суздальских храмов. В собор вели перспективные порталы. В закомарах фасадов располагались сюжетные скульптурные композиции: "Три отрока в пещи огненной", "Сорок мучеников севастийских", "Вознесение Александра Македонского". Храм был украшен изображениями львов и птиц или грифонов, львиными и женскими масками. Эмоциональное восприятие здания усиливалось благодаря лентам стягивавшей его фресковой росписи и обильному "золотому узорочью". Современник отмечал, что Андрей Боголюбский "верх бо (собора. - В. П.) златом устрой, и комары позолоти, и пояс златом устрой, каменьем усвети и столп позлати". Прорезные "позолоченные украшения по краям закомар, - пишет Н. Н. Воронин, - играли весьма существенную роль в образе здания - масса стены как бы расчленялась и таяла в воздухе "золотыми" излучениями"⁴⁰ . Фрагмент фресковой росписи аркатурно-колончатого пояса на северном фасаде (ныне южная стена северной галереи) - все,

³⁸ И. Забелин. Следы литературного труда Андрея Боголюбского. "Археологические известия и заметки", 1895, N 2 - 3; Н. Н. Воронин. Сказание о победе над болгарами 1164 г. и празднике Спаса. "Проблемы общественно-политической истории России" и славянских стран". М. 1963.

³⁹ Г. К. Вагнер. Скульптура Древней Руси. М. 1969, стр. 191.

⁴⁰ Н. Н. Воронин. Зодчество Северо-Восточной Руси XII - XV веков. Т. 1, стр. 185.

стр. 110

что осталось от живописных работ в соборе, проводившихся в 1161 году. Здесь сохранились изображения двух пророков со свитками в руках, орнамент на откосах и два павлина. Это уникальный остаток наружной росписи древнерусского храма.

Величайшее произведение зодчества - церковь Покрова на Нерли (1165 г.), возведенная в честь нового богородичного праздника. Идейный замысел, призванный выявить какой-то особый аспект почитания богородицы, предполагал оригинальное художественное воплощение, индивидуальный архитектурный образ. Из трех измерений, формирующих объем, решительное предпочтение было отдано высоте. В оформлении фасадов доминируют вертикальные линии. Сложные пилястры с полуколоннами расчленяют легкие плоскости стен на узкие прясла. Небольшие группы рельефов в закомарах фасадов расположены так, чтобы не подчеркивать горизонталей каменной кладки. Отчетливо выраженная вертикальная устремленность здания передана вместе с тем мягко и пластично. Мотив плавно завершающейся вертикали - основной в архитектурном облике здания. Раскопками Н. Н. Воронина установлено, что церковь была окружена с трех сторон галереей-гульбищем. Холм, на котором высится здание, искусственно созданный строителями на глади луга, был вымощен белокаменными плитами. Внутри церкви поток света, льющийся из окон барабана, как бы раздвигает, делает более просторным подкупольное пространство, по контрасту с которым предельно узкие боковые нефы выглядят щелями. Стремительный ритм вертикалей мгновенно "подхватывает" взгляд, направляя его к плывущему в солнечных лучах куполу. Ритм архитектурных линий Покровской церкви можно уподобить ритму песнопений. Это как бы материализовавшаяся в камне лирическая песнь.

Скульптурная фигура библейского певца венчает средние закомары фасадов храма. Тема прославления "девы Марии" звучит в девичьих масках, вытянувшихся в ряд над верхними окнами фасадов. Символика зооморфных образов (птицы, львы, "когтящие" грифоны) многозначна. "Когтящие" грифоны, возможно, были победными символами, напоминавшими о недавнем болгарском походе, а стоящие на задних лапах барсы, которые вместе с грифонами украшали лестничную башню Покровского храма, являлись эмблемой владимирских князей. В скульптуре церкви Покрова на Нерли и других храмов того времени владимиро-суздальская пластика делала первые шаги. Мастера-резчики только нащупывали пути к соединению отдельных скульптурных групп в зрительно единый ряд. Задачу создания декоративных ансамблей будут решать их преемники. Здесь же стремление к этому наиболее отчетливо прослеживается в малозаметном на первый взгляд декоре колонок. В причудливом хороводе, опоясывая здание, перемешались, переплелись образы, в строгом порядке застывшие на плоскостях стен: то спокойные девичьи лица, то физиономии львов, то фигурки грифонов или птиц, то тупоносые морды драконов, скорее смешные, чем страшные. Вытянутые в одну цепочку, они как бы символизируют единство мира в его многообразии.

Дворцовые ансамбли Владимиро-Суздальской земли сохранились гораздо хуже, чем памятники церковного зодчества. Поэтому понятен интерес историков к возведенному в 1158 - 1165 гг. в 10 км от столицы Боголюбовскому замку. Это город, весь словно выточенный зодчими из одной цельной глыбы белого камня: со стенами и башнями, церквами и палатами, лестничными "столпами" и переходами, дворцом и собором, красота которых поражала иностранцев. И над всем этим "узорочьем" - золотой огонь купольных шлемов и шатров, крестов и флюгеров... В Боголюбове, являвшемся княжеской резиденцией, впервые в истории Северо-Восточной Руси было осуществлено создание единого белокаменного замкового ансамбля, который включал светские постройки дворцового типа и оборонительные сооружения. При создании этого архитектурного ансамбля преследовалась цель уподобить его строительству библейского царя Соломона, о котором на северо-востоке могли знать из византийских хроник и других источников. "Подобное стремление к подражанию образцам прославленного в библии и хрониках строительства Соломона в Иерусалиме, - пишет Н. Н. Воронин, - очень понятно в условиях Древней Руси, когда архитектурные сооружения наделялись "публицистическим" смыслом, выражая идею преемственности царств, сопоставления новых государственных образований с государствами древности"⁴¹ .

⁴¹ Там же, стр. 339.

стр. 111

С Боголюбовом связаны не только начало, но и трагический конец деятельности князя Андрея в Залесской земле. О нем рассказывает "Повесть об убиении Андрея Боголюбского", дошедшая до нас в редакциях Лаврентьевского и Ипатьевского сводов. Повесть эта знакомит нас с людьми Владимиро-Суздальской Руси не в тусклом освещении летописных погодных записей, мерный ритм которых порождает обманчивое впечатление тишины и спокойствия, а как бы при яркой вспышке, вызванной социальным взрывом, когда с гротескной резкостью высвечиваются лица и детали. В центре повествования - неожиданно одинокая фигура князя- самовластца, ставшего в 1174 г. жертвой феодального заговора. Это не был мелкий акт личной мести. Оказалось, что сильно еще старое боярство, оттесненное князем на второй план, что новая княжеская администрация успела вызвать ненависть смердов и горожан. Собрались окрестные бояре-дружинники, пришли из близлежащих сел "люди", взялись за оружие "гражане богомольцы", поднялись "делатели", явившиеся, чтобы украсить замок очередным строительным чудом, и... "горняя стали доле". Были перебиты княжеские тиуны, мечники, детские, разграблена казна. А тело человека, перед которым недавно все трепетали, нагое и изрубленное, лежало на "огороде", и любимый княжеский ключник Амбал, когда-то в рубище пришедший на Андрееву службу, стоял над ним в "оксамите" и не хотел дать ковра, чтобы прикрыть господина. Такие же события происходили и во Владимире, И Микулица с "чудотворной" иконой ходил по его улицам, чтобы утишить мятеж.

К сожалению, мы мало знаем о жизни городов того времени. Между тем без учета их роли в общественной жизни домонгольской Руси (и в частности Владимира для Залесской земли) нельзя понять многих особенностей ее культурного развития. Фрагментарные данные летописей позволяют говорить о высоком уровне самосознания и организации "мизинных" людей владимирских. Характерно, например, что "тяжа велика" упомянутого выше Феодора с епископом Леоном относительно права есть мясо в среды и пятницы, приходящиеся на господские праздники", происходила в столице не только перед князем и боярами, но и ремесленниками, купцами. М. Н. Тихомиров особо отмечает роль последних. "Едва ли является случайностью, - говорит он, - что во всей Лаврентьевской летописи купцы в Залесской земле упоминаются только дважды и оба раза - как жизненные деятели городского населения Владимира"⁴² .

Клирики Успенского собора во Владимире, которые, как полагают, вели владимирское княжеское летописание⁴³ , обычно в изложении событий суховато сдержанны. Им мало свойственны как эмоциональная приподнятость и красочность изложения галицко- волынских летописцев, так и выразительный лаконизм и угловатая резкость суждений новгородцев. Но подлинные чувства успенских клириков обнаруживаются, как только речь заходит о достоинстве их молодой столицы. В голосе летописца сразу улавливается взволнованная интонация горожанина. Относительная слабость прослойки феодалов во Владимире и старые счеты с ростово-суздальским боярством формировали устойчивое умонастроение собственно владимирского патриотизма как патриотизма бюргерского. Особенно отчетливо этот мотив прозвучал в повествовании о событиях междукняжия, в своде 1177 года. Имея перед собой враждебное ростово-суздальское боярство, дружину и союзные им полки Ростиславичей, а за собой лишь "бога и святую богородицу", владимирцы сумели в конце концов выйти победителями. С точки зрения летописца, люди "володимерьстии" - люди новые, "мизинные" - носители "божьей правды", не без пафоса противопоставляемой лживой боярской "правде" Ростова и Суздаля. "А зде город старый Ростов и Суждаль и вси боляре хотяще свою правду поставити; не хотеху створити правды божья, но, како нам любо, рекоша, створим: Володимерь е пригород нашь... не разумеша правды божья исправити ростовци и суждалци, давний, творящеся старейший, новии же людье мезинии володимерьстии, уразумев-

⁴² М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 221.

⁴³ Летописание в Северо-Восточной Руси зарождается в начале XII в. и ведется в Суздале, а затем в Ростове. В 60-х годах XII в. в Ростове создается летопись, известная впоследствии под названием "старого ростовского летописца". Кроме того, при дворах Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского составлялись, очевидно, личные княжеские летописцы (см. Ю. А. Лимонов. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л. 1967). Первый владимирский летописный свод, цитируемый ниже, относится к 1177 - 1178 годам.

стр. 112

ше, яшася по правду крепко"⁴⁴ . Итак, не открылась истина тем, кто привык считать себя "старейшими", а открылась она людям новым, малым, "невегласам".

Эта мысль получила отражение и в изобразительном искусстве, как свидетельствует миниатюра "Радзивилловской летописи"⁴⁵ - памятника, восходящего, по некоторым данным, к одному из владимирских лицевых сводов. На миниатюре изображен ставленник горожан князь Михалка Юрьевич, восседающий на владимирском "столе", опершись правой рукой о колено и держа в другой обнаженный меч. Слева - опустившася на колена фигура, очевидно, символизирующая побежденных врагов, и брат Михалки Всеволод с дружинниками, все с мечами в руках. Эта оригинальная композиция, которой придан эмблематический характер, показывает, как взволновало неизвестного художника повествование летописца о борьбе владимирцев за "правду".

На фене Владимира с его прокняжескими и антибоярскими настроениями, с его высокоразвитым чувством самосознания горожанина могла появиться и такая фигура, как Даниил Заточник. С этим именем связаны два очень близких друг другу произведения древнерусской литературы: "Слово Даниила Заточника" и "Моление (или Послание) Даниила Заточника". В науке нет единого мнения по вопросу о взаимозависимости этих произведений, времени их создания и о реальности личности самого Даниила. По предположению Н. Н. Воронина, "Слово" является памятником северо-восточной литературы середины XII века. Один из его афоризмов (ими обильно насыщена художественная ткань как "Слова", так и "Моления", что в большой степени способствовало их популярности): "Лепше есть камень долотити, нежели зла жена учити" - как будто прямо ведет нас к Суздалыцине 50 - 60-х годов XII в., где в это время строились белокаменные храмы в новых городах Юрьеве-Польском, Переяславле-Залесском, княжеской усадьбе в Кидекше, стольном Владимире и Боголюбове⁴⁶ . В "Слове" с большим мастерством использованы приемы книжной и устной литературы. Формула "князь, город и люди" находит в нем такого же ревностного защитника, как и во владимирском летописце, ибо сам автор "Слова", "грамотей-скоморох", возможно, вышел из городских кругов. "Слово" "видело панацею от всех бед в княжеской щедрости и завершалось молитвенной концовкой о даровании князю различных достоинств библейских героев"⁴⁷ .

Таким образом, в летописях, в литературных произведениях владимирских книжников, творениях зодчих и скульпторов, иконописцев и мастеров монументальной живописи ярко отразились завоевания общественно-политической мысли Северо-Восточной Руси XII века. Представления о великом будущем Владимирской земли, попытки его исторического и религиозного обоснования, идея сильной княжеской власти и необходимость ее тесного союза с "мизинными" людьми (горожанами), а также мелкими феодалами ("дворянами") - таковы некоторые важнейшие направления общественно-политической мысли Владимиро- Суздальской Руси.

Последняя четверть XII в. - время стабилизации внутренних отношений и приумножения внешней мощи и блеска громадного Владимирского княжества, время его культурного расцвета. Правда, эта эпоха как будто не оставила нам ни оригинальных плодов литературного творчества, подобных описанным выше, ни смелых религиозно-политических идей, выковывавшихся когда-то в окружении Боголюбского. И, видимо, это не случайно. В княжение Всеволода Большое Гнездо стольный Владимир закреплял, усваивал то, что в муках рождалось при Андрее: переплавлял хрупкие нити новых философских "доктрин" в неторопливую торжественность летописи, нарядный декор белокаменных храмов, звонкие краски икон. Это - время летописцев, зодчих, художников. Так, именно в эту эпоху, в 1189 г., а затем в 1212 г., создаются летописные своды, основной тенденцией которых все больше становится не отражение борьбы Владимира с Ростовом, а демонстрация политической консолидации на северо-востоке Руси и возросшего международного авторитета Владимирского княжества, поддержка завоевательных походов Всеволода Большое Гнездо, которого летописцы с 1186 г. на-

⁴⁴ ПСРЛ. Т. 1. М. 1962, стб. 377 - 378.

⁴⁵ "Радзивилловская, или Кенигсбергская, летопись". Фотомеханическое воспроизведение рукописи. Общество любителей древней письменности. Т. CXVIII. СПБ. 1902, л. 221.

⁴⁶ Н. Н. Воронин. Даниил Заточник. "Древнерусская литература и ее связи с новым временем". М. 1967, стр. 75 - 76.

⁴⁷ Там же, стр. 83.

стр. 113

чинают именовать великим князем⁴⁸ . На искусстве этого периода лежит отпечаток гармоничной статики, внутреннего спокойствия, за которым осознается вера в несокрушимую силу родной земли.

Последняя четверть XII в. и начало XIII в. отмечены дальнейшими успехами владимирского зодчества, ориентированного по-прежнему главным образом на столицу. Завершается в основном сложение архитектурного ансамбля Владимира, вытянувшегося с запада на восток между двумя белокаменными воротами - Золотыми и Серебряными. Получает окончательные формы Успенский собор. После пожара 1185 г. он обстраивается высокими стенами галерей и увенчивается пятью главами. Его масштабы выдерживают теперь сравнение с крупнейшими храмами Руси. Великокняжеская часть города огородилась белокаменными стенами детинца с надвратной церковью Иоакима и Анны (1196 г.). Выросли ансамбли Рождественского (1192 - 1196 гг.) и Успенского (Енягинина 1200 - 1201 гг.) монастырей.

Важнейший памятник, характеризующий направление развития владимирской культуры этого" периода, - церковь св. Дмитрия Солунского. Возведена она в 1194 - 1197 гг. в центре княжеского двора на центральном холме Владимира. Этот дворцовый патрональный собор - великолепный синтез архитектуры, белокаменной пластики и живописи. В нем, пожалуй, более чем в каком-либо другом произведении искусства отражены эстетические вкусы, понимание гармонии и красоты мира владимирским двором и горожанами. Белокаменные массы собора изящны и пропорциональны. И в то же время ритм их торжествен и строг. Здание отличается ясностью форм, четкостью конструктивной логики. Белокаменная резьба отводит Дмитриевскому собору особое место среди других памятников владимирского зодчества. Несколько сот резных камней образуют сложный и прихотливый декоративный ансамбль, спаянный смысловым единством. В пластике Дмитриевского собора получает качественное развитие тема рельефов Покровской церкви. Центральный ее образ, венчающий изображение мира (мира растений, зверей и птиц, мира нравственных подвигов человека), - мудрый правитель Соломон⁴⁹ . Исторический персонаж, на которого проецируется образ идеального правителя, - владимирский князь Всеволод, ктиторский портрет которого с сыновьями помещен в замке восточной закомары северного фасада. Интересны изображения конных святых воинов в развевающихся плащах, некоторые из них - с поднятыми мечами. Здесь с наибольшей силой отразились воинские идеалы князей домонгольской эпохи, военное могущество Владимирской земли.

По сравнению со скульптурой предшествующего периода в пластике Дмитриевского собора гораздо отчетливее выступает собственно русская художественная манера. Она проявляется в отказе от трактовки формы в духе "круглой" романской скульптуры (так решены только рельефы консолей) и переходе к барельефно-пластическому и плоскостно-графическому стилям, связанным с навыками деревянной резьбы; в "строчном" прочтении композиции, незнакомом романскому искусству и очень характерном для различных видов русского народного творчества; в поэтическом и декоративном осмыслении образов. По-видимому, мастера "от немец" уже не принимали участия в украшении собора, и эта задача была осуществлена владимирскими резчиками (возможно, при участии югославянских мастеров). Состав артели, трудившейся над рельефами Дмитриевского собора, определяют в 45 - 50 человек⁵⁰ . Действительно, Владимир можно было назвать городом каменосечцев и резчиков. При этом искусство резьбы по камню, распространяясь в среде городских ремесленников, не только испытывало на себе влияние других видов ремесел (например, резьбы по дереву), но и само активно воздействовало на них. Это сказывается на произведениях владимиро-суздальских ювелиров. Примерами могут служить три серебряные чаши (XII - XIII вв.), найденные в разных местах, но созданные, очевидно, во Владимире или Суздале⁵¹ .

⁴⁸ См. Ю. А. Лимонов. Указ. соч.

⁴⁹ В соответствии с истолкованием Г. К. Вагнера (Г. К. Вагнер. Скульптура Древней Руси. М. 1969, стр. 62).

⁵⁰ Там же, стр. 364 - 390, 410.

⁵¹ А. Н. Свирин. Указ. соч., стр. 77. "Надо отметить, - пишет А. Н. Свирин, - что поддоны всех трех рассмотренных произведений ювелирного искусства имеют обрамление в виде арочного пояса, очень близкого к арочкам с двойным углублением на барабанах глав церкви Покрова на Нерли и Дмитриевского собора" (там же, стр. 74).

стр. 114

Интерьер Дмитриевского собора сохранил драгоценные остатки монументальной живописи этой эпохи: фрески с изображением "Страшного суда". Персонажи (апостолы и ангелы) расположены на склонах овода таким образом, что у зрителя возникает "эффект участия", которого обычно стремится достичь средневековый художник, ибо рассматривает события священной истории не только в конкретно-историческом, но и в онтологическом, не подверженном действию времени плане. Все свое блестящее колористическое дарование и виртуозное искусство рисовальщика употребил неизвестный мастер, чтобы захватить мысли и чувства человека. Великолепны апостолы, непринужденное изящество их поз, аристократизм жестов, блестяще выполнен рисунок драпировок. На южном своде представлен рай, а также "Шествие праведных". В движущейся за апостолом Петром кучке святых - ни апостолов, ни пророков, ни святителей, ни мучеников, ни преподобных: только женщины. Думаем, что столь оригинальный художественный ход определялся настроениями заказчика, а не мастера.

Художник, создавая живописный ансамбль, не мог не помнить о будущей аудитории, в массе своей слабо разбиравшейся в тонкостях богословия, прохладно относившейся к христианской аскезе, не забывшей языческих поверий и о всякого рода умозрениях мыслившей довольно приземленно. Эта аудитория жаждала видеть храм "изукрашенным" снаружи и изнутри, уподобленным цветущему лику земли. Этим людям внушали (и они верили), что центр земли находится сейчас во Владимире, и "путь спасения" не казался им таким уж трудным и требующим сурового подвижничества. Но им нужно было видеть, осязать, постичь чувствами, как все это будет.

В сцене "Лоно Авраамово" двое праведников обнимаются и целуются, словно они только что встретились. Один держится за руку сидящего Иакова. Остальные обступили плотным кольцом Авраама. Все это воспринимается не иначе, как стремление живописцев представить последний суд свершившимся до конца, то есть, что праведники, воскресшие телесно, уже вошли в рай, остается войти туда только святым женам. И, конечно, "блага" царства небесного мыслятся в своей живописной материальности. Райский "вертоград", в котором пребывают праотцы и богоматерь с ангелами, а справа видна фигура благоразумного разбойника, живописен. Троны патриархов и богоматери усыпаны жемчугом. На раскраску диковинных деревьев, цветов и плодов художник употребил почти все возможные цвета своей палитры. А рисунок их столь прихотлив и виртуозен, с таким нескрываемым удовольствием, легко и изящно написаны птицы, сидящие на ветвях, идущие, взлетающие, клюющие что-то, что за всем этим великолепием ясно видится рука человека, для которого подобные мотивы были делом привычным, понятным и любимым, для которого этот мир не только переливался красками, но и звучал, пел, благоухал.

Фрагменты фресок Дмитриевского, а также Успенского соборов во Владимире и церкви Бориса и Глеба в Кидекше - то немногое, что дошло до нас. Вместе с немногочисленными иконами они свидетельствуют о постепенном становлении владимиро-суздальской школы живописи, начала которой закладывались еще во время работ по украшению храмов Владимира, Боголюбова и Переяславля-Залесского в середине XII века. Переплавляя разнообразные художественные влияния (византийские, югославянские, романские), используя творческий опыт Киева, Чернигова и других русских центров, владимиро- суздальские живописцы выработали собственный изобразительный язык, удивлявший изяществом формы, звонкой, богатой оттенками красочностью, специфически "суздальской" нарядностью. Они выработали собственное художественное мироощущение, в котором отчетливо звучали поэтические фольклорные ноты. Как и мастера фасадной пластики владимирских храмов, живописцы умело решали ставившиеся перед ними идеологические задачи. Например, в росписи Успенского собора, вероятно, контролировавшейся кем-либо из церковных иерархов, видное место заняли "портреты" христианских борцов с язычеством, имевшим еще крепкие корни на Владимирской земле⁵² .

Особое место в изобразительном искусстве Владимирской Руси принадлежит, по-видимому, теме "деисуса" - моления святых перед Христом за человеческий род. В этой теме нашла наилучшее воплощение емкая идея заступничества, способная впитать

⁵² См. Н. П. Сычев. К истории росписи Дмитриевского собора во Владимире. "Памятники культуры". Вып. 1. М. 1959, стр. 166.

стр. 115

в себя самые разнообразные коллизии, встречавшиеся на жизненном пути средневекового человека. "Деисус" изображен на двух иконах конца XII - начала XIII в., которые связывают с владимиро-суздальской (или ростово-суздальской) школой. Подлинным произведением искусства является "Архангельский деисус" со Спасом-Еммануилом, отмеченный благородством формы и цвета, глубокой одухотворенностью, что роднит его с фресками Дмитриевского собора. Другой выдающийся памятник живописи - икона Дмитрия Солунского из г. Дмитрова - патрональный образ великого князя Всеволода. В художественном отношении эта яркая, многоцветная, "украшенная" икона вызывает ассоциации с произведениями различных иконописных школ средневековья, свидетельствуя о сложности творческих импульсов, питавших местное изобразительное искусство. При крайней малочисленности памятников и спорности их происхождения⁵³ это обстоятельство вынуждает констатировать, что северо-восточные иконы данной эпохи "не образуют четкой стилистической группы, которая позволяла бы говорить о ростово- суздальской школе как обладающей своим ярко выраженным индивидуальным лицом"⁵⁴ .

В начале второго десятилетия XIII в. резко оживает политическая и общественная жизнь других центров русского северо-востока, прежде придавленных гегемонией столицы. Отстраивается Ростов, воздвигается знаменитый Георгиевский собор в Юрьеве-Польском, в Суздале создается новый богородичный храм, ведется каменное строительство в недавно основанном Нижнем Новгороде. Разветвляется древо владимиро-суздальского летописания. Помимо столицы, где непрерывность летописной традиции отразилась в сводах 1215 и 1230 гг., погодные записи снова начинают вестись в Ростове и, возможно, в Суздале⁵⁵ , отражая соперничество сыновей Всеволода Большое Гнездо за старшинство на северо- востоке. Возникает летописание в Переяславле-Залесском.

На короткое время вернул себе гегемонию над Северо-Восточной Русью Ростов. Здесь и в соседнем Ярославле ведется каменное строительство, по своим масштабам и великолепию напоминающее владимирское XII века. В Ростове "возобновляется" на старом основании Успенский собор и сооружается церковь Бориса и Глеба на княжеском дворе, в Ярославле - дворцовая Успенская церковь и собор Спасо-Преображенского монастыря и т. д. В некоторых из этих построек был применен уже давно забытый на северо-востоке строительный материал - плинфа в сочетании с белокаменными резными деталями. Мысль зодчих искала иные способы выражения своего мироощущения, своего понимания прекрасного. Новую страницу в истории изобразительного искусства Залесской земли открыли ростовские и ярославские иконописцы. Из Ярославля, в частности, происходят блестящий по мастерству образ богоматери "Великой Панагии" и небольшая икона "Спаса". Первое произведение, связанное с киевской традицией, удивляет звонкостью и благородством колорита, обилием золота, рождающим ощущение "драгоценности" живописной поверхности, скульптурной отточенностью форм. Второе, напротив, привлекает интимностью, мягкостью образа, спокойной, неяркой красотой цвета - чертами, которые впоследствии найдут признание у художников Москвы. К кругу ростово-суздальской живописи второй половины XII - начала XIII в. относят также икону "Спаса Златые власы". Ее автор обладал выразительным рисунком, был одержим поисками изысканных и необычных цветовых сочетаний и неутолимой тягой к "узорочью". Эта черта твердо ставит памятник в русло местной художественной традиции.

Ростов донес до нас и остатки книжной культуры Владимиро-Суздальской Руси. С богатейшей библиотекой ростовского епископа Кирилла I связывают несколько украшенных миниатюрами рукописей XII - XIII вв.: "Евангелие учительное Константина Болгарского", "Слово Ипполита, папы римского, об Антихристе", "Апостол" 1220 г.,

⁵³ Ср. атрибуции В. И. Антоновой, во многом отличающиеся, например, от характеристик В. Н. Лазарева (В. И. Антонова, Н. Е. Мнева. Каталог древнерусской живописи Государственной Третьяковской галереи. Опыт историко-художественной классификации. Т. 1. М. 1963; В. И. Антонова. Заметки о ростово-суздальской школе живописи. "Ростово-Суздальская школа живописи" (каталог выставки в ГТГ). М. 1967).

⁵⁴ В. Н. Лазарев. Живопись Владимиро-Суздальской Руси. "История русского искусства". Т. 1, стр. 462.

⁵⁵ См. Ю. А. Лимонов. Указ. соч.

стр. 116

а также житие Нифонта 1222 года⁵⁶ . Письмо миниатюр отличается разными стилистическими чертами. В изображениях двух первых рукописей очень сильно орнаментальное начало. В композиции "Петр и Павел" из "Апостола" налицо более свободная живопись и хорошее чувство ритма в расположении фигур.

Книги и иконы, золотая и серебряная утварь, "златые" церковные двери предназначались для украшения храмов. Но ростовские церкви и соборы исчезли. Уже поэтому необходимо обратиться к суздальскому строительству. Синтезом искусства XIII в. был Рождественский собор, построенный в 1222 - 1225 гг. и дошедший до нас, к сожалению, лишь фрагментарно. Мощный шестистолпный прямоугольник, сложенный из ноздреватого туфа, с тремя одноэтажными притворами воплощал новое понимание архитектурной формы и новые эстетические вкусы времени. Четкая конструктивность мышления зодчих XII столетия, их тяготение к спокойному равновесию масс больше не удовлетворяли. Мастера ищут возможности нарушить неподвижность крестовокупольной системы, внести в нее динамический элемент. Вступая на путь, уже проложенный зодчими западнорусских княжеств, владимиро-суздальская архитектура в этом памятнике начинает исповедовать асимметричное трехглавие. Причем центральная глава господствует над боковыми не только размерами, но и благодаря тому, что она помещена на повышенном башнеобразном постаменте.

Другой существеннейшей чертой облика этого суздальского собора является чрезвычайно активное декоративное начало. Членение фасадов лопатками (вместо пилястр) не соответствовало осям пилонов и не являлось конструктивно необходимым утолщением стены. Самые лопатки зодчие перерезают лентой резного орнамента и вставкой на углах рельефов, изображающих распластанных львов и грифонов, что еще больше нарушает конструктивный смысл лопаток. Аркатурно-колончатый пояс, помещенный безотносительно к уровню хоров, также используется как декоративная деталь, которую можно свободно перемещать по высоте.

Этот воинствующий декоративизм, несомненно, имел одним из своих источников проникновение в феодальную культуру Владимирской Руси народно-глубинного начала, ибо в широком смысле заказчики владимиро-суздальского искусства предмонгольской эпохи - не только князья, епископы и их ближайшее окружение, но и те общественные силы, которые за ними стояли. "Мизинные" люди поддерживали владимирские хоругви в битвах с боярской олигархией, сепаратистски настроенными князьями и внешним врагом. Об их понимании красоты в искусстве можно судить хотя бы по крайне немногочисленным остаткам соборной стенописи 1230 - 1233 годов⁵⁷ . Поражает циклопическая по масштабам орнаментация, активная живописность которой соперничает с каноническими сюжетами росписи. Но едва ли не впервые в истории владимирской культуры декоративное начало дерзает заявить о своем приоритете перед архитектурной композицией и к тому же заявляет прямолинейно. Как бы с улыбкой неведения суздальские каменосечцы "развешивают" на фасадах свое белокаменное "узорочье", руководствуясь лишь удобством обзора. Принцип декоративного изобилия здесь довлеет. Его реализации способствовала и система отделки: наложение резных деталей на готовые туфовые поверхности. "Оплощение" рельефов с головой выдает виновников этого "художественного беспорядка", даже если бы летописец не оговорился ранее, что в это время уже "не искали мастеров от немец". Таковы были первые шаги. Но уже в следующем своем творении - Георгиевском соборе в Юрьеве- Польском⁵⁸ - каменосечцы и резчики Владимирской Руси, пусть с помощью галицких

⁵⁶ А. И. Соболевский. Остатки библиотеки XIII в. "Материалы и исследования в области славянской филологии и археологии". СПБ. 1910, стр. 207; ср. А. Н. Свирин. Искусство книги Древней Руси XI - XVII вв. М. 1964, стр. 67. С Владимиро-Суздальской Русью связывают также "Троицкий кондакарь" (начало XIII в.). Высказано мнение, что среди книжных сокровищ, имевшихся в XII в. во Владимире, находился знаменитый "Успенский сборник" - яркий образец древнерусской книжной культуры (М. В. Щепкина. О происхождении Успенского сборника. "Древнерусское искусство. Рукописная книга". М. 1972, стр. 60 - 80).

⁵⁷ Сохранились фрагментарные изображения, часть неизвестной композиции (возможно, "Силоамская купель") и орнаменты.

⁵⁸ По мнению Г. К. Вагнера, главным мастером юрьезского храма был галичанин Бакун (Г. К. Вагнер. Скульптура Владимиро-Суздальской Руси. Г. Юрьев-Польский. М. 1964).

стр. 117

мастеров, показали, какой громадный эстетический потенциал заключен в декоративном осмыслении храма.

Был в то время в Суздале художник, осветивший своим исключительным талантом закатные дни владимирской культуры. Он оставил нам южные "Златые врата" Суздальского собора с сюжетами "деяний" ангелов и архангелов - заказ великого князя Юрия. Здесь он и рассказал о себе⁵⁹ . Правда, специфическая техника огневого золочения не могла раскрыть всех сторон дарования мастера. Но она и не скрыла его великолепного чувства пропорций фигур, свидетельствующего о школе и роднящего клейма врат с лучшими из скульптур юрьевского собора, его скупого и пластичного рисунка, не знающего ошибок, его блестящего таланта композиции. Перед нами еще один вдохновенный певец красоты мироздания, всего живого на Земле. Подлинный шедевр мастера - "Дар Авеля". Все здесь прекрасно и охвачено единым порывом к небу: и сам Авель, и ягненок, которого он держит, и агнцы у его ног, и деревья, и горки, взмывшие вверх своими узкими, острыми вершинами. Все - одно движение, одно стремление, одно дыхание. Для мышления художника органичен поиск скупой и емкой символики. Он уходит от изображения "заклания" агнца, избегая затемняющего приземления сюжета. Расступаются горки, и в образовавшемся вакууме фона возникает прекрасное лицо Авеля и робкие руки, протягивающие дар. Зло в мире непонятно и неприемлемо для гармонического мироощущения мастера южных врат. Не случайно он так драматизирует фигуру Авеля, убиваемого братом. Он, чурающийся натуралистических деталей, показывает, как сыплются камни на голову упавшего на колени, потрясенного, закрывающегося рукой юноши. Авель здесь настолько же непохож на себя, насколько чудовищно и нелепо все происходящее. Древо перед Каином изогнулось, "присело" в резком изломе, словно Каин убивает красоту всего мира, а другое - наверху - взметнулось легким, печальным силуэтом. Мастер влюблен в природу. Он непринужденно и естественно орнаментализирует формы, заставляет пейзаж жить одним дыханием с героями (потому так убедительны его композиционные построения), указывая на крепкие фольклорные корни своего мировоззрения и снова заставляя вспомнить памятники владимирской живописи XII века. Близки по стилю графике "Златых врат" фрагменты фресковой живописи собора (1233 г.). Свободная живописная манера сочетается здесь с виртуозной линейной разработкой. Образ юноши из композиции "Силоамская купель" живо напоминает Авеля на южных вратах. Роспись собора в Суздале связывают с ростовской дружиной епископа Кирилла⁶⁰ . Возможно, что мастера "Златых врат" входили в ее состав и участвовали в работах в качестве стенописцев.

Год спустя после росписи Суздальского собора было осуществлено последнее крупнейшее художественное начинание на территории Владимиро-Суздальской Руси - возведение Георгиевского собора в Юрьеве-Польском. Трудно переоценить художественное и идеологическое значение этого памятника, вобравшего в себя важнейшие завоевания общественной мысли и искусства предшествующего периода с тем, чтобы синтезировать их на новом качественном уровне. Это относится прежде всего к фасадной пластике, сплошь, от цоколя до главы, покрывшей белокаменные стены собора. Расчленяя фасады храма на несколько расположенных один над другим ярусов, она как бы воссоздает в резьбе обобщенный образ мироздания с его "землей" - "природой", "земной церковью" и "небом". При этом в число "апостолов" "земной церкви" включены владимирские князья. Главный пафос пластики Георгиевского собора заключается в проведении идеи "богоизбранности" северо-восточного княжеского дома; основная эстетическая идея - воспевание стройности вселенной, воплощенной прежде всего в красоте Русской земли⁶¹ . В резьбе собора воплотился новый этап развития владимиро-суздальской фасадной скульптуры, отмеченной повышенным вниманием к человеку, идейной насыщенностью художественных образов, чертами становления местного в то же время общерусского стиля в искусстве⁶² .

⁵⁹ Возможно, что он оставил и "автопортрет" на одном из медальонов на валике. Так думает Г. Б. Шлионский.

⁶⁰ В. Н. Лазарев. Указ. соч., стр. 460.

⁶¹ Г. К. Вагнер. Скульптура Владимиро-Суздальской Руси, стр. 160, 161.

⁶² Следует отметить, например, большое количество изображений "реальных городских людей разноэтнического характера". "Это было, - пишет Г. К. Вагнер, - гро-

стр. 118

Все мощнее звучала в это время и воинская тема. На северном фасаде Георгиевского собора изображена как бы исполнившаяся к битве святая дружина. И впереди, над порталом притвора - Георгий, патрон великого князя Юрия, в длинных патрицианских одеждах с наброшенной поверх кольчугой и с остроконечным щитом, на котором эмблематический владимирский барс. По замечанию В. Н. Лазарева, это "самое воинственное по своему характеру изображение Георгия в древнерусской пластике"⁶³ . Здесь же воины в плащах, с копьями и щитами. В последний раз эта тема вновь возникла на столичной почве, может быть, не успев прозвучать до конца. В 1237 г. мастера епископа Митрофана расписали "притвор" (галереи) Успенского собора во Владимире. До нас дошел фрагмент фигуры молодого воина на стене южной галереи⁶⁴ . По-видимому, это остаток композиции "Чудо Феодора Тирона о змие". Южная галерея была местом захоронения Юрия и Ярослава Всеволодовичей; можно предположить, что ее росписи были посвящены деяниям их небесных патронов.

XIII век - время новых поисков и новых завоеваний владимирской культуры, которые пришли к ней с новыми поколениями зодчих, камнесечцев, скульпторов, живописцев, миниатюристов, ювелиров, книгописцев. Владимирский епископ Симон обширным Посланием к печерскому иноку Поликарпу вносит весомую лепту в составление Киево- Печерского патерика - замечательного памятника древнерусской литературы, в котором жизнеописания "святых отцов" печерской обители перерастают порой в великолепные зарисовки быта и нравов различных социальных слоев феодального общества⁶⁵ . Использовав местные источники, в частности "Старый ростовский летописец", Симон сообщает и ряд сведений, касающихся Северо-Восточной Руси, например, о первых христианских миссионерах и их борьбе с язычеством. Блестящей зарисовкой "с натуры" является рассказ о суздальском боярине Василии, который, отправляясь по приказу ростовского тысяцкого Георгия Симоновича в Киев оковать золотом раку Феодосия, клянет день и час своего рождения за то, что приходится отрываться от хозяйства и к тому же выполнять поручение, оскорбительное для собственной чести. Наконец, возможно, в это время возникает "Моление Даниила Заточника". Это яркий памятник древнерусской литературы, основной мотив которого - "страстная и убежденная защита человеческой личности и человеческого достоинства, независимо от социального и имущественного положения, и в то же время непоколебимая уверенность в том, что ценность человека и его право на внимание и уважение определяются прежде всего его интеллектуальными качествами. Ни в одном произведении предшествующего периода русской литературы личное начало не заявляется так энергично и настойчиво и так принципиально, как в Молении. И нигде оно не поддерживается в такой мере апологией ума и культуры в их борьбе с человеческой глупостью и общественной неурядицей, как в том же Молении"⁶⁶ .

Где-то в это время создается последний блестящий памятник древней северовосточной литературы - "Слово о погыбели Рускыя земли"⁶⁷ . Его автор видит перед собой как бы предельно обобщенный силуэт Руси: "О светло светлая и украсно украшена земля Руськая! и многыми красотами удивлена еси". Где бы ни был создан этот замечательный памятник, творец его смотрит на мир "владимирскими" глазами. Земля, которой он восхищался, была землей великого князя Всеволода. Земля, которую он оплакивал, принадлежала сыновьям князя - Юрию и Ярославу. Было ли

мадным, до сих пор недостаточно оцененным завоеванием древнерусской культуры, в чем состоит большое гуманистическое значение скульптуры Георгиевского собора" (там же, стр. 184).

⁶³ В. Н. Лазарев. Новый памятник станковой живописи XII в. и образ Георгия-воина в византийском и древнерусском искусстве, "Византийский временник". Т. VI. М. 1955, стр. 214.

⁶⁴ В. А. Плугин. Фрагмент росписи южной галереи Успенского собора во Владимире. "Древнерусское искусство. Домонгольский период". М. 1972.

⁶⁵ См., например, В. П. Адрианова-Перетц. Сюжетное повествование в житийных памятниках XI - XIII вв. "Истоки русской беллетристики". Л. 1970.

⁶⁶ "История русской литературы". Т. II, ч. 1. М.-Л. 1945, стр. 40.

⁶⁷ Относительно авторства, времени и места написания "Слова" в науке нет единого мнения (см. Ю. К. Бегунов. Памятник русской литературы XIII века "Слово о погибели Русской земли". М.-Л. 1965).

стр. 119

это печальным пророчеством средневекового мудреца, порожденным беспрерывными княжескими междоусобиями, или тяжелым предчувствием отозвался первый внезапный удар конницы Чингисхана? А может быть, уже мчались через "великие города" и "дивные села" Владимирщины монголо-татарские орды?.. Скорбь обострила чувства писателя, сделала глаз зорче к красоте русской земли.

Но культура Владимирской Руси не погибла с нашествием. Как всякая молодая, полнокровная культура, она обладала слишком мощным творческим потенциалом, слишком большим запасом оригинальных художественных идей, чтобы успеть реализовать их внутри себя самой. Поэтому она была способна питать своими живыми соками все новые и новые творческие концепции. В эпоху национального подъема Руси Москва и другие среднерусские центры обратились к наследию Владимиро-Суздальской Руси с тем, чтобы использовать достижения ее общественно-политической мысли, развить архитектурные идеи владимирских зодчих, глазами Андрея Рублева заново оценить успехи изобразительного искусства⁶⁸ . Даже образы владимиро-суздальской фасадной пластики, как будто прочно забытые, "уйдя с фасадов зданий... были широко использованы в вытеснившей их рукописной книге, а также в монетной эмблематике"⁶⁹ .

Владимиро-суздальская культура продолжала существовать не только в виде творческого наследия, но и как живая традиция. Это прежде всего относится к Ростову, менее других залесских городов пострадавшему от татарского ига. В XIV в. возрождается Суздаль, памятники которого снова украшаются великолепными фресками... Культура Владимиро- Суздальской Руси, сформировавшаяся на базе киевских традиций, сама стала той благодатной почвой, на которой в значительной мере выросла культура Русского централизованного государства, культура России.

⁶⁸ А. Б. Матвеева. Фрески Андрея Рублева и владимирская стенопись XII века. Сборник "Андрей Рублев и его эпоха". М. 1970.

⁶⁹ Г. К. Вагнер. Скульптура Владимиро-Суздальской Руси, стр. 181.

Постоянный адрес данной публикации: