Деревня стала мне отвратительной. Вызывающее присутствие беременной Жермены мучило меня. Работа больше не удовлетворяла. Впрочем, работа вообще не то, что вызывает эйфорию. Саадья все больше терялась перед неотступностью моего отсутствия. Я редко выходил из-за боязни встретить призрак из Прованса, призрак сбора винограда.

*

В ту среду был базарный день, и как во все базарные дни, мой кабинет не был пустым. Накануне ночью я отправился в село Бен Юсифи. Увы, мои опасения подтвердились: объявился тиф. Помню, вернувшись к себе на рассвете, я едва успел принять ванну. Деревня уже наполнялась привычным шумом. И надо было уже работать, надо было еще работать.

Кадер, мой помощник, любил важничать. Однажды я очень удивился, застав его сидящим за моим столом со стетоскопом в ушах, прослушивающим одного из его братьев. В мое отсутствие он приказывал звать его доктором. Самое забавное, что мои диагнозы часто совпадали с его интуицией. Помимо медицинских амбиций, у него был еще один недостаток: он курил киф*. Когда я видел его высокомерным, отстраненным, оторванным от нашего мира, я предпочитал сам заниматься моими микстурами или рецептами. Если не принимать во внимание эти недостатки, он очень помогал мне, был предан душой и телом, был готов служить днем и ночью. Он платил мне безграничной благодарностью с тех пор, как я спас его мать. Мать была для него добрым богом, а я его пророком.

День тянулся долго. Только что ушел последний пациент. Было, наверное, часов шесть. В моем кабинете и двух приемных остался мерзкий запах человеческой нищеты. Открыв окна, я курил очень хорошую сигарету, созерцая аистов, возвращавшихся в гнезда. На главной улице в мавританских кафе уже зажглись ацетиленовые лампы. Продавцы шашлыков засуетились, готовя жаровни. Я видел почтового служащего, пересекающего шоссе, чтобы войти в кафе "Франс", где питались холостые деревенские чиновники. Я чувствовал себя усталым, словно пьяным.

Я позвал помощника:

- Кадер! Меня для всех нет, слышишь, для всех!..

- Даже для милостивого Бога, хаким**?

Это была его обычная шутка, впрочем, она всегда вызывала у меня улыбку. Я отвечаю:

- Даже для милостивого Бога.

Уткнувшись лицом в ладони, я не знал, на какой мысли сосредоточиться.

Я был опустошен.

Я очутился в пустоте. Весь день мои рефлексы не могли перейти в рефлексию.

Безотрадно ощутить себя вечером лишенным счастливой усталости от выполненной работы. Ради чего я был затворником почти десять лет жизни, десять лет моей молодости в жилище Латинского квартала? Ради того, чтобы видеть почтового служащего, направляющегося в семейный пансион, чтобы вдыхать в кабинете тошнотворный запах людской нищеты?!

Видимо, я уснул. Меня встряхнул голос Кадера:

- Хаким! Хаким! Тут кто-то пришел...

- Я сказал тебе, что не хочу никого видеть!

Мой фельдшер издал душераздирающий вопль:

- Это француженка, хаким!

Я снова объяснил ему, что не хочу принимать даже милостивого Бога.

Он повторял:

- Француженка, хаким.

Мой фельдшер, конечно, не привык видеть у меня европейских женщин.

- Никого, слышишь, никого! Кадер не настаивал. Пожимание плечами означало:

- В конце концов ты командуешь...

Он вышел и закрыл дверь. Я услышал его голос:

- Он говорит, что не хочет никого видеть.

- ...

- Нет, он говорит никого.

- Никого! Он сказал никого, даже самого Бога!

- ...

Никого - это значит никого.

Я всегда не любил свет. Полумрак успокаивал меня. Я любил неразличимый мир.

В вестибюле сновали торговцы. Кадер не замедлил вернуться:

- Она сказала мне, что ты можешь не принимать милостивого Бога, но ее ты примешь...

И он протянул мне визитку. Мадам Жермена Малле настаивала на том, чтобы увидеть меня.

Я не мог ей помешать, и хотя в начале разговора мой голос не звучал враждебно, я не мог удержаться от того, чтобы не спросить:

- Что вы тут делаете?

Из меня вырвались самые глупые, самые банальные слова. Жермена была Жерменой времен сбора винограда. Тем не менее я не мог представить ее ни в маленьком бистро на улице Севр, ни в каком-либо другом месте.

Она ответила мне непринужденно:

- Не разрешите ли мне сесть? Она одержала верх над моим смятением.

- Прошу прощения...

Я включил свет. Лицо Жермены было серьезным. К счастью, мне на ум пришли заученные формулы:

- По-моему, вы неважно выглядите, мадам...

Я думаю, что немного заколебался, произнося: "Мадам"...

Я хотел сказать: "Моя дорогая".

- Да, я нахожу, что вы неважно выглядите, мадам.

- Меня, знаете ли, зовут еще Жерменой...

Имя включает в себя то, что обращение на "ты" не могло бы выразить. "Ты" не содержит в себе участливый взгляд. Это как признание, застрявшее в горле.

Теперь Жермена рассматривала меня. Я снова обрел ее спокойные и чистые глаза, чуточку слишком умный рот. Но ее обручальное кольцо, когда она подняла руку, сверкнуло, как пуля.

Кадер робко постучал в дверь. Я был благодарен ему за это вмешательство и поторопился крикнуть:

- Входи! Входи!

- Я могу уйти?

- Ты все прибрал?

-Да.

- Ты можешь уйти, но завтра утром приходи вовремя. И не забудь взять мою рубашку и сходить к учителю, чтобы сделать ему укол камфоры.

Благодаря моему фельдшеру я выиграл две минуты. Но волнение не давало мне передышки. Снова раздался стук в дверь, но не такой робкий.

Окончание. Начало см. "Азия и Африка сегодня" NN 3 - 4, 2003.

* Киф - наркотик.

** Хаким - начальник (араб.).

стр. 74

Это была Фадила. Заметив Жермену, она собралась уйти.

- Поди сюда, моя кошечка. Ты не поздороваешься с госпожой?

Госпожой, у которой еще было имя Жермена.

Фадила, обычно общительная, немного даже слишком фамильярная, не шелохнулась. Она стояла, прижавшись ко мне, как маленькие зверьки, которые цепенеют от страха, предчувствуя опасность.

- Ну, дорогая, скажи Жермене: "Добрый вечер"...

Слишком поздно! Слово вылетело. Знала ли Фадила, что я не называл пациентов по именам? Она как бы с сожалением протянула вялую и холодную руку "госпоже". Чувство неловкости сковало нас с Жерменой.

- Правда, она красива, моя кошечка?

- Она красива, - ответила Жермена.

Мне показалось, что этот голос терзал ей нутро.

Она повторила:

- Да, она очень красива. Снова наступила пауза.

- Скажи, котенок, почему ты пришла сюда?

Фадила снова обрела живость восьмилетней девочки:

- Я поспорила с Селимом.

- А из-за чего ты поспорила с двоюродным братом?

- Он говорит, что учительница ошибается. Он говорит, что Земля не круглая. Земля круглая, папа?

- Ну конечно, круглая, беги!

Фадила ушла, выкрикивая:

- Я выиграла! Я выиграла! Земля круглая! Земля круглая!

Благословенный возраст. Когда ребенок становится умненьким и радуется этому. Он доволен только тем, что умный. Потому что он выиграл. Выиграть - это непереходный глагол у детей.

И снова мы одни. Неловко, машинально я гляжу на часы.

- Вы спешите?

- Я никогда не спешу, кроме тех случаев, когда здоровье больного в опасности.

А разве больной не в опасности, доктор Идир? Не ты ли сам немного болен, немного в опасности? А твоя боль, она не в этих ли спокойных и чистых глазах и чуточку слишком умным рте?

- А вы сами?

- И я тоже, я никогда не тороплюсь...

И потом, фальшиво непринужденным голосом я добавляю:

- Ну что ж, все к лучшему.

Все к лучшему, какая ирония!.. Я тщетно роюсь в своих мыслях и не нахожу, что сказать. Жермена пришла повидаться не столько, чтобы поговорить, а чтобы молчать, желая вернуться к самой себе. Она пришла повидаться не потому, что она знает меня, но потому, что знала. Если бы я осмелился, если бы не боялся показаться смешным, я задал бы такой вопрос:

- О чем могли бы мы говорить?

Эти вопросы задают только тогда, когда знают, что абсолютно не о чем разговаривать.

Появление Фадилы, которая крикнула: "Папа"! И вопрос, круглая ли Земля, усилил мое замешательство. Жермена - это больше не Париж, не маленькое бистро. Вспоминая об этом, я присочиняю, приукрашиваю. Жермена - это виноградник около Дюранса. Это мальчуган, поддразнивающий нас. Это звезды, которые я хотел собирать. Время ничего не меняет, оно холодное, и, как холод, оно все консервирует. Наконец она решается:

- Салах, я пришла вам сказать...

Жермена мне ничего не должна. Мое прошлое - это не невыполненный долг. Рано или поздно оно снова вернется, чтобы помешать мне спать, помешать есть. В виде прощения и компенсации оно заставит меня мечтать. Я говорю, удивленный тем, что слышу собственный голос:

- Это ни к чему, вы же знаете, это ни к чему.

Я чувствую себя обязанным подумать и о ее положении и ответить ее мыслям.

- С другой стороны, Жермена, вы мне ничего не должны, абсолютно ничего, даже за этот визит...

Она выходит из оцепенения. Наши голоса устали. Они должны были искать слова в глубине колодца, в глубине колодца около Дюранса.

- ...Вы знаете, Салах...

- Я знаю, Жермена, не говорите больше...

Я пытаюсь быть строгим:

- Ну, что ж, берите ваше пальто и уходите быстрей!..

Она отвечает почти строптиво:

- Вы говорите со мной, как с Фадилой. Вы меня прогоняете?.. О Боже, как певуч ее голос...

- Если вы думаете, Жермена, что воспоминания можно выставить за дверь...

Она встает. Берет меня за руку. Я ощущаю, как дрожит ее рука. Это, наверно, от сырости, поднимающейся с канала.

XXIV

Я вернулся издалека. Боже, как это было давно! Говорят, что в путешествиях молодость мужает...

Фадила подошла к окну, она открывает его и выходит на балкон. Я пользуюсь моментом, чтобы вытряхнуть пепельницу и немного отогнуть спинку у кресла: так ей будет удобнее.

Моя дочь беременна. Я еще не привык к этой мысли. Но доктор должен был бы помочь отцу. Он ни в чем не помогает. Он стар, доктор, он стар, как и отец. Я думаю, самое время удалиться на покой в деревню. Я спрашиваю себя, чем я должен стать теперь, когда доктор Кост ушел. Он всегда опережал меня в добрых делах. Я не в том возрасте, когда заводят новых друзей. Теперь я один-одинешенек. Фадила права, я остался с пустыми руками. Горе, мой старый попутчик, надоедает мне. Семьи ходят в кино, тревожатся из-за диплома бакалавра, терзаются первичными инстинктами.

Больница, дом, платаны, провинция...

Конец пути...

*

Я был бы в отчаянии, если бы где-то в пути меня не ждала смерть. Эта мысль утешает меня, это единственное, что может меня утешить. Все мне кажется второстепенным, относительным. То, что называют эгоизмом, - чаще всего лишь крайняя степень безразличия. Мое безразличие родилось из невозможности жить. После кораблекрушения мне остается Бог. Но Бог - это скорее обломок корабля, за который хватаются, чем земля обетованная и конец ада. Мне друг - молчание, и смерть - мне друг. Я признаюсь себе, что проскучал более полувека. Однако во мне избыток нежности. Мои глаза равнодушны, как мое бессилие.

Я следую за глазами вглубь ностальгии.

Я хочу объяснить это Фадиле, нежно, спокойно, с убеждением, терпеливо: я не завидую ласточке, не завидуй и мне, если я уйду туда.

Когда-то я уже пытался, хотел это объяснить матери. Но между нами всегда вырастала стена. Всегда вырастает стена. Упрекнут ли меня за то, что не сделал счастливым ни жену, ни ребенка? И на каком основании? Я здесь ни при чем, потому что ничего не мог. Я не решал сделать несчастными мою семью или меня самого. Я ведь не мог сделать их счастливыми! Я остаюсь с пустыми руками. Но эти руки не радуются, не аплодируют недостающему шедевру. Моя добрая воля несоизмерима с моими возможностями.

Я остаюсь в убеждении, что с Жерменой мне повезло. Но в жизни мужчины есть не только Жермена. Притом надо руководствоваться рассудком или потерять его.

Фадила настаивает спокойно, жестко:

- Ты согласишься поселить Омара у себя? Только на несколько дней...

Моя дочь любит Омара, это видно, это слышно. Сейчас ее слова не были словами матери. Они стали словами женщины. Фадила умоляет. Она вежлива. Ради себя она требовала дерзко, надменно.

Для Омара она просит с нежностью.

- Ты знаешь, он не сделал ничего плохого...

стр. 75

Я знаю, Фадила, что любить свою страну - не преступление. Еще и критерии меняются. Мораль занимается преступлением. Законник занимается преступником. А преступник всегда побежденный.

Прямо меня ничто не касается. Перегородки, повсюду перегородки. Каждый за себя, Бог ни за кого. Хорошая шутка! Жермена была моим Богом, моим добрым Богом. Я молился на нее, как молятся, я говорил с ней моим молчанием, каждым из моих взглядов. Нечто вроде первобытного пантеизма заставляло меня наделять Жермену атрибутами бесконечности... Жермена - не только женщина, которую я любил и еще люблю, не слишком страдая, Жермена прежде всего и больше всего была проявлением жажды жизни. А желать жить - это как причащение.

Я ненавижу историю, потому что история все усложняет. В своей низшей форме, угодливой и прислуживающей, политика старается, пытается обвести ее вокруг пальца, как бедную маленькую девочку. Но История - не изобретение людей. Я убежден, что она существовала бы и без людей, как цветок, который улыбается или страдает, но тем не менее распускается и может расти без садовника. Прощелыга История!

Фадила - участница борьбы. Я приветствую это, прославляю. Я смотрю на нее в окно моего бессилия. Я хорошо знаю, что предают из-за недостатка единения. Это значит развестись. Я не развожусь. У меня больше нет сил ни жить, ни любить, ни даже умереть.

Признай это, доктор Идир, ты вышел в тираж. Но ты не тот сознательный спортсмен- чемпион, который пережил свое время и решает стать менеджером или продавцом велосипедов. Это такие, как Фадила, Омар и им подобные чемпионы, стали чемпионами, единственными чемпионами.

У вас будет свет, моя куколка!

Что касается нас, мы выйдем в тираж и поскорей умрем. Слово - за такими, как Фадила.

XXV

Через несколько часов наступит день. Я слышу, как шуршат в переулках скопившиеся сухие листья.

Мадам Кост должно быть бодрствует над своим мужем, как я сам смотрю в свое прошлое, как Фадила следит за мной, угадывая за моим лбом, какие мысли раздирают меня или портят мое настроение.

А Жермена, что делает она, где она, о чем мечтает? Я едва могу вообразить ее состарившейся. Для меня всегда ее возраст - возраст воскресшего воспоминания. Возраст сбора винограда. И в тот же миг исчезает седина, плечи распрямляются, а взгляд лишается какой-либо горечи. Вызов времени бросают не только герои.

С наступлением утра голос Фадилы становится менее резким.

Она становится человечней вместе с наступающим днем.

- Помоги Омару, это самое малое из всего...

Она тотчас приходит в себя, но без высокомерия:

- Впрочем, другому ты помог бы.

Я не дождусь, когда кончится эта ночь. Сколько лет теперь этому ребенку Жермены? Это легко сосчитать. Шестнадцать или семнадцать лет... Это мальчик? Или девочка?

И что думает ребенок о тонущих континентах? Похож ли он на свою мать? Такой же у него оттенок рыжих волос на висках и затылке? Вспоминает ли Жермена обо мне? Говорит ли она об этом своему зеркалу или, может быть, фотокарточке, автобусу на улице Севр, тротуару на улице Сен-Пер, аисту на улице Араоа?

Я живу не очень далеко от времени сбора винограда. Я умер, как виноград, когда его давят. И воспоминание, подобно вину, настоялось и приобрело вкус.

И я тащусь, как осень, как мертвые листья, что скребутся в переулках городка.

XXVI

Этот маленький молодой человек - доброволец, ангажированный. Он - участник Сопротивления. У него есть причины участвовать в борьбе. Я воображаю его еще прекраснее, чем гнев. пар.

Ты очень красива, Фадила. Дай мне твой рот и твои слова. Фадила, стыдливая, целомудренная, прячет ноги под газету.

Омар верит, что все понимает.

*

Увы, ночь кончится.

Утро, оно обманщик!

*

Я ревную к утру, что вот-вот настанет. Ревностью без коварства, почти дружелюбной. Мой лиризм кончается, как обрывается волна, не понимая, почему берег разбивает ее, мой лиризм иссякает. Совсем близко к цели эта волна покончила самоубийством в порыве отчаяния. Ребенок Фадилы - мое высшее желание - не увидит того, что я видел, что я знал, или что самое худшее -того, что я воображал.

Ребенок Фадилы не узнает сбор винограда.

Те, кто не сумел сделать свое дело, должны безропотно смириться перед вечной отставкой.

Мы на набережной, и поезд проходит на всей скорости. Для людей моего возраста речь не идет ни о том, чтобы спрыгнуть на ходу - это невозможно, ни чтобы бежать за поездом - смешной был бы спектакль, ни чтобы заставить поезд сойти с рельсов. Это было бы преступление перед Историей.

Тем не менее, оставаясь на набережной, я приветствую скорость поезда, но испытываю некий страх при мысли, что эта скорость, оптически неумолимо приближающая достижение цели, - одновременно обезобразит пейзаж.

Скорость имеет свои права, даже если от нее болит мое сердце.

Я ревную к нарождающемуся утру, как я всегда сожалел о несостоявшемся свидании, о том, что я нахожусь в другом месте, а не там, где должен быть. Я завидую всему потерянному времени, великой неразберихе, крайним решениям.

Снова слышу рокочущий голос доктора Коста на прогулке:

- Хирургия - это уж когда ничего другого не остается делать. Это необходимость, порожденная бессилием ...

Да, это необходимая невозможность. Как и война.

Я всегда восхищался медициной. Ее терпением, ее упорством, ее проницательностью. Она хитрит, обманывает, но достойно, зло. Она дипломатка. Она действует, не вмешиваясь. Как меньшее из зол она кажется капитулирующей, уступчивой. Она отказывается от жестокостей. Она использует свое предвидение. И только исчерпав свое упрямство и искусственный оптимизм, она решается призвать скальпель, шок. Ее благотворное призвание состоит в том, чтобы приспосабливаться.

Война всегда заканчивается поражением. Нет ни одной операции, какой бы удачной она ни была, чтобы после нее не оставались следы, шрамы.

*

На подходе осени я лишен радости и какой-нибудь надежды обрести ее. Впрочем, я опасаюсь счастливых людей. Я им не завидую, я их опасаюсь. Они беспокоят меня. У меня всегда было впечатление, что их оптимизм соприкасается с невежеством и кощунством.

Я никогда не понимал, как это человек может быть счастливым в жизни. Ведь смерть - единственная определенность и единственная достоверность.

Мое молчание - это контракт, который я подписал с моим бессилием.

Мертвые, они над головой у меня! Несчастья в конце концов вызвали мое раздражение, но не было больше сил восстать.

Фадила сообщает мне, что трое братьев Омара уже убиты в бою.

Я меняю слова: трое дядей этого ребенка, которого, как она хотела, я должен был убить.

Абсурд может закончиться только абсурдом.

Омар перейдет границу, как

стр. 76

только сможет. Надо, чтобы ты помог ему, ты можешь помочь...

Если бы я не решился молчать, мне доставило бы удовольствие ответить так:

- Что за глупая идея просить предателя приютить у себя патриота?

У войны словарь особый, он все упрощает. С одной стороны -герой, а с другой - предатели. Однако я не сделал ничего, что позволило Фадиле порицать меня, осуждать. Я даже не дезертир, поскольку не ангажирован в том существенном смысле, который придают этому слову военные, партизаны. Я ничего не сделал. Но в это время, в которое мы живем, как и во все времена, когда мы не живем, ничего не делать - это способ предавать.

- Что касается меня, я присоединяюсь к Омару, в нейтральной стране, как только...

Я догадываюсь, что она хочет сказать, и она должна это чувствовать, так как колеблется.

- Наконец, когда я смогу избавиться...

Я нахожу это выражение отвратительным.

Я вспоминаю один фильм, снятый на океане.

На пляже, в песке черепаха откладывала свои яйца и крупным планом нам показали, как она плачет большими слезами от усилий и нежности процесса продолжения жизни. Потом, зарыв яйца в песок, истощенная, но облегченная, она уходила в море без единого взгляда на это будущее, которое засыпал песок. Тем не менее черепаха, прежде чем уйти, плакала. Я хотел и хочу увидеть в этом не только простое физическое страдание. Вот почему слова Фадилы отдались у меня в черепе не той музыкой, какую я бы хотел:

- В конце концов, когда я смогу избавиться...

Мне часто случалось стыдиться быть мужчиной. Но редко так, как в этот вечер.

Автомобиль проезжает вместе с минутой. Поезд грохочет в тишине ночи. Я предпочел уехать далеко, неважно куда, ничего не видеть, кроме незнакомых лиц, которые появляются и исчезают на вокзалах. Я предпочел бы называться другим именем, быть представителем другой расы, я предпочел бы покрасить память и воображение. Кто знает, в конце пути, может быть, меня ждала бы радость, как женщину, которую я находил бы очень красивой?..

Мои плечи не согнулись бы так... Я скакал бы по набережной с бодростью обретенной молодости.

Женщина сказала бы мне:

- Я была уверена, что вы рано или поздно придете...

Вокзальчик утопал бы в цветах и фонарях. Его окаймляли бы олеандры. Мальчуган, насмешливый, как стрекоза, прокричал бы нам:

- Эй, влюбленные! Идите быстрей, сейчас начнется сбор винограда.

И на этом маленьком вокзале я увидел бы в глазах Жермены все счастье мира.

*

Я зажигаю сигарету. Мне хочется умереть.

XXVII

...Жермена приближается из ночи. Она приподнимает небесное покрывало. Она возвращается ко мне.

*

Без Жермены, которая приходит так или иначе, ночь не кончится.

Я призван моей любовью. Надо, чтобы я привык к этой очевидности:

- Я стар, я очень стар и я, как прежде, люблю Жермену. Моя любовь отрицает время.

*

Жермена приходит всегда. Свобода - ничто без любви. Жермена отнюдь не метафизична. Я имею право быть сумасшедшим или нет?.. Быть благоразумным или нет?

У меня есть право любить. Сожаление настраивает меня на поучительный лад. До Жермены я был теоретиком.

*

Мне нравится считать, что одиночество нравится, когда хватает сил быть одному. В мои годы дальше смирения не пойдешь. Ночь не так глупа. Все дети рождаются ночью.

*

Случается, что ночь недобрая, тогда небо бывает затянуто тучами.

Один поэт сказал мне, что собаки, кабильские*** они или арабские, в селах лают одинаково. Они кричат. Ночь приводит их в ярость. Ночь менее храбрая, чем пастух, который оставляет своих баранов, чтобы пасти звезды, другие стада. Ночь смела.

XXVIII

Проблема выбора не могла бы занять меня. Это не помогло бы мне освободиться от убеждения, что я неудачник. Никакой радости в будущем я не жду. Будущее для меня - не гипотеза. У него метафизическое значение.

В этом смысле оно бесчеловечно. Оно принадлежит только Богу. Я отвечаю за прошлое, в особенности за свое прошлое. Сам факт спасения Омара от угнетателей не доказывал бы общности идей его товарищей с моими. Этот поступок не говорил бы о моей ангажированности. Надо ждать чего-то, чтобы претендовать быть логичным с самим собой, чтобы расписаться за себя. Но я много жду ради других.

Оказывая помощь этому юному солнечному чемпиону, я утверждаю скорее милосердие, чем солидарность. Так как пружина сломана, энтузиазм потух. Впрочем, у меня и не было энтузиазма. В этих условиях милосердие отрицательно. Оно превращается в подаяние. Это совсем просто, так как оно потеряло содержание и теплоту единения в борьбе.

Но я предпочел бы, чтобы моя улыбка была как можно любезнее, благосклоннее, что обозначало бы мое одобрение и сочувствие.

*

Четыре часа утра. Ночь уходит, уходит. В занавесках прячется ее зыбкая нежность. Фадила бледна. Она не курит больше. Она ждет. И я жду, когда она перейдет предел молчания. Щеки Фадилы белые. Ночь белая. Мы постарели вместе с ночью. Фадила и ночь сумеют возродиться. Там, в свете, который стелется над платанами, ночь возобновится. Фадила возродится уже в своем ребенке. Я ощущаю себя в конце ночи, готовой опрокинуться в не знаю какую бездну без света, без дна, без размеров и почти без смысла. Я зажат между днем и ночью, я - настоящее, которое ничего больше не может и не кончается. Сегодня в полдень я пойду проводить доктора Коста. Мой последний друг умер.

Когда я сдохну, у меня не будет даже возможности уснуть навек дома. Умереть здесь или там, какое это имеет значение? Значение очевидно. У себя должно быть не так холодно. Мадам Кост украсит цветами могилу мужа. Городок избрал доктора Коста. Он заключил его в свою душу, а потом в землю. Он сохранит его. Городские храмы скажут об этом голубям, которые удивятся, наверное, такому длинному молчаливому кортежу.

*

То, что мне остается от жизни, принадлежит Жермене. Заря может подсластить мою горечь. Я люблю Жермену. Война, мир, милостивый Бог или дьявол, я люблю Жермену. Осенью, весной я люблю Жермену. Когда мне было полгода, я уже любил Жермену. Я еще не родился, а уже любил ее. Я и существую с тех пор, как люблю ее.

И я смешон, как новорожденный.

XXIX

Белая ночь окутывает мир. Люди обмануты милостивым Богом. Закат цивилизации обозначается, когда у детей появляются заботы.

* Кабилия - родина кабилов - берберийской народности.

стр. 77

Ничего нет печальнее, чем время героев.

Фадила уснула. Ее волосы стекают на меланхолическую слабую улыбку. Я едва слышу ее дыхание. Меня охватывает бесконечная нежность. Я утерял привычку смотреть на спящих детей. Мне было привычней наблюдать их убитыми, чем спящими или впавшими в искусственную бесчувственность анестезии. Я ответственен за этот сон, за этот мир, который теперь вернулся на лицо моей дочери. Я сторож несчастья.

Я не могу сопротивляться искушению. Маленький портфельчик Фадилы на столе призывает меня, насмехается надо мной. В этом портфеле есть тетрадь, а в тетради фотография, фотокарточка, которую Фадила мне показывала, моя фотокарточка. У меня нет права открыть этот портфель. Это было бы нескромностью, злоупотреблением доверием, поскольку дочь спит, а я как бы воспользуюсь ее сном. Нечто вроде кражи со взломом. Мое дыхание как будто заворожено этим зеленым портфельчиком, этой тетрадью, которая хранит образ моей молодости. Нет, это не было любопытством. Снова увидеть один из своих снимков почти тридцатилетней давности значило совершить паломничество.

Однажды я набрался смелости перечитать письма Жермены. Мне потребовалось много мужества. Много. Я не понимал. Между моим прошлым и мной нет только времени. Есть дыра, дыра, которую нельзя сравнить с ужасающим провалом потерявшего память. Речь идет о настоящем разрыве, о разъединении. Я перечитывал оглушающие слова, которые были адресованы мне, фразы, которые мне предназначались, с таким чувством, как если бы испытал смертельное любопытство, толкавшее меня познакомиться с курьером соперника в любви.

Охоте к паломничеству предшествует не столько долг верности, сколько нечто вроде ностальгии. Арабская пословица утверждает: "Прошлое мертво". Но эта поговорка лжет. Кто не испытывал желания снова увидеть умерших? Свидеться с ними? Эта непосильная борьба против невозвратности преследует меня. Я знаю, что в портфельчике Фадилы фото мертвеца, меня.

Замок портфельчика легко открылся. Руки мои дрожат, как у пойманного вора. Если бы Фадила проснулась...

Я не в том возрасте, чтобы оказаться застуканным с пальцем в горшке с вареньем...

К счастью, Фадила ничего не слышала. Она все еще спит, и волосы ее еще касаются грустной улыбки.

Я открываю тетрадь.

Я ожидал, что обнаружу нервный и слегка претенциозный почерк университетской студентки, торопящейся занести заметки, пересыпаемые вставками, помарками, сносками. Напротив, это спокойный и прилежный порядок школьного дневника, в линейку, с короткими текстами, переписанными пером, фиолетовыми чернилами. На полях учительница писала красными чернилами: "Видела", "хорошо", "надо сделать лучше"... Тетрадь Фадилы, когда она посещала начальную школу.

Я не знал больше, существовали ли понедельники, вторники, счастливые четверги в заросшей кустарником школе, задания по арифметике, уроки морали, более глупые, чем катехизис на иностранном языке, абсолюты, повсюду абсолюты. Обучение в школе первой ступени не испытывает сомнений ни в чем.

Я останавливаюсь на среде. Это была "История". Я читаю маленькое резюме: "...Сарацины были храбрыми и жестокими воинами... Но Роланд так сильно протрубил в рог..."

Бедная маленькая Фадила.

Я ищу мою карточку. Шелест страниц, которые я переворачиваю, напоминают органную музыку шумного ветра в сумрачных лесах. Я слышу, как скачут лошади храбрых и жестоких сарацинов... Жермена идет в цветах... Виноград струится в сияющих снегах...

"Две тысячи лет назад Франция называлась Галлией, а ее жители -галлами. Наши предки галлы жили почти так же, как дикие народы сегодня..." Твоего деда, Фадила, звали Си Али...

Эй, влюбленные, хотите собирать звезды?.. Сырость, которая шла от канала, не могла бы вполне объяснить волнение Жермены...

"Герцог Омальский устремляется на свиту Абдель Кадера... Верцингеторикс бросает свой меч к ногам Юлия Цезаря..."

Тетрадь Фадилы заключает в себе весь абсурд и всю на свете наивность.

"Сарацины были храбрыми и жестокими воинами".

Мой учитель, у которого я готовился к экзаменам на школьный аттестат, был рьяным поклонником Франции. С ним обращались, как с отступником, потому что он "натурализовался". Подозревали даже, что он никогда не соблюдал рамадан. В действительности он был убежденный атеист и, не имея еще печального опыта отречения от своих взглядов, он был абсолютно убежден, что истинная общая родина уменьшит наши горести в великодушной тени трехцветного знамени. Это был респектабельный человек, бесспорно чистосердечный. Много лет спустя мне довелось узнать, что "Проект Блум-Вьолетт" стал его идеалом. Когда по программе мы переходили к изучению определенных эпох, я не знаю, может, из самолюбия, он проявлял смелость. Он говорил мальчишкам, какими мы были тогда:

- Отдаривая султана, подарившего ему часы, Карл Великий предложил султану борзых...

Он подчеркнул с лукавым видом:

- С одной стороны, часы, первые в мире часы, с другой... Да, африканские борзые, собаки! Нет, арабы не были варварами...

Мы дрожали от гордости, как если бы сами были создателями и изобретателями часов.

Отблеск славного прошлого облегчил нам душу и мстил за нас. В двенадцать лет мы полностью сознавали наше историческое несчастье.

Была в тетради еще белая страница, белая, как ночь. В тот день Фадила, должно быть, отсутствовала и перескочила через несколько листков, чтобы потом переписать сюда тексты, которых не хватало. Одна белая страница. Две белых страницы.

В тот день я покинул Саадью, покинул Фадилу, покинул деревню, знакомых аистов, знакомые ацетиленовые лампы, знакомых улиток. В тот день я хотел покинуть Жермену, я хотел покинуть прошлое. Я не знал тогда, что прошлое противостоит разводу. Оно мстит за себя нашей памятью.

Между этими белыми страницами в качестве горькой шутки Фадила всунула два снимка - мой и молодого человека. Время разделяло эти снимки гораздо меньше, чем две белые страницы.

Я ни минуты не сомневался, что на фотокарточке молодого человека был изображен Омар. Что касается другого...

Я не был разочарован. У Омара умные глаза. И потом у него ни с чем не сравнимое достоинство молодости. Мне нравится такой рот, который жаждет говорить, губы, изобличающие вызов.

Тень от моих плеч накрывает обе фотокарточки. Самолет рассекает тишину. Первые прохожие шагают по широким тротуарам. Городок, который всегда спит, сейчас проснется, решившись открыть окна и глаза. Я сравниваю фотографии. Никогда не смогу забыть эти взгляды, скрещивающиеся на стыке поколений. Один говорит о сборе винограда, а другой - о жатве.

Я вкладываю фотографии в тетрадь, а тетрадь - в портфельчик.

На меня смотрела Фадила.

- Вы оба красивы. Я понял, что она притворялась спящей. Но я понял также, что все-

стр. 78

гда буду в том возрасте, когда удивляются пальцу в горшке с вареньем.

XXX

Сегодня голубое небо выглядит как-то непристойно. Это полуденное небо прицепилось к платанам, опираясь на облако, чтобы лучше удержаться. После полудня осень отказывается навсегда победить город. Она гуляет по крышам или спускается на горбатые улицы, чтобы позволить себе погреться на солнце. Военные чеканят сотню шагов. Они носят на голове лодку навыворот. На террасах кафе охлаждается лимонад. Какой-то турист снимает фонтан, как будто нет фонтана у него дома, в его городе, в его деревне, в его стране. Фотопленка -память дураков.

Всегда есть собака, которая спрашивает себя, что она делает на земле. Всегда есть собака, и это может быть сирота или внебрачный ребенок.

Есть еще старики, о которых пел поэт. Они сидят. Какой-нибудь зять придет их искать вечером. Тогда можно будет увидеть, как они разминают конечности и углубляются в переулки. Все французы за семьдесят награждены орденами. Общество одаряет их предсмертным уважением, вознаграждая их званием, которое позволит им умереть, чувствуя общественную признательность и пользуясь хорошей репутацией в предместьи.

В маленьком городке француженки с потухшими глазами, в которых погасли огни прошлого, одеваются в черное. Вдовы ли они уже или носят траур по временам детства, когда девчонками бегали во дворе с горделивой грудью и бедрами? Они были девочками.

На фронтоне здания суда часы всегда опаздывают. Портал с козырьком, изъеденным оспой или мистралем, смотрит на кафедральный собор, на голубей, которые скучают в воскресенье. Позади дворца правосудия - тюрьма. Опереточная тюрьма, которую каждый год перекрашивают.

Это город, который не должен был бы иметь кладбище. Не должен был бы иметь ни здания суда, ни тюрьмы. Я замечал, что голуби никогда не отваживаются приближаться к суду или тюрьме. Даже в базарные дни, когда к ним так благосклонны лепные украшения, они предпочитают церковь. Они не протестанты - голуби, с их толстыми брюшками, выправкой главных советников и осторожными пряничными глазами.

Я шагаю, как лунатик. Неужели это я иду за катафалком моего друга? На тротуарах крестятся ротозеи. Зато один малыш на плечах отца аплодирует. Наверное его радуют лошади... Мы проходим между бистро, кондитерскими, булочными. Мы проходим сквозь жизнь. Страница переворачивается, это и меня закапывают в земле.

Когда я ушел из дома, Фадила заснула. Я поднял ее и перенес на диван. Я и не знал, что во мне осталось еще столько силы. Затем я отправился в больницу, прежде чем сказать мадам Кост своим молчанием, что мне плохо.

Морщина перерезала лоб доктора Коста вопросительным знаком. И мне показалось, что в уголке сомкнутых губ застыла забавная улыбка. На мгновение я поверил, что он сейчас заговорит с нами. Может, он говорил с нами. Я ни в чем больше не уверен.

Был ли у меня повод отказать Фадиле в том, чего она требовала? Где Добро, где Зло, раз смерть соединяет их общим концом... Должен ли я предложить помощь Омару?

Мне не подвернулся случай проявить сознательность. Предложить помощь Омару - не значит выбрать. Жизнь - это не идея, не идеал. Я хотел бы выбрать жизнь. Я хотел бы быть живым. Или умереть при условии уметь улыбаться, как доктор Кост.

*

Кладбище находится довольно далеко от городка. Национальная Седьмая автострада пересекает виноградник. Виноградари распрямляются. Мы пересекаем жизнь. Но осень уважала доктора Коста. Его слава скромна. Дети удивлены. Песни смолкли. Скоро они зазвучат снова.

Я, наверное, кощунствую. Доктор Кост, Жермена, Фадила, Омар, в действительности речь ведь идет обо мне. Не на собственных ли похоронах я присутствую? Не провел ли я все свое прошлое, закапывая свою жизнь, хороня себя с той неповторимой поры сбора винограда, которую я славлю и знаю, с той поры сырости, которая поднималась от канала, с тех звезд, что я хотел собрать?

- Господи, как ошибочна священная аксиома, гласящая, что "умирают лишь один раз"...

Поскольку я не был в первом ряду, я не мог слышать, что говорили священник и ораторы. Я знал только, что одна страница вот-вот перевернется.

Блаженное умиротворение этих мест успокаивает меня. Нет более надежного успокоительного лекарства, чем кладбище. Потому что мертвые оставляют нас в покое.

Меня всегда трогала травка, пробивающаяся у могил, кипарисы, нарисованные вечностью, которую они так четко отображают и делают бесконечной, посвящения живых на тяжелых камнях, подобные обложкам тех романов, авторы которых не оставляют нам ничего, кроме смутных биографических данных.

Здесь единственная проблема -заполнение тишины..

*

Пойду навестить мадам Кост сегодня вечером. Мне потребуется скорее печаль, чем мужество.

А потом?

А потом я не знаю, больше не знаю...

XXXI

Широкая лестница пахла отъездом, лишенным обычного запаха беспорядка и неразберихи.

Мне открыла не госпожа Кост, а сиделка. Темнота рвалась на куски. Занавески цепляли то день, то ночь.

В передней никого не было. Доктор Кост отменил все визиты. пар.

Открыть ли мне старый журнал и изобразить позу больного, который не знает на самом деле, отчего он страдает? Тишина абсолютная. Дом мертвый, как его хозяин. Однако его хозяин улыбался со стен среди студентов-медиков. Той беглой улыбкой, которая не производит шума. Которая была бесшумна. пар.

Я жду довольно долго в салоне. Веками, всегда. Я не осмеливаюсь открыть журналы. Доктор Кост ушел. Я пришел попрощаться с его вдовой, с его фотокарточкой среди студентов. Смерть религиозна.

*

- Вы можете войти, вы можете войти...

Молчание не поколеблено. Вторжение на минуту оторвало меня от течения моей жизни в эту минуту.

В голосе не слышалось дыхания, но он был ровным. Госпожа Кост встречает меня с волнением, которое она скрывает. Серьезная, печальная, в ней присутствует какая-то ясность, отлитая в форму достоинства. На вид ничто не выдавало ее волнения, ее горя. Я встаю, погрузневший, смущенный и прохожу за ней в другой салон. Эти старые часы, которые встречают меня, никогда не остановятся и всегда будут прерывать тишину присутствия и бессмертия.

Сумерки давят на меня. Они сдерживают мои мысли. Я пленник сумерек.

*

Мадам Кост буднично раздвинула занавески. Свет робко устремился сюда. Мне показалось, что небо стало розовым.

В углу, облокотившись на провансальский сундук, стоял молодой человек, которого я тотчас узнал.

Я сказал ему:

- Идем, малыш, Фадила ждет нас.

Последняя операция доктора Коста удалась.

Постоянный адрес данной публикации: