Величайшая форма человеческого языка - это имена.

О. Розеншток-Хюсси

В статье рассматриваются некоторые спорные проблемы изучения крестьянской антропонимики византийских актов XIII-XV вв. Главным объектом анализа являются славянские по происхождению личные имена и прозвища сельского населения Южной Македонии.

The present article considers some controversial problems of research on peasant anthroponymics in the Byzantine diplomatics of the thirteenth-fifteenth centuries. The main object of analysis is personal names of Slavic origin and nicknames used among the rural population of South Macedonia.

Ключевые слова: византийская и славянская антропонимика, личные имена и прозвища.

Задачу всеобъемлющего изучения византийского крестьянства Южной Македонии прежде всего осложняет тот факт, что речь идет о регионе Балканского полуострова, где, начиная с раннего Средневековья, систематически происходило смешение местного населения со славянскими переселенцами и колонистами. Оставляя в стороне проблему их культурной и социально-политической адаптации и ассимиляции под властью Византийской империи, сейчас хотелось бы обратить внимание на единственное достоверное свидетельство, почерпнутое "внутри" сельского сообщества, которое сегодня позволяет судить о его этническом составе и социокультурном облике рядовых селян. И этим уникальным свидетельством, пожалуй, оказываются их личные имена и прозвища. Они сохраняются в составленных византийскими чиновниками "практиках" (имущественных описях) и некоторых других видах актов, включая жалованные грамоты представителей правящих кругов южнославянских государств. Особенно богаты и содержательны в этом плане материалы XIII-XV вв., относящиеся к Халкидике и прилегающим областям Южной Македонии. К системному анализу данных антропонимики их сельского населения обращались несколько поколений византинистов и славистов (подробнее см. [1], там же указана основная литература. Это исследование, где предложен к обсуждению разработанный автором метод этнической идентификации по данным антропонимики, осталось неизвестным специалистам). В настоящее время большинство зарубежных ученых предпочитают рассматривать

Вин Юрий Яковлевич - канд. ист. наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

антропонимические данные византийских актов преимущественно с точки зрения происходившего в Средние века процесса "эллинизации" славян названного региона, иначе говоря, вовлечения в орбиту византийской цивилизации. При этом современные специалисты полагают, что так называемая эллинизация сопровождалась полной утратой самобытных черт славянства, которые, увы, остаются, как правило, вне поля зрения большинства зарубежных византинистов. Они преимущественно обращаются к видимым проявлениям ономастики византийских актов, акцентируя лингвистическую сторону своих исследований (см., например, [2 - 6], к сожалению, некоторые труды [7; 8] пока нам недоступны. Также см. [9. С. 108 - 109 и др.]). В этой связи хотелось бы напомнить, что в свое время тенденция к "эллинизации" негреческого населения Южной Македонии не укрылась от внимания Г. Острогорского. Однако видный предшественник нынешних сторонников рассматриваемой концепции подчеркивает, что славянские носители греческих имен не переставали быть славянами [10. С. 50].

Здесь нужно пояснить, что зарубежные специалисты, в первую очередь Ж. Лефор и В. Кравари, обосновывая фонологическими данными свои концепции в сфере византийско-славянской антропонимики и карты территориального распределения славянских номенов, в значительной мере отталкиваются от положений труда Ф. Брюне по топонимике Южной Македонии и воспроизведенных там схем региональной дистрибуции топонимов [11]. По существу это глубоко фундированное исследование, автор которого систематически привлекает к анализу данные антропонимики, хотя для французского ученого в значительно мере также, как и для названных его коллег, процессы изменения местных наименований раскрываются под углом зрения их поступательной "эллинизации" [11. P. 237 - 238 etc.]. В своих исходных позициях Ф. Брюне анализирует транскрипцию славянских имен собственных в византийских греческих актах, делая упор на закономерностях передачи в них определенных фонем, в частности норм написания суффикса -ica- и транслитерации звука [b], как и ряда других особенностей речи славян, осевших в Южной Македонии в ходе ее колонизации [11. P. 243 - 248 etc.]. В результате, несмотря на строгое следование концепции "эллинизации" местного населения, Ф. Брюне, а вслед за ним его коллеги признают факт сохранения в Византии вплоть до последнего периода ее истории районов, насельники которых в своей повседневной жизни пользовались "живой" славянской речью (см. [11. P. 253 - 256 etc.; 3. P. 273 - 274 etc.; 4. P. 395 - 397]). Справедливости ради надо сказать, что к вполне адекватной картине распределения славянского населения на Халкидике и в прилегавших к ней областях ранее, нежели последующие стороники концепции "эллинизации", приблизилась А. Е. Лаиу, опиравшаяся на более простые, чем они, способы анализа статистических данных (см. [12. P. 85 - 88; 13. P. 130 - 134]). В целом же Ф. Брюне приходит к выводу о необходимости комплексного изучения славянского культурного наследия в этом регионе [11. P. 257 - 258].

Действительно, предложенный французским ученым комплексный подход обеспечивает успешное раскрытие славянского происхождения насельников изученного им, как, впрочем, и любого другого региона, даже если подлинная природа их имянаречения порою бывает заслонена ошибками его восприятия византийскими делопроизводителями (см., например, [5. P. 389]). Правда, вызывает недоумение, почему исследователь ограничивает себя анализом лишь двух-трех критериев, в частности, транскрипции звука [b], передающегося буквами греческого алфавита - "бетой" (β), как это свойственно греческой традиции, или сочетание "мю" и "пи" (μπ), что якобы доподлинно изобличает славянскую речь? [11. P. 244 - 246 etc.] (также см. [3. P. 271, 273 - 274]). Достаточно провести сравнение греческих транскрипций номена "Добр(ый)", которая в византийских документах представлена трояко: Δóβρος [14. N 74. 33], Δóμπρος [14. N 64. 21, 23; 15. N 86. 328 - 329; 16. N 109. 317 - 318] (также см. [14. N 74. 95 - 96, 181 - 182]), Τóμπρος

[14. N 74. 161; N 77. 162 - 163] (также см. [17. N 70. 37, 47]). Разве наблюдаемые различия правописания сами по себе ниспровергают славянское происхождение указанного имени?

На самом деле современные специалисты, как никогда прежде, обращаются к анализу нормативной транскрипции и передаче на письме в греческих актах средневековых славянских имен. Тем не менее многие аспекты их изучения, как и социокультурного взаимодействия греческой и славянских групп византийского крестьянства, до сих пор представляют в высшей степени спорную научную проблему. В частности, к ней относится недостаточное внимание к общим закономерностям взаимного влияния культур народностей различного этнического происхождения в местах их совместного расселения, о чем приходится судить, как уже сказано, по личным именам селян. При этом возможность установления их этнической принадлежности зарубежные ученые практически оставляют на заднем плане. Между тем для успешного продвижения в указанном направлении приходится принимать во внимание неизбежные искажения, которые допускали составлявшие документы византийские чиновники и писцы, с трудом воспринимая чуждые для них звуки славянской или влашской речи. Ввиду этого транскрипция многих чужеродных имен собственных требует несомненных коррективов, равно как и неоправданно допускаемая византийскими делопроизводителями формализация непонятных им словосочетаний. Наглядным свидетельством тому может служить сравнительно редкое для сельского населения Македонии имя "Владимир". Даже в средневековых южнославянских актах оно фактически уникально, будучи известно в ограниченном числе форм  скажем, по сохранившейся в составе архива Хиландарского монабтыря ктетбвской земельной описи середины XIV в. и акту 1388 г. Русского Пантелеймонова монастыря [18. N 57. С. 391; 19. N 36. 80]. Порою бытование указанного имени подтверждает топонимика, к примеру, обозначенное в той же описи "Владимирово поле"  [19. N36. 147 - 148]. Равным образом нельзя упустить из виду патроним "папы" (священника) Николы Владимира (Nicola Vladimeron), держателя земельного надела в одном из сел в венецианских владениях на Крите, которое отмечает латинский акт 1415 г. [20. II. А. N 6. 1. P. 322]. С большой долей вероятности можно предполагать, что это, как и другие довольно многочисленные славянские имена земледельцев в описях критских поместий-казалий, являются следствием расселения в них пленных и рабов из Греции, славянских стран и даже России, которых приобретали венецианцы с целью использования труда на сельскохозяйственных работах [21. P. 335]. Составитель этого акта счел вряд ли доступное для понимания латиняна славянское имя родовым прозванием, но транскрибировал его адекватно. Между тем, с приведенными примерами резко контрастирует образчик формализации, по нашему мнению, предположительно, имени "Владимир", в греческих документах, ярким свидетельством чему является многочастная транскрипция  сохраненная актами Эсфигменского монастыря [22. N 14. 108; N 15. 70; N 16. 49]. Поскольку греческие практики первой половины XIV в. передают указанное имя принятым в византийском делопроизводстве словосочетанием, отображающим семейное происхождение регистрируемого лица: "Влад, [сын] Миры", "загадку" этого имянаречения не "разгадали" не только З. Дьжьокович, но даже И. Дуйчев [23. P. 293; 7. P. 158]. В любом случае представленные факты остаются вне поля зрения специалистов, изучающих историю имени "Владимир" (см. [24. С. 9 - 16], там же указана основная литература. Приносим глубокую благодарность за указание А. С. Стыкалину).

Итак, формализованный подход к исследованию антропонимики византийского крестьянства оправдывает только его "эллинизацию", тогда как многие черты личных имен, включая их морфологические формы, отображают славянское

происхождение их носителей. Помимо всего прочего на греческой транскрипции славянских имен отражалась, думается, редукция падежей в именах собственных лиц, имевшая место в болгарском языке в XII-XIV вв. [25. С. 41 - 42]. Это явление сопоставимо с правописанием в греческом языке ряда личных имен собственных ж.р., которые в формах имен., вин. и зват. пад. ед. ч. знаменует конечная буква "омега" (ω). На первый взгляд, речь должна идти о типичном имени собственном, которые в греческом языке склоняются как и другие имена существительные III скл. ж.р. с основой на -ω- (-оj-). Аналогичное явление наблюдается в поздневизантийских практиках, где воспроизводятся, как известно, личные имена глав хозяйств и членов их семей соответственно в имен, и вин. пад. В ряду выявленных свыше двухсот примеров женских имен, оканчивающихся на -ω, встречаются несомненно в самом широком диапазоне морфологических основ собственно исконные греческие имена, наподобие имени Архонто  (см., например, [16. N 109. 554]), так называемые календарные имена и прочие имянаречения.

Показательно, что Г. Острогорский, А. Е. Лаиу, да и французские исследователи антропонимики поздневизантийского крестьянства, отмечая в своих трудах факты существования такой формы женского имени, воздерживаются от каких-либо объяснений [10. С. 51; 12. P. 72, 78, 79 - 80, 90; 13. P. 108, 110, 122, 123 - 124, 137; 2. P. 229]. Равным образом В. Кравари, приводя в своих исследованиях примеры имен византийских крестьянок с отмеченным окончанием, помещает их в общий ряд "редких" вместе с прочими имянаречениями, отмечая, пожалуй, лишь тот факт, что такова морфологическая форма женского имени [4. P. 391; 5. P. 302 etc.]. В свою очередь Д. И. Георгакас, отказываясь видеть в указанной форме имен собственных ее славянское происхождение, интерпретирует этот вариант как результат стяжения последних звуков слова. Однако исследователь вынужден по существу признать аномальную инверсию падежных окончаний имен существительных в славянских языках [26. P. 137 - 142]. Вероятно, конечная "омега" греческих имянаречений соответствует употреблению "юса большого" в вин. пад. ед. ч. болгарских имен сущ. и прил. ж. р. с основами на -а/-я в условиях деназализации и делабиализации юсов в некоторых говорах древнеболгарского и среднеболгарского языка (ср.: [27. С. 149 - 151, 196 - 197, 544]) или окончанию болгарских имен собственных в зват. пад. ед. ч. (ср. [28. С. 9; 29. С. 21]) Однако если болгарские женские имена с конечными -а/я- в имен. пад. ед. ч. не могут иметь ударения на последнем слоге [29. С. 20], то фиксация в грекоязычных практиках этих имен в описанной выше форме сопровождалась перенесением ударения на последний слог согласно количеству гласного звука наподобие греческих имен собственных III скл. жен. р. с основами на -ω- (-oj-). (На необходимость принимать во внимание влияние правил греческого языка на расстановку ударений в именах собственных славянского происхождения, воспроизводимых в греческой транскрипции, в свое время указал Г. А. Острогорский [10. С. 49. Прим. 37].) Эта закономерность прослеживается как в личных именах глав хозяйств, записываемых в практиках в форме имен, пад., например, "Мавроидо, дочь Маврогьяны"  [16. N 104. 165], так и индивидуальных именах членов семей, указываемых в вин. пад., скажем, "Димитрий Хионис имеет жену Хионо"  [16. N 109. 226]. Иначе говоря, в женских именах с указанной основой форма имен, и вин. пад. совпадали: "Евгено, вдова, жена Феодора Бусха, имеет дочь Феофано"  [16. N 109. 481 - 482]. По существу та же самая форма сохраняется и в женских именах, зафиксированных в дат. пад., поскольку предусмотренная грамматическими правилами подписная "йота" под конечной буквой "омега" в записях практиков не всегда аутентична, к примеру, "[...] дочери Мария и Силигно, зять по Силигно Иоанн" ([...]  [16. N 109. 459 - 460].

Правда, З. Дьжьокович полностью пренебрегает всеми названными аргументами, считая -ω- "греческим суффиксом", служившим признаком происходящей эллинизации сельского населения [6. P. 109, 125, 132, 139, 153, 175].

К сожалению, в отличие от византийских актов сведения южнославянских грамот о женских именах крайне скупы. Как правило, они встречаются лишь в отдельных практиках, например в славянском Хиландарском практике, который, как известно, представляет собой сербский перевод середины XIV в. утраченного византийского оригинала рубежа предшествующего столетия, и потому вполне адекватного византийским прототипам [19. N 86] (подробнее см. [30. Append. II. P. 289 - 297]). Здесь удается проследить частичную редукцию окончаний женских личных имен собственных, например, в род. пад. ед. ч.:  [19. N 86. 283]. В большей мере в названном практике и некоторых других документах представлена редукция женских индивидуальных имен собственных в вин. пад. ед. ч.:  [19. N 86. 137],  [19. N 86. 227], а также  [20. N 36. 49]. В любом случае - их окончания безударны, по-видимому, даже в тех именах, которые в вин. пад. ед. ч. завершает буква "иже":  и  [19. N 86. 16, 301]. Исключением, когда ударение падает на последний слог, пожалуй, являются лишь имена собственные с усеченными окончаниями и односложные, допустим:  [19. N 86. 331, 336],  [19. N 86. 194],  [19. N86. 294, 312],  [19. N 86. 273],  [19. N86. 342].

По всей вероятности, правомерное решение поставленной проблемы следует искать в закономерностях фонологии с учетом суждений известного знатока этой области знаний Р. Якобсона, полагающего, что язык воспринимает элементы чужой структуры лишь в том случае, если они соответствуют тенденциям его развития. Выдающийся филолог, в частности, отмечал адаптацию юго-восточных диалектов Македонии к свободному греческому ударению, выполнявшему сигнификативную, т.е. "значащую", функцию. И тогда как греческому языку присуще "негативное" выражение делимитативной, иначе говоря - указывающей на конец слова, функции ударения, именно ее приобрела часть македонских диалектов, где получила распространение лексика с ударными вторыми-третьими слогами от конца слова [31. С. 97 и др.]. Вполне возможно, контаминация описанных явлений, наблюдавшихся в недрах смежных балканских языков (подробнее см. [31. С. 102 и др.]), служила главной причиной возникновения необъясненной пока языковой формы византийских практиков, которая в определенных случаях сочетается с очевидными признаками славянского происхождения носительниц женского имени или, по крайней мере, не исключает обоюдного культурного влияния славян и греков в зонах их непосредственного взаимодействия.

При рассмотрении антропонимики сельских жителей поздневизантийского периода с учетом выявленной закономерности распространения женских имен с основой на -ω- (-оj-) нужно отметить их сочетания с несомненными именами славянского и влашского происхождения у членов одной семьи. Разумеется, в первую очередь их сочетаемость предопределяла возможность смешанного брака между славянином и гречанкой, воплощением чего в первой четверти XIV в. допустимо считать семейную пару крестьян хориона (села) Кастрон в Ермилее, согласно записи практика: "Рос Булгар имеет жену Евгено"   [16. N 109. 495], тогда как в хорионе Дримосирта Иоанн Булгар, зять Димитрия, сына Симеона или Платикойла  был соответственно женат на его сестре Аргиро  [16. N 109. 359 - 361]. Примеры такого рода могут быть умножены приведением имен глав крестьянских хозяйств бесспорно славянского и влашского происхождения, чьи жены носили греческие имена с конечной буквой -ω. Скажем, тот же практик свидетельствует о жителе села Гомату: "Феодор Албанит имеет жену Силигно"   [16. N 109. 566 - 567]. Подобная ситуация без труда просматривается и в

хорионе Селада на примере Николая, сына Иоанна Кривавеци  и Афанасы  поскольку ее имя известно и в форме вин. пад. - "Афанасо"  [16. N 109. 811 - 812]. (Интерпретацию имени Криваветзи  подробнее см. [4. P. 394. N471.) На рубеже XIII-XIV вв. там женою Димитрия, сына Василия Станила  была Иоанно  а у Иоанна, сына Георгия Криваветзи  - Атанасо  [16. N 91.III. 108 - 109, 125 - 126]. Также можно указать и на Иоанно, супругу Димана, брата Стура Георгия, имя сына которого - Стан  не оставляет вопросов об славянских корнях этой семейной группы [16. N 91.III. 158 - 159]. Во втором-третьем десятилетиях XIV в. нельзя выпустить из вида Иоанна Клона   и его супругу Стратиго  потому что их младшую дочь они назвали "Стания"  [22. N 14. 37 - 38; N 15. 32 - 33; N 16. 24], а также Феодора Доброна  с женою Тейотоко  [22. N 14. 87 - 88; N 15. 53 - 54; N 16. 38]. Остается лишь упомянуть об известных по описи 1338 г. Стане, зяте Антигонита, поскольку их соответственно супруга и дочь носила имя Евгено  [32. N 25. 99].

Наблюдения выявляют аналогии равным образом и в отношении дочерей и других родственниц предположительно смешанных славяно-греческих семейных пар. Так, в начала XIV в. в составе довольно многочисленной семейной группы жителя хориона Иериссо Михаила, сына Бесхлебу  и его жены Ирины одна из дочерей получила грецезированную форму имени Васило  [14. N 70. 139 - 141]. По всей видимости, она же, десятилетия спустя уже будучи вдовой, упоминается в последующих переписях как член семьи Мануила, сына Бехлебу  чье родовое имя, вероятно, оправданно считать испорченным славянским прозвищем "без хлебу" [14. N 75. 240; N 79. 211 - 212]. (Аналогичное умозаключение делает и В. Кравари, см. [4. P. 389].) Равным образом во втором десятилетии указанного столетия в семействе Георгия, брата Николая Цецекалиса, и его жены Анны одну из невесток домашние называли Феофано  хотя имена супруги Николая - Станула  и внука самого Георгия - Стан  сразу же выдают этническое происхождение этой группы селян [14. N 74. 289 - 291]. Нельзя оставить в стороне и имя вдовы Евдокии Сапоно  тещи Димитрия Качивелаки  чей патроним напоминает цыганское прозвание [15. N 87. А. 49 - 50; N 87. В. 56].

В то же время без особого труда среди южномакедонских крестьянок выявляются носительницы имени, оканчивающегося "омегой", чье непосредственное славянское происхождение не вызывает сомнения. Конечно, сторонники "эллинизации" византийского крестьянства в праве не принять доводов об этнической принадлежности селянки Гомату вдовы Анны Влахо  [16. N 109. 584].

Но трудно оспорить славянское происхождение вдовы Феодоры Драгото  [15. N 87. А. 197 - 98; N 87. В. 219 - 220] или вдовы Кали Черното  (см. [22. N 14. 89; N 15. 54 - 55; N 16. 39]). То же самое оправдано повторить и о Неадзо  мачехе  Стана, сына Драгана   в семье которого в хорионе Овило она доживала свой век вместе с братом Станом  [14. N 74. 296]. И разве возможно отрицать исконную природу жителей хориона Мелициани начала XIV в. вдовы Зои, дочери Иоанна Цекона, по семейному прозванию "Лахано"  если ее родные дети носят славянские имена: сын Драган  а дочь Стана  [14. N 70. 24]? Весьма сходная ситуация прослеживается и в хорионе Овило, где в 1316 г. проживало семейство Михаила, зятя Герота, и его супруги Кали, в составе которой записаны также сестры: жены - Струма  и, возможно, самого Михаила - Драгана  а также племянница Васило  [14. N 74. 269 - 270]. И уж совсем невозможно опровергнуть этническую природу обитавшей в небольшом местечке около Струмицы в 1320 г. вдовы Добрицы Цика-

ло  тем более, что ее зятем по дочери назван "Драгин"  [14. N77. 116].

Сами по себе приводимые сведения, безусловно, не дают окончательного ответа на вопрос о том, обнаруживает ли себя таким образом "эллинизация" славянского и влашского населения Южной Македонии, или все-таки исследователю приоткрываются процессы взаимной социально-культурной ассимиляции, происходившие в рассматриваемый период благодаря сближению некоторых тенденций имянаречения в указанном регионе. Во всяком случае, принимая своеобразие описанных женских имен во внимание, нельзя игнорировать очевидного переплетения в них греческих и славянских черт. Несмотря на отсутствие прямых совпадений со славянскими документами, в византийских актах женские имена с окончанием "омега" в вин. пад. ед. ч. могут служить одним из указаний на славянское происхождение их носительниц. Сами по себе особенности литературной языковой греческой традиции, где окончание "омега" в таких именах собственных является ударным, не заслоняют факты отображения культурного взаимодействия крестьян греческого, славянского и влашского происхождения.

В свете сделанных наблюдений столь привычное и по частоте присвоения столь употребимое в среде сельского населения Южной Македонии мужское индивидуальное имя "Калос"  и его женская разновидность "Кали"  (по их значению символизировавшие все самое прекрасное в человеке и прежде всего его добродетель, ср. [13. P. 109; 5. P. 302]) вполне допустимо предположить, что эти имена присваивали своим детям не только греки, но и селяне славянского и влашского происхождения, которые адаптировали греческую культурную традицию. Также весьма высока вероятность использования названных греческих имен, получивших самое широкое распространение в поздневизантийских практиках, в качестве транскрипции соответствующих славянских прототипов, которыми являлись имена собственные с основой -добр- [4. P. 390]. Впрочем, нельзя не сказать о существовании у славян и влахов, как подчеркивает В. Кравари, собственной мотивации, которую в их среде воплощали наряду с прочими такие имена [5. P. 303]. В первую очередь эту мотивацию подтверждают средневековые славянские акты, которые представляют целостный спектр таких личных имен у славян и влахов Южной Македонии и прилегающих областей. Прежде всего выделяются индивидуальные имена, являвшиеся производными от указанной морфологической основы. К сожалению, воспроизведение женских имен собственных в славянских документах единичны, что превращает их примеры с основой -добр- в поистине уникальные, например,  [19. N 36. 6; 33. С. 86, 91]. По этой причине в ряду имен собственных, образованных на рассматриваемой основе или благодаря ее соединению с другой морфемой, в славянских актах преобладают мужские имена собственные:  [19. N 8. 63; N 46. 65],  [34. С. 11],  [19. N 8. 80, 81, 168; N 9. 41, 44; N 32. 80, 81; 1. N 50. С. 365, 366; 4. С. 86],  [19. N 9. 43],  [34. N 50. С. 365],  [33. С. 91],  [19. N8. 167],  [19. N8. 83]  [19. N 8. 61; N32. 61; N 36. 200; N 86. 37],  [19. N4. 183, 185],  [20. N8. 35; N32. 36; N46. 65],  [19. N 62, 69; N 32. 63, 70],  [19. N32. 83],  [19. N4. 174],  [19. N 8. 80, 83, 157; N 32. 80 - 81, 83; N 86. 52; 35. N 57. С. 391; N 58. С. 395],  [19. N 8. 68 - 69; N 24. 81; N 32.69],  [34. С. 86],  [19. N 8. 157, 162; N 32. 66; N 56. 12; 34. N 57. С. 391; 35. N 67. С. 142; 33. С. 85, 88]. Равным образом надлежит отметить соответствующие родовые имена и прозвища:  [20. N8. 128],  [20. N71. 58],  [19. N4. 180],  [19. N4. 179 - 180],  [19. N 24. 88].

Вместе с тем и византийские греческие акты позволяют проследить следы славянского имянаречения с основой -добр-, которые восходят к рубежу раннего и развитого Средневековья. В частности, одним из свидетелей продажи в 897 г.

земель Георгии, вдовы Димитрия Тзагана, и их детей в хорионе Драговунтов стал Василий Доброта  [36. N 1. 34]. Некий Доброта Власев   назван в ряду жителей Иериссо восьмидесятых годов X в. [37. N 5. 14]. Там же надо отметить и носителей имени Добрука (Δοβρουκου - sic!) [37. N 4. 10; N 5. 6]. В 1008 г. среди видных селян, выставивших свои "кресты" в акте соглашения жителей хориона Радохоста с местным монастырем, стоит и "знак" Михаила Добрика  а среди подписей выставлен автограф Добрилы, икодеспота (домохозяина) и "большего" (см. [36. N 14. 2, 38]). В 1042 г. среди селян Иериссо известен Власий Добрил  [37. N27. 13].

В том же десятилетии одна из земельных описей указывает на границу с проастием (поместьем) Георгии Добромиры  [37. N 29. 82].

Среди свидетелей, поставивших свои кресты под актом 1085 г. об урегулировании поземельных споров между Ивирским монастырем и Феодулом, епископом Едзевы, обнаруживается подпись Доброты Протокинига  из хориона Суситза [38. N 43. 57].

В последующие столетия свидетельства византийских документов заметно умножаются. Достаточно сослаться на группу ивирских актов начала XII в., в частности практики 1103 и 1104 гг., равно и составленную тогда же кадастровую опись села Радоливо. Здесь имена с основой -добр- представляют порядка десятка вариантов: Доброта  [38. N 51. 38, 40, 42, 48] (см. также [38. N 53. 156, 296, 298, 339, 454, 456, 512]), Добран  [38. N 51. 58] (см. также[39. N53. 444, 475]), Добрана  [38. N 51. 50, 51, 52; N 52. 215, 234, 589], Добрила  [38. N 52. 216, 218], Добраши  [38. N51. 59] (см. также [38. N53. 189, 192, 294, 314, 322, 369, 370, 380, 470]), Добруша  [38. N 51. 70] (см. также [38. N 53. 161, 333, 387, 492]), а помимо них имена Добрина  [38. N 53. 6, 7, 122, 130, 269, 368, 403, 458, 471, 486, 489, 494, 523], Добровиты  [38. N 48. 5; N 51. 112] и две - мужская и женская - формы имени Добрицы  [38. N 51. 130; N 52. 588, 589, 591 - 592]. Кроме них надлежит принять во внимание сведения акта первой половины XII в. об урегулировании имущественных прав на планину Радоливо между Ивирским и Святовоскресенским монастырями относительно хоритов (селян) из расположенных вокруг селений, которые носили имена Доброта  и Добрина  [14. N 54. 1, 17 - 18, 19 - 20, 28, 35].

К ним, разумеется, следует прибавить имя известного благодаря подписи под ивирским практиком 1152 г. Черни, сына Добромира  [14. N 56. 264]. Согласно же практику 1181 г., в проастии Хостиани (Хостианы) одного из поселенных там крестьян-зевгаратов (полнонадельных), видимо, звали Иоанн Добрила [36. N65. 71].

Более того, множество мужских и женских имен, родовых и семейных прозваний насельников Южной Македонии славянского и влашского происхождения, восходящих к понятиям "добрый" и "доброта", воспроизводят также поздневизантийские практики и другие документы, которые сохраняют в греческой транскрипции с минимальной адаптацией в двух вариантах присущую таким именам исконную самобытность [10. С. 48; 6. P. 108]. Один из вариантов представляют имена с неассимилированной первой буквой "дельта": Добр(ый) [14. N 64. 21, 23; N 74. 33; 15. N 86. 328 - 329; 12. N 109. 317 - 318] (см. также [16. N 74. 95 - 96, 181 - 182]), Добра  [14. N 77. 21], Доброта  [14. N 54. 1, 17 - 18, 28, 35, 35 - 36], Добрика  [36. N 109. 903; 14. N74. 115, 153 - 154], Добрица  [16. N 109. 906], Добрина  [16. N 54. 19 - 20, 28], Доброй  [22. N 14. 84 etc.; N 15. 52 etc.; N 16. 37 etc.) (см. также [23. N 14. 97; N 15. 61; N 16. 43]), Добруша  [14. N74. 159], а также Добрана  [17. N77. 55; 9. N74. 96; 15. N87А. 104] (ср. [15. N87В. 115], также см. [14.

N 77. 171; 13. Append. VIII. 16]), Добромир  [14. N 74. 120] и Добромирия  [30. N 40. 65]). Другой ряд схожих имен составляют имена, в которых славянская буква "добро" ассимилирована в греческую букву "тау": Добр(ый)  [14. N 74. 161; N 77. 162 - 163] (см. также [17. N 70. 37, 47]), Добра  [14. N 77. 39, 44, 70, 93, 137, 156 - 157], Добрей  [45. N77. 105; 10. N 87А. 224 - 225 = N 87В.250], Добрин  [16. N112. 71, Добри  Г39. Append.1] (ср. [39. N20. 55; N26. 23]), Добрана  [16. N91.III. 104; 16. N87А.141= N87В.155; N 87А.223 = N 87В.249], Добрика  [14. N 74. 153; 17. N 70. 63], Добрица  [22. N 8. 64; 16. N 91.III.96;N 105. 8 - 9, 17; N 109. 776; N 112. 7, 8; 40. N 30. 7; 17. N 70. 56, 58; 15. N 74. 79, 93, 98; N 77. 40, 55, 72, 88, 90, 113, 116, 126, 127, 139, 141; 15. N 87А.30; N 87А.95 =N 87В.105; N 87А.125 =N 87В.138; N 87А.152 = N 87В.152], Добрила  [14. N 77. 49 - 50, 77] (см. также [16. N 91.III.48]), Добрей  [15. N 87А.224 - 225 = N 87В.250] и Добрена  [17. N 81.А.55; 13. N 165. 15]. К ним примыкают имена, образованные сочетанием морфологической основы -добр- с другими значащими основами подобно именам Доброслав  [14. N 77. 6, 25, 110] и Добромир  [16. N 91.I.53; N 109. 550] (ср. [16. N 91.III.7; N 109. 514, 720J). Этот перечень, наверное, вполне оправданно дополнить также именем одной из дочерей какого-то жителя хориона Панака, расположенного в регионе Серр, - Зобрица  [41. N 35. 43 - 44]. Несмотря на явно отличную, весьма вероятно испорченную составителем документа, транскрипцию, в имени молодой женщины с легкостью угадывается имянаречение "Добрица". Кроме того, патроним "Добромир" в имени "папы" Яни (Iani Dobromiro) встречается, как показывает один из документов 1414 г., происходящий из венецианских владений, даже на Крите [20.II.A. N 15.2. P. 368].

Указанные антропонимы, конечно же, небезызвестны зарубежным специалистам, которых, как, например, Ф. Брюне, в первую очередь интересуют проблемы транскрипции и частоты использования имен собственных, хотя претворенные в них аспекты славянской культуры бывают не чужды и для приверженцев концепции "эллинизации" [11. P. 246 - 247. N 43, 265; 4. P. 389 etc.; 5. P. 303] (см. также [13. P. 112]). Вместе с тем перечисленные личные имена хотелось бы рассмотреть с позиций этически обусловленных категорий "добро" и "зло", которые изначально составляют первооснову среди прочих достоинств и способов оценки человеческого состояния и поведения [42. С. 130 - 133 и др.; 43. С. 5, 9 и др.]. Ведь в любой культурной среде противоположность категорий "добро" и "зло" становится главным ценностным ориентиром для языкового отображения всех остальных общественных и этических идеалов (см. [44. С. 40, 145 и др.]). Для средневекового человека "добро" олицетворяло и путь к спасению, и социальную категорию, всесторонне опосредовавшую взаимоотношения с другими людьми. Понятие "добро" в старославянском языке воплотил подлинный социокультурный концепт. Он зиждился на многогранной структуре многочисленных производных, образованных от морфологической основы добр-, которые раскрывали глубинную ментальность средневекового человека (см. [45. С. 183 и др.; 43. С. 146 и др.]).

В этом свете славянские имена собственные с основой -добр- безусловно предстают в качестве непосредственного отображения социокультурной тенденции, оставившей неизгладимый отпечаток на групповой психологии византийского крестьянства. Подчеркивая этот аспект антропонимики, важно указать на преемственность имянаречения крестьян в каждой отдельной семье или каждом отдельном селении. Это подтверждают данные ивирских актов о париках хориона Радоливо, которые носили имена, образованные от основы -добр-. Так, в отрывке податного реестра рубежа XI-XII вв. и в практике 1103 г. среди селян Радоливо зарегист-

рированы Доброта  [38. N 51. 38, 40, 42, 48], Добран  [38. N51. 58], Добрана  [38. N 48. 17; N 51. 50, 51, 52], Добраши  [38. N 51. 59], Добруша  [38. N 51. 70]. Там же упоминается и имя Добровиты  зятя одного из селян [38. N 48. 5; N 51. 112]. А в числе лиц, удостоверявших своими подписями правильность сведений практика, фигурирует и "знак" Нестора Добрицы  [38. N 51. 130]. В свою очередь, составленная примерно тогда же кадастровая опись в перечне зарегистрированных в Радоливо крестьянских хозяйств помимо указанных имен селян неоднократно отмечает в качестве соседа также Добрина  которого возможно идентифицировать с владельцем виноградника Иоанном Добрином [38. N 53. 523] (ср. [38. N 53. 523. 6, 7, 122, 130, 269, 368, 403, 458 etc.]). А ивирские практики XIV в. часто отмечают, что крестьяне, проживавшие в хорионе Радоливо, носили имена Добр(ый)  [14. N 74. 161], Добрика  [14. N 74. 115, 153], Добрица  [14. N 74. 79, 93, 98; N 87А.95 = N 87В. 105; N 87А.125 = N 87В. 138; N 87А.152 = N 87В. 166], Добрана  [14. N 87А. 141 = N 87В. 155]. Наиболее ярким примером, без сомнения, следует считать сочетание двух лексических форм обозначения "доброты" в имени жителя хориона Аварникия Добрина Доброты  [14. N 54. 28].

Вместе с тем самое чрезвычайное многообразие вариантов личных имен, закреплявших в своем составе выражение чувства доброты, лишь подтверждает их высокий коммуникативный потенциал, раскрывавшийся в непосредственном общении жителей села.

Византийская ономастика и антропонимика сельского населения Южной Македонии должна служить предметом разностороннего изучения. В освещении процессов "эллинизации" особую актуальность имеют не только очевидные вехи распространения в среде славянских насельников, осевших в византийских пределах, доминантной социальной культуры, но и самобытные черты славянского культурного наследия. Оно не сводится к способам транскрипции личных имен, а охватывает глубинные пласты духовной культуры. Сами же по себе данные антропонимики выражают весьма противоречивую картину общественных отношений в условиях непосредственного взаимодействия двух культур.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Вин Ю. Я. К вопросу об этнодемографической структуре сельской общины в Южной Македонии: проблема большесемейной общины по материалам грекоязычных актов поздневизантийского времени // Демографические процессы на Балканах в Средние века. Калинин, 1984.

2. Anthroponymie et societe villageoise (X-e-XI V-e siècles). Séminaire de J. Lefort // Hommes et richesses dans Г Empire Byzantine. Paris, 1991. Vol. II.

3. Lefort J. Toponymie et antroponymie: le contact entre Grecs et Slaves en Macédoine // Société rural et histoire du paysage à Byzance. Paris, 2006 (=Castrum. 1992. N 4).

4. Kravari V. L' Hellénisation des Slaves de Macédoine Orientale, au témoignage des anthroponymes // Mélanges offert à Hélene Ahrweiler. Paris, 1998.

5. Kravari V. Le prenome des paysans en Macédoine Orientale (X-e-XIV-e siècle) // Le Villages dans l'Empire byzantine (IV-e-XV-e siècle). Paris, 2005.

6.  Z. Stanovništvo Istočne Makedonije u prvoj polovini XIV veka // Зборник радова Византолошког института (ЗРВИ). Београд, 2003. Кнь. 40.

7.  З. Проучаванье словенске антропониjске граhе у практицима XII-XIII века // ЗРВИ. 2006. Кнь. 43.

8.  Д. Словенски антропоними у судским актима Димитриjа Хоматина // ЗРВИ. 2006. Кнь. 43.

9. Шукуров Р. М. Византийские тюрки: К вопросу об этническом составе Византийской империи в эпоху Палеологов // Византийский временник (ВВ). М., 2009. Т. 68 (93).

10. Острогорски Г. Серска област после Душанове смрти. Београд, 1965.

11. Brunet F. Sur l' hellénisation des toponymes slaves en Macédoine byzantine // Travaux et mémoires. Paris, 1985. Vol. IX.

12. Laiou A.E. Peasant Names in Fourteenth-Century Makedonia // Byzantine and Modem Greek Studies. Birmingham, 1975. Vol. 1.

13. Laiou A.E. Peasant Society in the Late Byzantine Empire: A Social and Démographie Study. Princeton; New Jersey, 1977.

14. Actes d'Iviron. Texte. Paris, 1994. Vol. III.

15. Actes d'Iviron. Texte. Paris, 1995. Vol. IV.

16. Actes de Lavra. Texte. Paris, 1977. Vol. II.

17. Actes de Vatopédi. Texte. Paris, 2006. Vol. II.

18. Акты Русского на Святом Афоне монастыря Св. великомученика и целителя Пантелеймона. Киев, 1873.

19. Actes de Chilandar. Deuxième Partie: Actes Slaves // BB. 1915. T. XIX. Приложение I.

20. Gasparis Ch. Land and Peasants in medieval Crete 13^th - 14^th. Athens, 1997.

21. L' économie médiévale. Paris, 2004.

22. Actes d'Esphigménou. Texte. Paris, 1973.

23. Dujčev I. Slavica dans les Acta Athoa. I // Byzantinobulgarica. Sofia, 1978. Vol. V.

24. Сендерович С. Я. К истории восточнославянского имени Владимир // Славяноведение. 2007. N2.

25. Мирчев К. Историческая грамматика на българския език. София, 1978.

26. Georgacas D.J. A Graeco-Slavic controversial Problem reexamined: the -ιτσ- suffixes in Byzantine, Medieval and Modem Greek, their Origin and ethnological Implications. Athens, 1982.

27. Граматика на старобългарския език. София, 1991.

28. Вайганд Г. Българските собствени имена: Происход и значения. София, 1926.

29. Илчев С. Речник на личните и фамилии имена у българите. София, 1969.

30. Actes de Chilandar. Texte. Paris, 1998. Vol. I.

31. Якобсон Р. О. Избранные работы. М., 1985.

32. Actes de Xénophon. Texte. Paris, 1986.

33. Соловjев А. Кончански практик // ЗРВИ. 1955. Кн.. 3.

34. Анастасиjевиh Д. Н. Српски архив Лавре Атонске // Споменик Српске Кралевске академиое. Београд, 1922.

35. Соловjев А. Одабрани споменици ерпског права (од XII до краjа XV века). Београд, 1926.

36. Actes de Lavra. Texte. Paris, 1970. Vol. I.

37. Actes d'Iviron. Texte. Paris, 1985. Vol. I.

38. Actes d'Iviron. Texte. Paris, 1990. Vol. II.

39. Actes de Pantocrator. Texte. Paris, 1991.

40. Actes de Vatopédi. Texte. Paris, 2001. Vol. 1.

41. Les archives de Saint-Jean Prodrome sur le mont Ménécée. Paris, 1955.

42. Арутюнова Н. Д. Язык и мир человека. М., 1999.

43. Вендина Т. И. Из кирилло-мефодиевского наследия в языке русской культуры. М., 2007.

44. Вендина Т. И. Русская языковая картина мира сквозь призму словообразования (макрокосм). М., 1998.

45. Вендина Т. И. Средневековый человек в зеркале старославянского языка. М., 2002.

Постоянный адрес данной публикации: