Пушкинский образ прост и в то же время неисчерпаем. Простота его замечается сразу, неисчерпаемость зачастую остается незамеченной. Нередко это случается тогда, когда в основе пушкинского слова лежат фольклорные представления - но не в виде цитаты, а в преображенном, пушкинском облике, как, например, в стихотворении "Зимнее утро", которому уделяет внимание едва ли не каждая работа о пушкинской лирике. И все же нечто важное в поэтике этого произведения остается неучтенным. Так, приведя начальные строки стихотворения, рисующего солнечный зимний пейзаж, известный пушкинист С.М. Бонди замечает, что "после всех этих чудесных поэтических сравнений и метафор поэт вводит в свои стихи самые бытовые слова и образы: "Трещит затопленная печь" (Бонди С.М. Статьи и исследования. М., 1983. С. 137).

Цитируя поэта, исследователь опускает начало фразы - половину предыдущего стиха; ведь у Пушкина: "Веселым треском Трещит затопленная печь". Это единый поэтический образ, имеющий глубокие корни в народной речи и народной поэзии. Если же, как это делает С.М. Бонди, опустить начало фразы, остается только бытовая реалия.

стр. 108

В.И. Даль приводит присловье, фиксирующее обыденность этого факта: "Где горит, там и трещит" (Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1955. Т. 4. С. 429). У Пушкина обе части предложения - компоненты одного образа изначально, о чем свидетельствуют запечатленные в черновике этапы рождения этой фразы. Первый набросок: зафиксированы начало стиха ("И весело") и, после пробела, - конец его ("трещит"). Поиск начался с двух ключевых слов - "весело" и "трещит". В последующих вариантах фразы варьируются, но неизменными остаются сразу найденные два опорных слова, основа образа, создающего звуковой фон всего стихотворения (Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М.- Л., 1949. Т. Ill // 2. С. 766-769).

Слово "треск" восходит к общеславянскому корню "тръ", который в этимологическом словаре характеризуется как "звукоподражательный" (Шанский Н.М. и др. Краткий этимологический словарь русского языка. М., 1971. С. 451). В окончательном тексте стихотворения звукоподражательный эффект продлен: рядом поставлены (и в то же время разведены по двум соседним стихам) однокоренные слова: "треском - трещит" (о свойственном Пушкину слуховом восприятии действительности см.: Альтман М.С. У истоков творчества Пушкина. Штрихи и заметки // Болдинские чтения. Горький, 1976. С. 100;

Белоусов А.Ф. Художественный смысл стихотворения А.С. Пушкина "Зимний вечер" // Преподавание литературного чтения в эстонской школе. Методические разработки. Таллин, 1981. С. 24). Подобные лексические повторы характерны для народнопесенной поэтики: слова, завершающие один стих, начинают другой ("подхват").

Изначально присутствует в пушкинской рукописи и эпитет к слову "треск" - "веселый". Те же два образа соседствуют и в другом пушкинском тексте, созданном несколькими годами ранее и тоже связанном с зимой в деревне: сорок вторая строфа четвертой главы "Евгения Онегина" начинается стихами "И вот уже трещат морозы И серебрятся средь полей", а заканчивается словами: "...веселый Мелькает, вьется первый снег. Звездами падая на брег". В романе "веселый" и "треск" выступают порознь в зрительном пейзаже, в стихотворении -в интерьере, в едином звуковом образе.

Н.И. Толстой в одной из своих работ по славистике рассматривает исторические истоки общеславянского корня *vesel- в их связи с мифопоэтическим видением мира. "Лексика, восходящая к праслав. *vesel-, - пишет он, - занимает одно из ключевых положений в терминологии рождественской и новогодней обрядности всех славянских народов (...), а мотив веселья, которому придается магическое значение благопожелания, является стержневым мотивом рождественской обрядности и фольклора" (Толстой Н.И. Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. М., 1995. С. 294),

стр. 109

то есть мотивом, характерным для зимнего обряда. Особенно тесно понятие "веселый" у славян связано с огнем - небесным и земным: веселое солнце, веселый огонь; оба эти образа в славянском мировиде-нии взаимосвязаны и имеют общие исторические корни. Н.И. Толстой, вслед за П.А. Ровинским, отмечает, что в "сербской рождественской обрядности, где главным символом Рождества служит ритуально сжигаемое на огне полено "бадняк", именно этот ритуальный предмет получает номинацию посредством слова *vesel-". Так, в Черногории бадняку дается образное название - блажено дрво или веселак, а глаголом веселити се (веселиться) "обозначалось горение бадняка, которому придавалось сакральное и магическое значение". По этому случаю существовала здравица, завершавшаяся словами: "Будьте здоровы, мои бадняки, мои весельчаки! Весело горите, а возле вас ребята пусть весело вино пьют и веселятся, как приличествует счастливым и Богу угодным сербам, дай Бог!" (Там же. С. 298, 299). К тем временам едва ли не во всех славянских языках восходят устойчивые словосочетания, вроде, например, чешского" "vesele praskat" (весело трещит) (См.: Cesko-rusky slovnik. Praha, 1973. S. 957). При этом то, что у южных славян имело по преимуществу сакральный характер, в русской жизни, с ее холодной и продолжительной зимой, вошло в быт. "Затопленная печь" в "Зимнем утре" не только указывает на огонь, но и подчеркивает его происхождение и назначение. Здесь за каждым словом - веками сложившееся представление о домашнем уюте. Ведь печь "как вместилище пищи или домашнего огня (...) воплощает собой идею дома в аспекте его полноты и благополучия" (Топоров В.Н. Печь // Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М., 1995. С. 310).

В русской речи слово "веселый" многозначно: оно означает и "радостный, веселящийся", и "способный вызывать веселье", и "светлый, блестящий". В народном словоупотреблении оно имеет еще один смысл - "громкий, шумный". Таким образом, треск в пушкинской фразе как бы усилен дважды - и повтором корня, и метафорическим эпитетом "веселый"; эта выдвинутая на первый план деталь в пушкинском контексте перекликается с народной приметой: "Дрова горят с треском - к морозу" (Даль В.И. Толковый словарь. Т. I. С. 493. О некоторых народных приметах в "Зимнем утре" и других произведениях Пушкина см.: Медриш Д.Н. Народные приметы и поверья в поэтическом мире Пушкина // Московский пушкинист - 3. Ежегодный сборник. М., 1996. С. 110-124). Мифологическая традиция в "Зимнем утре" не экзотична - она органично присутствует в бытовых картинах и зарисовках. Слово в пушкинском контексте, перекликаясь с народной речью, как бы вспоминает о своем поэтическом прошлом.

Все стихотворение "Зимнее утро" - монолог, точнее - "односторонний диалог", столь характерный именно для русской лирической

стр. 110

песни. Своеобразие такого диалога состоит в том, что в нем, при наличии воображаемого собеседника, приводится речь только одного персонажа - лирического героя. Лирический герой "Зимнего утра" говорит о своих впечатлениях, переживаниях и намерениях; завершается стихотворение картиной предлагаемой поездки в санях вдвоем с милой - ситуация, характерная для народной лирической песни, прежде всего - обрядовой. Важнейший этап свадебного обряда - приезд свадебного "поезда" в дом невесты и отъезд ее с женихом к венцу - сопровождается песнями. Приведем начало одной из них:

Скрип воротечки, мороз на дворе.

"Есть ли у друженьки черкасское седло?"

А вот заключительные слова этой песни, обращенные к подружкам невесты:

"Разбудите-ка подружку свою,

Выдайте нам ее буйну голову".

В другом варианте этой песни: "Кони-то верные, саночки валкие"; в третьем - девушка просит коня для поездки - сначала у батюшки, затем у матушки - безуспешно, и только Иванов конь "что ступил, что пошел, что у рысь побежал" (Обрядовая поэзия. М., 1989. С. 442, 445, 446). Этими словами песня заканчивается. Образное развитие "Зимнего утра" происходит в том же порядке. В начале стихотворения:

Мороз и солнце; день чудесный!

Еще ты дремлешь, друг прелестный -

Пора, красавица, проснись...

В последней строфе:

Скользя по утреннему снегу,

Друг милый, предадимся бегу

Нетерпеливого коня...

Примечательно, что в черновом варианте последовательность строф была иная, и диалогический характер речи проступал только в середине стихотворения. Как проницательно заметил А. Слонимский, строфа, начинающаяся словами "Под голубыми небесами", перенесенная с первого на третье место (после строф "Мороз и солнце..." и "Вечор, ты помнишь..."), "таким образом включается в диалог" (Слонимский А. Мастерство Пушкина. М., 1959. С. 98), который теперь охватывает все произведение: Пушкин шел - и пришел - к одностороннему диалогу.

стр. 111

Едва ли не все комментаторы "Зимнего утра" особо выделяют замену имевшегося в черновике стиха "Коня черкасского запречь" на появившийся в окончательном тексте - "Кобылку бурую запречь". Сопоставляя два варианта поэтического текста, черновой и беловой, исследователи, как правило, прежде всего обращают внимание на то, чем они различаются и почему автор предпочел один вариант другому. И в данном случае комментаторы отмечают, что замена "коня черкасского" на "кобылку бурую" свидетельствует об утверждении в творчестве Пушкина реалистического стиля (см., например, примечания Т.Г. Цявловской: Пушкин А.С. Собр. соч.: В 10 т. М., 1974. Т. 2. С. 580). Обратим внимание и на другое: что общего у этих двух вариантов, почему они последовательно явились поэту? Видимо, так случилось потому, что оба они - из одного фольклорно-поэтического ряда. Недаром в одной из былин находим: "И седлал бурка на седелышко черкальское" (Онежские былины, записанные А.Ф. Гильфердингом летом 1871 года. В 3 т. СПб., 1894-1900. Т. 2. С. 53).

В "Зимнем утре" выражено светлое восприятие жизни, несмотря на ее противоречия. Точнее - жизни со всеми ее противоречиями, злыми вьюгами, невзгодами и печалями. Здесь "слышно то пушкинское "томление по счастью", о котором писала Анна Ахматова" (Маймин Е.А. Пушкин. Жизнь и творчество. М., 1981. С. 137). В "Зимнем утре" это "томление по счастью" перерастает в предчувствие счастья. Постоянная перекличка с фольклорной традицией, в частности, со свадебной обрядовой лирикой, - скорее результат ощущения действительности, чем преднамеренная авторская установка.

В заключение напомним, что стихотворение "Зимнее утро" Пушкин написал 3 ноября 1829 года в селе Павловском, что в Тверской губернии, по пути с Кавказа в Петербург, где поэта ждала встреча с Натальей Николаевной Гончаровой, его суженой.

Волгоград

Постоянный адрес данной публикации: