Вскоре после окончания военной кампании 1877 - 1878 гг. русский исследователь B. Качановский совершил путешествие по северо-западной Болгарии с целью сбора фольклорного материала. Результатом экспедиции стала публикация в 1882 г. объемного тома "Памятников болгарского народного творчества", в материалах которого помимо прочих сюжетов присутствует весьма любопытная разработка тех из них, которые отражают представления болгарского народа, связанные с образом русского царя. Обнаруживаются они, в частности, в исторических сказаниях о судьбе двух последних (причем, в обоих случаях мифических) болгарских царей - Константина и Асеня. В текстах речь идет о судьбе наследников болгарской династии после завоевания страны турками. При этом вопрос тесно увязывается с русской тематикой. Согласно логике повествования, Россия в этих сказаниях становится местом спасения потомков болгарских царей, а русская правящая династия оказывается напрямую связана с болгарской. Столь неординарная постановка вопроса в свете событий русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. представляет особый интерес, поскольку позволяет по-новому взглянуть на причины горячей и порой иррациональной преданности простых болгар личности монарха далекой и чужой страны.

Первое из записанных В. Качановским сказаний относится к известному в греческом фольклоре песенному циклу о смерти царя Константина. В болгарских землях этот образ совместил в себе сразу три исторических персонажа - Константина Великого, последнего византийского императора Константина Палеолога и последнего тырновского царя Ивана Шишмана. В болгарском сказании речь идет о завоевании турками Константинова царства и чудесном спасении двух его сыновей в России [1. C. 235 - 236]. Все события трактуются через призму небесного предопределения: накануне роковых событий царице снится вещий сон - небо раздваивается, месяц тонет в крови, звезды падают на землю и лишь Стожары спасаются бегством на далеком севере. В "точном" соответствии с предсказанием страну завоевывают турки, царь Константин погибает, а оба наследника находят приют в "славной России". Заканчивается песня загадочным пророчеством о том, что спасшимся царевичам суждено наследовать царство.

Прямым логическим продолжением данного сказания является повествование о судьбе еще одного якобы последнего болгарского царя - Асеня [1. С. 216 - 217]. В тексте речь идет о завоевании Болгарии турками, бегстве Асеня в Россию и установлении родственных связей с русской правящей фамилией. События развиваются следующим образом: в России Асень проживает инкогнито, скрываясь под личиной пастуха; женится на простой русской крестьянке, но родившемуся от этого брака сыну

Макарова Ирина Феликсовна - канд. ист. наук, старший научный сотрудник Института славяноведения РАН.

стр. 25

суждено взять себе в жены дочь русского царя и влиться в состав российской правящей династии (в другом варианте сказания эта миссия выпадает на долю дочери Асеня). В наследство от своего некогда монаршего болгарского отца юноша получает корону древних царей Болгарии и некие важные документы, хранителем которых отныне становится русский правящий дом. Затем он отправляется на родину предков для поиска тщательно спрятанной и завещанной ему царской сокровищницы, находит ее в окрестностях Софии в с. Урвич и благополучно переносит в Россию.

Так согласно логике народного мифотворчества Россия превращается в страну проживания прямых потомков болгарских государей, место хранения их регалий власти и казны. Причем не просто место проживания. Эти потомки оказываются среди наследников русского престола. Таким образом отчасти сбывается пророчество из сказания о смерти царя Константина - сыновья последнего болгарского царя наследуют царство, но не болгарское, а русское. В то же время, учитывая факт переноса регалий власти и династии, само русское царство отныне вполне может восприниматься народным сознанием неким подобием "чудесного" продолжения прерванной турецким завоеванием болгарской государственности.

Популярность в народных массах преданий и мифов подобного рода имела далеко идущие политические последствия. Сама логика повествования, строящаяся в значительной степени на обыгрывании антиномии "свой - чужой", лишала далекую Россию и фигуру ее правителя статуса "чужих", переводя их в ранг "своих". Общественное сознание формировало почву для создания мифа, в рамках которого русский царь превращался в своеобразный аналог болгарского царя в изгнании, политическая миссия которого на Балканах была соответствующей - возрождение "своего", Болгарского царства.

Думается, именно в этом контексте следует воспринимать и бытовавшее в народной среде мнение, что причиной многочисленных русско-турецких войн было стремление русского царя "возвратить болгарам царство" [2. С. 189]. Стоит ли говорить, что в контексте представлений такого рода сама постановка вопроса о наличии политической или иной корысти у российского государя выглядела абсолютно дикой.

При анализе приведенных сказаний возникает вполне понятное искушение объявить их последними рецидивами средневекового мифотворчества, записать в разряд уникальных, т.е. нетипичных, и тем самым предельно локализовать их значение в общей системе менталитета болгар. Однако существуют данные, хотя и немногочисленные, что в XIX в. они не были в полном смысле атавистичными, а продолжали развиваться, впитывая в себя политическую конкретику.

Любопытная информация на этот счет содержится, в частности, в "Записках" Л. Каравелова, повествующих об его путешествии по болгарским землям в 60-х годах XIX в. В г. Шипка ему довелось повстречаться с нищим старцем, зарабатывавшим на жизнь исполнением старинных песен и принадлежавшим к гильдии гусляров-профессионалов [3. С. 227 - 228]. Главными населенными пунктами, где гусляры зимовали и обменивались собранными песнями, были г. Битоля и с. Балдево Татар-пазарджикского округа. От этого гусляра Каравелов и услышал еще одно, на этот раз откровенно политизированное рассуждение о проживании истинных царей болгар в России. Отвечая на вопрос о своем возрасте, гусляр упомянул, что помнит еще те времена, когда болгарами правила царица Катерина, царь Павел, затем Александр, Николай и наконец нынешний государь Александр П. В ответ же на попытку Каравелова возразить, что в Болгарии они никогда не правили, поскольку царями болгар являются султаны, гусляр заявил, что его собеседник видно еще слишком молод и глуп, раз не знает, что "султаны - это цари турок, а наши цари живут в Московии" [3. С. 227].

Очевидцем высказываний подобного рода оказался в период русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. и русский писатель В. В. Крестовский. В г. Систове, в доме богатого торговца Вылко Павурджиева он неожиданно стал свидетелем развернутого рассуждения хозяина на данную тему [4. С. 374]. Объясняя присутствие в своем доме

стр. 26

и в домах других болгар портретов русских царей, он отнес это на счет древней традиции, передаваемой из поколения в поколение. Согласно этой традиции, родители тайно показывали детям изображение того или иного русского царя, поясняя, что это "наш истинный, законный, православный болгарский царь", "которого ожидаем и которому служим". Самому В. Павурджиеву это говорила в детстве его мать. Сейчас он, в свою очередь, повторяет это же своему сыну, который, несмотря на свои молодые годы, прекрасно усвоил, что хотя в данный момент над болгарами господствует иноверец-султан, однако на севере существует другой царь - истинно законный государь, "который придет и освободит болгарский народ от ига". Стремясь объяснить иностранцу распространение воззрений такого рода, хозяин даже не пытался обосновать причину совмещения в народном сознании фигуры царя болгар и русских - этот тезис не вызывал у него никаких сомнений. В своих пояснениях он делал акцент исключительно на необходимости передачи этой информации из поколения в поколение, поскольку для народа, по его мнению, она была жизненно необходимой: "царь - это знамя, символ, вековое понятие", "без царя нельзя".

Однако, констатируя наличие в обыденном сознании болгар представлений о существовании болгаро-русских династических контаминации, вряд ли стоит объяснять их возникновение лишь желанием народных масс иметь, во что бы то ни стало "своего", отличающегося от турецкого правителя царя. Не исключено, что катализатором формирования воззрений такого рода могли стать некоторые конкретные события XVI-XVIII вв.

Одним из первых невольно могло оказаться распоряжение константинопольского патриарха Иоасафа, предписавшего в 1561 г. всем епархиям своего диоцеза регулярно поминать в церковных службах имя московского государя. Это распоряжение имело no-существу формальный характер и сопровождало церемонию признания Константинопольской патриархией царского достоинства Ивана IV. Но текст здравицы был составлен таким образом, что в глазах неискушенной аудитории мог послужить толчком для возникновения представлений о существовании определенной связи между правителем современной Руси и некогда свергнутой турками местной династией. Основанием для этого могла послужить в общем-то стандартная, но в сложившихся условиях весьма двусмысленная формулировка: без каких-либо дополнительных пояснений прихожанам приходилось регулярно слышать в церквях здравицу русскому царю, в отношении которого употреблялось местоимение "наш" и который ставился в один ряд с древними "своими" царями. В тексте однозначно говорилось: "Подай Господи многолетнее здравие благоверному и благочестивому Царю нашему Ивану как и прежним древним царям" [5. С. 111]. Сохранились сведения, что и после смерти Ивана IV данная практика не была отменена. Так, например, в XVII в. константинопольский патриарх Константин Лукарис утверждал, что имя Михаила Романова по- прежнему присутствует в текстах церковных служб [6. С. 14].

Другим важным источником для народного мифотворчества, возможно, стала информация о судьбе реального потомка видинской ветви династии Шишмановичей Ростислава Срацимира и представителя тырновской ветви болгарской династии, оставшегося в истории под именем Шишмана III. Известно, что после подавления Второго Тырновского восстания (1686 г.) Р. Срацимир (один из его непосредственных руководителей) нашел убежище в Московском государстве. Он получил от русского правительства имение в Смоленской губернии и стал родоначальником дворянского рода Ростиславичей-Дубровских. О судьбе Шишмана III, провозглашенного участниками Первого Тырновского восстания (1598 г.) новым болгарским царем, историкам ничего достоверно не известно. Сохранились лишь сведения, что после разгрома восстания в народе ходили упорные слухи, что Шишманович не погиб, а бежал в Россию [7. С. 711]. Однако независимо от достоверности этих слухов, сам факт их циркуляции мог послужить отправной точкой для народного мифотворчества.

Созданию благодатной почвы для распространения среди болгар легенд с прорусской направленностью способствовало и традиционное распространение на Бал-

стр. 27

канах настроений мессианско-эсхатологического толка. В данном случае речь идет о популярности различного рода предсказаний и пророчеств, предрекавших гибель империи османов. С течением времени они стали приобретать все более определенную прорусскую направленность. Если в середине XVI в. александрийский патриарх Иоаким находил в Апокалипсисе всего лишь намеки на будущее возвышение Руси [5. С. 151 - 152], то в XVII в. посещавшие Москву греки уверяли, что вера в освободительную миссию России стала на Балканах уже общераспространенным явлением [8. С. 353]. А согласно наиболее популярной в XVIII-XIX вв. версии древнего, но в оригинале довольно туманного пророчества Геннадия Схолария (XV в.), источником предначертанной гибели Османской империи прямо называлась Россия, народ которой, "соединившись со всеми языками, желающими мстить Измаилу, его победит..." [9. С. ИЗ]

После начала прямых военных столкновений России с Турцией настроения мессианского характера получили реальную политическую подпитку. Тем более, что и Петр I, и Екатерина II открыто провозгласили освобождение турецких христиан в качестве своей непосредственной внешнеполитической задачи. Неудивительно, что в XIX в. свидетельства о популярности в народе представлений об освободительном предназначении России начинают приобретать массовый характер. Так, посетивший Балканы в 1845 г. русский путешественник архимандрит П. Успенский отмечал, что здесь не только греки и славяне, но и турки имеют "пророческую уверенность" в неизбежности победы русских над исламом и взятии ими Царьграда [10. С. 3]. В 1860-х годах Л. Каравелов также сообщал о распространенности в среде турок мистической веры (базирующейся на их неких священных книгах) в предначертанность захвата их земли "московцами" [2. С. 194].

В болгарских землях легендарные представления о мессианском предназначении России нашли конкретное воплощение в создании собирательного образа будущего освободителя "дядо Ивана" (дедушки, старика Ивана), совместившего в себе и обобщенную фигуру русских государей, и России в целом. В историографии давно дискутируется вопрос о времени возникновения этого образа. Существует мнение, что, возможно, это XVI или даже XV вв. Эту точку зрения впервые высказал болгарский ученый И. Трифонов [11. С. 124 - 199]. Он считал возможным связывать начало формирования образа с эпохой и именами Ивана III и Ивана IV. Трифонов предполагал, что факт женитьбы в 1472 г. Ивана III на византийской принцессе Софье Палеолог и признание в 1561 г. царского достоинства ее потомка Ивана IV могли послужить толчком для активизации устного народного творчества и превращения имени Иван в эпоним для обозначения не только русских правителей, но и России в целом. Позднее эту гипотезу, как малодоказательную, оспорил И. Снегаров. По его мнению, которого придерживается и большинство современных исследователей, зарождение образа следует датировать, скорее всего, концом XVIII в. и связывать с появлением русских войск на Северо- Востоке Балкан [6. С. 16 - 25]. Среди наиболее весомых аргументов сторонников этой точки зрения можно назвать следующие: популярность образа на территории, прежде всего, северо-восточной Болгарии (в то время как в других регионах он известен относительно мало или неизвестен вообще); отсутствие документальных свидетельств об его существовании, датируемых ранее второй четверти XIX в.; тот факт, что данный образ не успел или не смог органично войти в общую ткань болгарского фольклора, так и оставшись обособленным явлением.

Аргументация И. Снегарова убедительно опровергает основные посылки гипотезы И. Трифонова, но, к сожалению, не объясняет причин превращения именно имени Иван в наименование-символ царя-освободителя, так как во второй половине XVIII в. и на протяжении всего XIX в. правителей по имени Иван в России не было. Остается также совершенно непонятным появление в составе эпонима слова "дядо" - старик. Даже если связывать его возникновение не с конкретной личностью какого-либо царя, а с образом русского солдата- освободителя эпохи русско-турецких войн, данный эпитет выглядит несколько неуместно.

стр. 28

Возможно, ситуация может отчасти проясниться, если предположить, что источником для возникновения и распространения образа "дядо Ивана" стало появление в регионе не русских войск, а переселенцев - русских казаков- старообрядцев (некрасовцев). История этого переселения тесно связана с событиями булавинского бунта, вспыхнувшего на Дону в 1707 г. После гибели самого К. Булавина один из его ближайших сподвижников, атаман Есауловского городка Игнатий Федорович Некрасов, увел несколько тысяч казаков с семьями (в песнях говорится о 40 тыс.) на Кубань, бывшую тогда во владении крымских ханов. Беглецы поселились в районе современной Анапы, принесли хану присягу и в течение ряда лет составляли одну из наиболее боеспособных единиц его армии. Но на Кубани некрасовцы задержались недолго. Продвижение русских войск теснило их все дальше на юг. Когда войска Анны Иоанновны взяли Анапу, казаки были вынуждены обратиться к турецкому султану. Начав обосновываться на территории Османской империи в середине - второй половине XVIII в., к концу столетия они широко расселились на землях Добруджи и северо-восточной Болгарии (см. подробнее: [12]).

Хорошо известно, что в среде русского казачества на протяжении столетий большой популярностью пользовались песни, посвященные царю Ивану Васильевичу (Грозному). Не стали исключением и их общины на Северо- Востоке Балкан. Изучение современными болгарскими исследователями песен и обычаев некрасовских сел Татарица (Силистринско) и Казашко (Варненско) показывает их не только типологическое сходство, но зачастую и буквальное совпадение с фольклором донского и шире - южнорусского типа [13]. Однако в новой среде обитания многие из песен, особенно повествование о казанском походе Ивана Грозного, его победе над неверными и водружении креста над их столицей приобретали для слушателей из числа местного православного населения неожиданно актуальное звучание. Фигура же Ивана Васильевича - царя Ивана, т.е. деда Ивана - "дядо Ивана", освободившего Русь, не могла не восприниматься болгарами иначе как эпически обобщенный образ древнего царя-освободителя. Так благодаря традиционному фольклорному багажу поселения русских старообрядцев могли стать в конце XVIII в. источником для распространения и популяризации среди православного населения северо- восточной Болгарии личности русского царя XVI в.

Если ситуация складывалась именно таким образом, то неудивительно, что среди болгар, сознание которых было хорошо подготовлено к восприятию сюжетов мессианского толка, этот образ быстро нашел многочисленных почитателей. Уже к середине XIX в. фигура "дядо Ивана" утвердилась в народном менталитете православного населения северо-восточной Болгарии. Здесь она ассоциировалась прежде всего с идеей освободительной миссии России. Имеется достаточно свидетельств современников о восторженном приеме местными жителями русских воинов в период компаний 1828 - 1829 и 1853 - 1854 гг., когда так или иначе всплывало имя "дядо Ивана". В качестве примера можно привести, в частности, реакцию на появление в 1854 г. русских войск жителя г. Тутракана Ил. Блыскова, записавшего в своих воспоминаниях: "Какая радость для болгарского населения, которое сегодня видит промеж себя русское воинство. То, что предсказывали наши отцы и деды по поводу Дядо Ивана, то, что мы считали сказкой, сном, сегодня это произошло на наших глазах... О, радость, радость" [14. С. 161 - 162].

Популярность в народе обобщенного образа России и русского царя естественным образом подготавливали почву для соответствующего восприятия реальных правителей Российской империи XVIII-XIX вв. Список открывает откровенно мифологизированный образ Петра I. Исторически это вполне объяснимо. Петр вел активнейшую борьбу с Портой, первым позволил себе заявления об освободительной миссии русского оружия на православном Востоке и начал поиски политических союзников среди подвластных туркам народов. Именно под его командованием русские армии впервые появились в непосредственной близости от Дуная (Прутский поход 1711 г.). Не удивительно, что его имя было воспето южными славянами в песнях

стр. 29

(знаменитая сербская песня, известная обычно под названием "Песнь похвальная царю Петру Московскому"), а его образ нашел отражение в болгарской книжности (повесть конца XVIII в. о Петре Буро) и в фольклоре, воплотившись в фигуру победоносного царя-"рибаря", что зафиксировано в "Памятниках" того же В. Качановского [1.С. 213 - 214].

Едва ли не меньшей популярностью пользовалась в Болгарии продолжательница дела Петра I императрица Екатерина II (в болгарском фольклоре обычно выступающая под именем царицы Катерины). Вот как, например, описывает отношение к ней в своем дневнике участник русско- турецкой кампании 1806 - 1812 гг. А. Г. Краснокутский [4. С. 71 - 72]. В 1808 г. по дороге в Стамбул ему довелось остановиться на отдых в крестьянском доме недалеко от г. Сливен. Каково же было его удивление, когда хозяин и члены его семьи, узнав на русских монетах изображение Екатерины II, принялись с восторгом покрывать его поцелуями. При этом они приговаривали, что давно слышали об этой великой государыне, которая хотела спасти их от жестокого ига.

Судя по многочисленным свидетельствам современников, большим уважением среди болгар пользовались также императоры Николай I и Александр II. Любовь простого народа к Николаю I, в годы правления которого Россия вела на Балканах целых две крупномасштабных войны (1828 - 1829, 1853 - 1854) была столь велика, что при жизни его имя превратилось в эпоним, образованный по аналогии с ранее известным - "дядо Никола". По воспоминаниям Л. Каравелова именно под таким наименованием фигура этого русского царя обычно присутствовала в рассказах его бабушки [2. С. 194].

В общем политическом контексте эпохи русско-турецких войн любовь простого народа к потенциальному царю-освободителю вполне объяснима. Но с точки зрения здравого смысла, особенно учитывая негативную реакцию местных властей, она была все же чрезмерна. В этой связи можно вспомнить, в частности, серию молебнов за здравие русского царя, прокатившуюся по болгарским землям в 1867 г. в связи с покушением на Александра II, которые сопровождались публичным всплеском антитурецких настроений. По этому поводу местные корреспонденты сообщали, что после церковной службы болгарские дети в экзальтации бегали по улице, крича: "Боже, дай здравие царю Александру и убий всех его врагов" [15. С. 270]. Ответная реакция турецкой администрации являлась крайне болезненной: было организовано специальное расследование с целью выявления организаторов акции и установления перечня церквей, в которых она проводилась.

Обычай болгар хранить в закрытых киотах наравне с иконами портреты русских царей также вряд ли можно назвать тривиальным явлением. В наиболее развернутом виде этот обычай был описан в 1870-е годы в записках В. В. Крестовского (сцена в доме торговца В. Павурджиева). Особо стоит лишь подчеркнуть, что по данным его информатора эта практика имела общераспространенный характер [4. С. 374]. В более ранний период (1850-е годы) упоминание о присутствии в домах изображений русских царей встречается, в частности, в корреспонденции Д. Миладинова [16. С. 54].

Если попытаться оценить в целом значение описанного феномена общественного сознания, необходимо особо подчеркнуть, что, несмотря на его относительно скромное место в общей системе менталитета болгар, оно далеко выходит за рамки собственно культурной сферы. Безусловно, в данном случае мы имеем дело с типичным мифом, имеющим, мягко говоря, весьма отдаленное отношение к реалиям политической жизни. Однако сам факт появления идеи династических контаминации, хождение в среде болгар смутных фантазий на эту тему таил в себе политический заряд огромной силы. Эти фантазии порождали и поддерживали популярность в народе пророссийских настроений, совсем не лишних для русской армии в эпоху нескончаемых войн с Турцией. Они же априорно и безоговорочно закрепляли за русским царем образ бескорыстного освободителя. Более того, можно даже предположить, что благодаря наличию данного феномена общественное мнение широких

стр. 30

народных масс болгар было к 1878 г. фактически подготовлено к принятию любого из представителей русского императорского дома в качестве "своего" законного государя. В отличие от всех вариантов с "чужими" европейскими принцами этот претендент показался бы народу не только наиболее естественным и логичным. В анналах народной памяти этому выбору очень быстро было бы найдено обильное информационное обеспечение в виде многочисленных сказаний, пророчеств, легенд, предзнаменований и т.д. Поэтому коронация болгарского царя русского происхождения была бы воспринята широкими слоями народа, скорее всего, не в политическом, а в эпическом контексте - как предсказанное исстари долгожданное возвращение на родину законного государя. Можно только догадываться, каков был бы "рейтинг" у такого правителя.

Однако история не признает сослагательного наклонения. Насколько известно, подобный вариант развития событий всерьез даже не рассматривался. Скорее всего, об описанном феномене общественного сознания ни в России, ни в Европе просто не знали. Ускользнул он, по всей видимости, даже от внимания современников-славянофилов. Между тем, после войны 1877 - 1878 гг., когда встала проблема возрождения болгарской правящей династии, данный фактор при его должной подаче в печати и апеллировании к мнению народа мог бы стать серьезным козырем в политике России на Балканах.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Качановский В. Памятники болгарского народного творчества. СПб., 1882., Вып.1: Сборник западноболгарских песен.

2. Каравелов Л. Избрани произведения. София,1954. Т. 1.

3. Каравелов Л. Записки за България и за българите // Възрожденски пътеписи. София, 1969.

4. Руски пътеписи за българските земи XVII-XIX в. София, 1986.

5. Муравьев А. Н. Сношения России с Востоком по делам церквы. СПб, 1885. Т. 1.

6. Снегаров И. Културни и политически връзки между България и Русия през XVI-XVIII в. София, 1953.

7. Златарски В. Български въстания и опити за въстания до средата на XIX в. // България 1000 години. 927 - 1927. София, 1930. Т. 1.

8. Каптерев Н. Ф. Характер отношения России к православному Востоку в XVI-XVII столетиях. М., 1885.

9. Мутафчиева В. Предсказанията за края на Османската империя (към въпроса за руско-балканските културни връзки през XIX в.) // Studia balkanica. 8. Балкански културни и литературни връзки. София, 1974.

10. Порфирий Успенский, архим. Первое путешествие в Афонские монастыри и скиты в 1845 г. Киев, 1877 - 1880. Ч. 1.

11. Трифонов И. Историческо обяснение на вярата в "Дядо Ивана" (Русия) у българския народ // Библиотека на Славянска беседа. 1908. Т. 1.

12. Макарова И. Ф. Русские подданные турецкого султана // Славяноведение. 2003. N 1.

13. Романска Ц. Фолклор на русите некрасовци от с. Казашко, Варненско. София. 1959; Критска-Иванова Е. Ф. Типология и эволюция свадебного обряда и фольклора в Болгарии (села Татарица и Казашко) // Русские: семейный и общественный быт. М., 1989; Кауфман Н. Песни на казаците некрасовци от България // Българска музика. 1963. N 5.

14. Блъсков Ил. Петдесет годишнината от русско-турска война в 1854 г., наречена Кримска от мойте лични наблюдения // Славянски глас. 1905. N 4.

15. Публицистика на Любен Каравелов (1860 - 1869). Статии, дописки, писма. София, 1957.

16. Братя Миладинови. Преписка. София, 1964.

Постоянный адрес данной публикации: